Пауль Шефер Шнайдер родился в Германии в 1921 году. Как водится, был членом Гитлерюгенда, а затем попал на фронт. Тут ему повезло первый раз в жизни. Попал он на западный фронт и служил ефрейтором санитарного батальона. По его собственным рассказам, на войне он был ранен и лишился глаза. Однако, это ложь. Глаза он действительно лишился, но виной тому стала вилка.

По первой версии Пауль действительно получил ранение на фронте. дело в том, что он был скрытым гомосексуалистом, и когда решил подомогаться до сослуживца, тот выбрал вилку, но ткнул ей в Пауля. По второй версии, которую он позже рассказывал сам, когда обман с фронтовым ранением всплыл наружу, он в детстве пытался завязать шнурки с помощью вилки и она выскочила и попала ему в глаз. В какую версию верить, решать читателю, ведь живых свидетелей этой истории уже нет.

Поскольку он был санитаром, да ещё и на западном фронте, после войны Пауль остался на свободе, и стал священником. Хотел изгонять писей демонов из маленьких мальчиков. Однако, после первых же жалоб на него, коллеги-священники его побили, лишили сана и прогнали из церкви.

Однако у него осталась ряса и большие кресты. И тогда он примерил на себя роль странствующего священника. Приходил в маленькие городки, проповедовал, находил маленьких мальчиков, жалил их своим немецким жалом, и сбегал в следующий городок, когда местные хотели дать ему звезды с неба.

Однажды, скрываясь в лесу, он родил хитрый план, о том, что в лесу к нему пришел Иисус, который тоже там что-то забыл, и велел ему создать коммуну истинных христиан, ведь скоро конец света и спасутся только они.

Несмотря на свои наклонности, Пауль Шефер был весьма харизматичным мужиком. Поэтому за ним пошли люди. Так зародилась его секта, которая маскировалась под христианский кружок.

Ещё в германии сектанты основали сиротский приют, куда попадали дети, потерявшие родителей во время войны. Однако долго счастье Шефера не длилось, немецкие детишки быстро обвинили его в педофилии. Чтобы избежать ареста, Шефер с последователями двинулся в восточную Европу. но немецкой секте там были не рады.

Среди симпатизировавших проповеднику Шеферу оказался посол Германии в Чили. Он помог секте за бесценок приобрести довольно большой кусок земли и секта свалила в Латинскую америку.

В 1961 году Шефер вместе с 300 последователями прибыл в Чили. Немцы быстро организовали на принаддлежащей им земле процветающую ферму. И назвали её "Колония Достоинства". Ну а поскольку в Чили испаноязычное население, для местных она называлась "Колония Дигнидад".

Вскоре шефер убедил оставшихся в Германии сектантов в том, что СССР со дня на день займёт всю Германию, и это обязательно приведёт к началу ядерной войны Союза со Штатами. Так ему Лесной ИИсус сказал. Задолго до появления ИИ, заметьте! Мол всё северное полушарие вымрет под пеплом ядерной войны, поэтому выживут только те, кто в южном полушарии. Сектанты поверили и несколько тысяч немцев мигрировали в колонию-секту.

Работая по 16 часов в день, дотошные немцы быстро построили общинные дома, мастерские, больницу, школу и хорошие дороги. Чилийцы живущие окрест вообще охуели. Работать они не любили, а любили бухать и ничего не делать. Поэтому колония сектантов им показалась настоящим чудом.

Сам Шефер, конечно же нихуя не работал, пока его паства трудилась до седьмого пота, он скакал вокруг на лошадке с мегафоном и давал всем ценные указания. Такой уж был он человек.

Коммуна сектантов быстро стала процветать. Шефер регулярно раздавал еду чилийским семьям и расширил больницу, чтобы оказывать тем медицинскую помощь, потому что в округе на 50 км были только бедные деревни и никакой инфраструктуры. Местные чуть ли не боготворили немецкого пророка Судного Дня.

Чилийцы часто приводили в больницу своих детей, но некоторых из них(симпатичных мальчиков) сектанты не отдавали назад, под предлогом, что местные о них хуево заботятся.

А теперь немножко про уклад жизни в колонии.

Шефер запрещал всем шпехаться, ибо шпехаться - это грех. Женщины жили в одном доме, мужчины в другом. Девочки - в третьем, мальчики - в четвертом. Детей воспитывали старые тётки. Виделись мужчины и женщины только на работах.

Много внимания Шехер уделял и мастурбации. Если мужчину ловили на душении удава, дергании пиструнчика, зиговании маленьким Адольфом, то ему ночью привязывали к пинусу специальное устройство. Если красный адольф поднимал голову, устройство ебашило током. Помимо этого всем мужикам в еду тайком подсыпали бром и аналоги, чтобы пиструнчики лежали и не думали подниматься. Но работало это не идеально.

Разумеется всё это не касалось самого Пророка. Шефер часто забирал одного или нескольких мальчиков из детских бараков, чтобы их "искупать", а ещё у него была привелигированная каста пацанов - их он называл "спринтеры". В рамках привелегий им разрешалось ночевать не в детских бараках, а в покоях Шефера.

Самое смешное, что часто растленные пацанята ревновали друг друга к пророку, и доходило до пиздиловок. Шефер это упорядочил, и часто организовывал между ревнивыми пидорками боксерские поединки за которыми наблюдала вся коммуна.

Самое страшное, что мир обо всем этом узнал довольно скоро. Но нихуя сделать не получилось.

Жил был в колонии молодой парнишка Вольфганг перевезенный в Дигнидад еще пиздюком. Ему понравилась одна из девушек, и несмотря на то, что общение и разговоры с противоположным полом были запрещены, они посмели поулыбаться друг друг во время работ. Поскольку в секте все стучали друг на друга, Вольфганга сдали Шеферу молодые спринтеры-пидорки, и его начали чморить и избивать. Парнишка охуел и ночью сбежал из колонии. Его укрыла чилийская семья, однако, когда Шефер объявил большую денежную награду за сдачу беглеца, чилийцы его продали.

Дальше начался ад. Вольфганга кололи психотропами, пиздили и пытали электричеством. Издевательствам и травле подверглись так же девушка и её родители. Вольфганг каким-то чудом умудрился снова сбежать, добраться до немецкого посольства, а посол достучался до чилийского суда. Был выдан ордер на арест Шефера. Но пророка любили бедные чилийцы из окрестностей колонии и они чуть ли не бунт устроили, не пуская копов арестовать ублюдка. Суду пришлось отозвать ордер на арест. Тогда Шефер сам обратился в суд обвив Вольфганга в краже лошади, мужеложестве и том что он избил любимого спринтера пророка.

Но Чили не без добрых людей и Вольфгангу помогли добраться до соседней Аргентины, откуда нет выдачи преступников в Чили, а после он съебал в Германию. Так мир впервые узнал о том, что творилось в "Колонии Достоинства".

Когда в Чили к власти пришли коммунисты Шефер напряг булки. Дело в том, что Лесной ИИсус сообщил Шеферу, что коммунисты - это сатанисты и с ними надо бороться. Тогда Шефер окольными путями приобрел один пулемет, старый, ржавый и неспособный стрелять и такой же пистолет. Прикол в том, что колония свободно могла скупать станки для металообработки. сектанты разобрали оружие на детали и поштучно их воспроизвели нахуярив аж 50 работоспособных пулеметов и охулион пистолетов. Коммунисты вначале хотели раскулачить немецкое ранчо, но увидев как хорошо вооружены сектанты - решили колонию не трогать.

А дальше случился пиздец по имени Пиночет. Пиночет подружился с Шефером.

Колонию стали использовать как место для ссылки и пыток над неугодными режиму. В колонии были вырыты секретные подземные тюрьмы и пыточные. Стоит отметить, что казнями неугодных занимались не сами сектанты, а люди Пиночета. Однако сектанты широко привлекались для рытья могил для неугодных и иногда хоронили десятки людей за ночь.

За то что Шефер превратил свою секту в обслугу конц-лагеря Пиночет разрешил ему добычу полезных ископаемых в окрестностях Дигнидада. Это ещё больше обогатило сектантов.

Пиночет правил 17 лет и все это время Шефер как в масле катался. Обмазанный маслом по жопам молодых мальчиков.

Однако всё плохое тоже иногда заканчивается, и когда Пиночет потерял власть, Шефера попробовали взять за яйки. По финансовым обвинениям. По документам колония была благотворительной организацией, однако уже давно ни копейки не тратила на благотворительность, за исключением содержания больнички для местных.

Шефер не растерялся и снова вывел местных на митинги против закрытия колонии. Власть снова отступила.

Однако, поскольку в колонии был запрещен секас этот ваш, пиздюшата там закончились, потому как выросли. Шефер решил устроить школу и молодежный центр для чилийцев. Забирал туда на обучение мальчиков из небогатых семей и делал с ними всё то же самое, что ранее делал преимущественно с немецкими пиздюками.

Только вот если немцы преимущественно не знали испанского и бежать им было некуда, то чилийцы были на своей земле. Вскоре в прессу обратилась мама одного из пиздюшат. 12летний мальчик отправил ей письмо, в котором говорилось, что Шефер его изнасиловал и насилует других детей.

Чуть позже из колонии сбежали два парня - чилиец и немец, они сами пришли к прессе и рассказали о старом педофиле, который выбрал и вилку и в жопу, выдумал лесного ИИсуса и вообще творит хуйню. Пресса раздула скандал и власти чили решили взять ублюдка за мягкие ткани в очередной раз. Только сейчас всё было серьёзно.

Шефер присел на очко, собрал самых верных сектоидов, чемоданы с баксами и сам сбежал в Аргентину где несколько лет умело скрывался. Нашли его не спецслужбы, а журналистка, которая и слила мудака властям. Власти Аргентины разрешили спецназу Чили провести операцию на своей территории и старика взяли за булки и набутылили. Возможно ему даже понравилось.

С 1961ого по 1997 Шефер был единоличным правителем своей секты-колонии, ебал мальчиков, пытал людей и наслаждался жизнью. Потом он до 2005ого жил в Аргентине ни в чем себе не отказывая. А помер в 2010ом в тюремном госпитале.

Про его колонию снято два фильма и один мультик. В одном из фильмов даже Гермиона сыграла.

В общем, история довольно мерзкая и страшная.

Самый прикол в том, что чилийцы превратили колонию в туристический объект, несмотря на то, что на её территории до сих пор находят братские могилы. Руководят туристическим немецким ранчо бывшие высокопоставленные сектанты и делают это вполне легально.

Надеюсь, вам понравился рассказ об очередной отбитой секте.
П.С. События 20ого века в пруфах не нуждаются по правилам Пикабу. Но вот пруфы на арест Шефера в 21ом веке:

Должен сказать, что это лишь часть мира DDG, поэтому некоторые вещи вне контекста могут быть не так понятны. Приятного чтения❤️

Холодный ветер, пропитанный солью и гнилью, рвал с губ проклятия, которые Тео Отис Даттон не решался выкрикнуть. Его пальцы вцепились в скрипучую перилу парома, пока тот пробирался сквозь серую пелену тумана, окутавшего залив. Где-то в этой молочной пустоте, как утверждал картограф-пьяница, в порту города столиц должен был находиться Порт Мыс — последний оплот человечества на краю океанской пустыни. Тео всегда любил океан, человек голубой крови с разбитыми надеждами на что-то большее. Как он сам говорил: «мир расколдован и не осталось красок». Он видел в этом месте последний шанс. Шанс доказать, что его безумные теории о «голосах глубин» не бред изгнанного из академии. И вот они подплывали к месту. Порт Мыс не умер. Он гнил заживо.

Первым, кто встретил Тео, стал старик с лицом, напоминающим высохший коралл. Его кожа была покрыта чешуйчатыми пятнами, а глаза — мутными, как вода в луже после отлива. 

— Уходите, — прошипел он, даже не спросив имени. — Здесь нечего искать, кроме смерти.

Но Тео уже видел их. На пляже, куда волны выбросили груду изуродованной плоти. Киты. Три горбатых исполина, раздутых от разложения, лежали на камнях. Однако не запах, вонзавшийся в мозг как ржавый гвоздь, заставил Тео упасть на колени. А их глаза. 

Огромные человеческие глаза, застывшие в ужасе, смотрели на него из черепов морских гигантов. Зрачки сузились, будто в момент смерти киты увидели солнце. Но солнца здесь не было. Только вечный полумрак, пронзаемый рёвом волн. 

— Мутации, — пробормотал Тео, доставая небольшую книжонку для записей. Его руки дрожали. — Чем они вызваны? Здесь ничего не производят такого, от чего отходы могли бы вызывать такие явления… 

Он подошёл ближе, преодолевая тошноту. Плавники. Нет, не плавники — руки?! Костяные пальцы, обтянутые синеватой кожей, торчали из боков одного из китов. А во рту… Тео замер. Во рту животного среди усов белели зубы. Человеческие зубы. 

Старик засмеялся за его спиной: сухой, трескучий звук, словно ломались рёбра. 

— Они пришли за нами, — проскрипел он. — *Он* разбудил их. Теперь и мы станем частью хора. 

Деревня отвергла Тео, как организм отторгает занозу. Рыбаки, чьи лица скрывали шрамы и обветренные бороды, отворачивались при его приближении. Женщины запирали детей в домах, где те плакали тонкими, странно мелодичными голосами. Даже воздух здесь был иным, густой, тяжёлый, пропитанный запахом йода и чего-то металлического, что щекотало нёбо. 

Единственным, кто согласился говорить, оказалась Лидия Морроу, хозяйка трактира «Королева Штиля». Её лицо, когда-то красивое, теперь напоминало маску из воска, оставленную у огня. 

— Вы напрасно приехали,  — сказала она, наливая ему виски, мутный, как вода из лужи. — Здесь нет ни науки, ни правды. Только Ныряльщик. 

— Ныряльщик? 

Женщина задула свечу, хотя за окном едва светало. 

— Так называли Его наши деды. Бог, что спит в чёрной купели, где нет ни дна, ни поверхности. Он создал китов раньше звёзд, чтобы они пели Ему. А потом… создал нас. 

Она наклонилась, и в её глазах вспыхнул огонёк безумия. 

— Но люди забыли своё место. Резали китов, резали братьев. Теперь Ныряльщик проснётся, чтобы исправить мир. Чтобы всё стало, как должно. 

Тео рассмеялся, нервно, надрывно. 

— Вы говорите, как суеверный ребёнок. Эти киты больны, их биология, их суть повреждена… 

— Уходите, — перебила она. — Пока Он не услышал ваш голос. 

Туман съел луну. Тео шёл по берегу, освещая путь фонарём, чей свет был сильно тусклым, наигранно тусклым. Волны лизали его ботинки, оставляя липкие следы. Не вода, словно смесь крови и какой то черной жижи . 

Он почти споткнулся о них. 

Во время отлива обнажилось дно: чёрный песок, усеянный кораллами, похожими на скрюченные пальцы. А среди них — камни. Нет, не камни. Мегалиты. Глыбы базальта, покрытые резьбой, которая могла быть старше нескольких веков. Но сюжеты… 

Тео провёл рукой по холодному камню. Резьба изображала существ: гибриды китов и людей. Сухопутные твари с плавниками вместо рук, их рты были раскрыты в беззвучном крике. Над ними возвышалось нечто, что Тео сначала принял за гору. Пока не увидел глаз. Десятки глаз, усеивающих «скалу», и пасть — лабиринт из костей, входом в который служили дыры в зубах. 

— Живой остров, — прошептал он. 

Ветер внезапно стих. Волны замолчали. И тогда Тео услышал это. 

Гудение. Низкое, вибрирующее в костях, исходящее отовсюду и ниоткуда. Оно напоминало песни горбатых китов, которые он слушал годами. Но внутри этого звука… были слова. 

«Thalasso… Phobos…»

Ноо’дан? Похоже, но нет. В голове крутилась лишь одна мысль: «этот язык был ещё до человеческого».

Тео побежал. Песок хлюпал под ногами, цепляясь за подошвы, как тысячи крошечных крючков. Он не обернулся, даже когда с моря донёсся плеск, тяжёлый, массивный, словно что-то огромное перевернулось в воде. 

Утро принесло тело. 

Молодой рыбак, Ян Мернхольд, лежал на камнях в двух милях от деревни. Его кожа была белой, как у рыбы-падали, а глаза… 

— Как у китов, — пробормотал Тео, закрыв лицо руками. 

Глазницы Яна пустовали. Но вокруг, на песке, валялись десятки глазных яблок, синих, с вертикальными зрачками. А на груди покойника сквозь разорванную рубаху виднелись жабры. Свежие окровавленные щели, которые судорожно сжимались, будто пытались вдохнуть. 

Старейшина деревни, человек по имени Эбенезер Киргх, ударил посохом о землю. 

— Он был первым, — сказал он. — Но не последним. Ныряльщик требует долг. 

Толпа завыла. И Тео понял, что это не плач. Это был *звук* — низкий, горловой стон, точь-в-точь как в китовые песни, которые он слушал в Мунплейде. 

В тот момент Тео Даттон осознал, что ошибался. 

Океан не молчал. Он смеялся. 

Воздух стал тягучим, как кишки, выброшенные на камни. Тео шёл по посёлку, где дома теперь дышали, стены вздымались и опадали, словно жабры. Окна скрипели, выдавливая из рам струйки чёрной слизи, которая пахла гниющими водорослями и памятью. 

У причала толпились «рыбаки». Их тела были перекручены: позвоночники выгнуты дугой, пальцы срослись в ласты, рты растянуты в вечных улыбках, полных игл-зубов. Они грузили на лодки свёртки, не ящики, а что-то мягкое, пульсирующее. Один из свёртков разорвался, и Тео увидел внутри ребёнка. Нет, личинку: тело, покрытое прозрачной плёнкой, с жабрами на шее и глазами, как у глубоководной рыбы. 

— Скоро отплывём, — заворчал мужчина с головой кашалота. Его язык, синий и раздвоенный, шлёпал по подбородку. — Ныряльщик ждёт хора. 

Тео попятился, натыкаясь на бочку. Внутри плавало лицо — Лидия Морроу. Её кожа слилась с деревом, глаза превратились в перламутровые пуговицы. 

— Не убежишь, — прошептали её губы, поросшие мшанкой. — Ты уже часть песни. 

Он побежал к скалам, туда, где неделю назад нашел мегалиты. Но берег исчез. 

Море отступило. 

### **Дно Мира** 

Океан ушёл, обнажив дно на километры вглубь. Это не был песок или ил. Это была плоть. 

Серая, пульсирующая масса, испещрённая венами и язвами, простиралась до горизонта. Между жилами кишели существа, не рыбы, не люди, а нечто среднее: головастики с человеческими лицами, медузы с пальцами вместо щупалец, крабы, чьи панцири были усеяны зубами. Воздух дрожал от их голосов, визгливых, сливающихся в единый молитвенный гул. 

А в центре, на месте подводной пропасти, возвышался Он. 

Живой остров. Нет, бог. 

Его тело, покрытое коралловыми лесами и обломками кораблей, дышало. Каждый вдох поднимал волны плоти, обнажая рёбра из мачт, желудок — пещеру, полную светящихся рыб-фонарей. Глаза, их были сотни, смотрели сразу во все стороны. А пасть… Пасть была бездной внутри бездны. Воронка из костей, где кружились стаи птиц с деформированными человеческими руками вместо крыльев. 

Тео упал на колени. Его глаза болели, будто горели, ощущение, что кто-то водил по ним раскалённым штопором. 

— Что ты хочешь?! — закричал он в пустоту. 

И ответ был.

Тени вышли из плоти. Не тени — люди. Вернее, то, во что превратились жители Порта Мыс. 

Они еле перемещались, суша уже не была им домом, суставы вывернуты. Кожа отслаивалась лоскутами, обнажая перламутр под ней. Глаз не было. Только рты — чёрные дыры, из которых лились звуки. Их звуки. 

«Thalasso… Phobos… Anemos…» 

Старик Стокс шёл впереди, его тело вросло в гигантский плавник, как в инвалидную коляску. За ним волокли сеть, в которой билось что-то большое, живое… 

Кит. 

Но не мутант. Нет. Чистый, величественный горбач, чьи глаза сияли разумом и скорбью. В них Тео увидел то, что убило его научную уверенность: личность. 

— Мы отдаём долг! — проревел Стокс, и его голос раздробился на эхо, ударившее, Тео в грудь. 

Рыбаки-мутанты бросили кита в пасть Ныряльщика. 

Существо вздрогнуло. Кости захрустели, плоть забилась. И тогда… 

Остров запел. 

Звук разорвал небо. 

Это была не музыка. Это был Большой Взрыв, распустившийся цветком из криков, стонов, шепота миллионов существ. Тео закричал, но его голос растворился в хоре. 

Кожа на руках пузырилась. Ногти отпадали, заменяясь перепонками. В висках забился новый ритм — древний, приливной. 

Ныряльщик повернул к нему «лицо». Вернее то, что Тео мозгом, ещё человеческим, пытался назвать лицом. 

«Ты слышишь?» 

Голос. Не звук. *Знание*, вложенное прямо в череп. 

— Нет… — Тео сжал голову руками, чувствуя, как череп трещит по швам. — Не твой.

«Ты давно мой. С тех пор, как услышал первый зов. Ты искал Меня — и Я нашёл тебя». 

Воспоминания хлынули, как прибой. Поместье. Путь к порту. Первое звучание китовых песен, которые не сводили с ума, они звали. Коллеги и братья, смеявшиеся над ним, дружище Пауль, предложивший выбраться в Мунплейд. А потом… одиночество. Жажда доказать, что океан скрывает нечто большее.

— Я не хотел этого! — выл Тео, падая на плоть-песок. 

«Хотел. Ты мечтал. Вот он — твой выбор: бежать и сдохнуть человеком или петь»

Тео поднял голову. Его отражение в луже крови показало правду: глаза стали полностью чёрными, а во рту блестели костяные пластины, как у кита. 

Рыбаки начали танцевать. Их тела ломались, перестраиваясь под напором песни. 

— Пора, — сказал Стокс. Его тело расползалось, как мокрый песок, обнажая змеящийся скелет из хрящей. — Великий Отлив забирает всё. 

Море вернулось. 

Но это было не море. Это был Ныряльщик, раскрывший пасть. Вода встала стеной в милю высотой, чёрная, кишащая тенями. В ней плавали лица: дети, киты, матросы с кораблей, исчезнувших века назад. 

Тео побежал. Не от него, но к нему. Его ноги, почти не чувствуя земли, несли его в эпицентр кошмара. Разум цеплялся за обрывки человечности: 

Имя. Тео Отис Даттон. Феодал. Графство Илли.

Он повторял: Имя. Тео Отис Даттон. Феодал. Графство Илли.

Родился в.… а когда это было?

Память таяла, как лёд в пасти. 

Он взобрался на утёс — последний клочок твёрдой земли. Внизу бушевала стена воды. Внутри неё, как сердце в грудной клетке, пульсировал Ныряльщик. 

— Я не буду твоим голосом! — закричал Тео. 

В голове раздалось: «Ты уже». 

Первый удар волны смыл посёлок. Второй — скалы. Третий… 

Тео ощутил, как тело рвётся на части. Кожа слезла, как перчатка, обнажив синеватую плоть. Позвоночник вытянулся, рёбра сломались, чтобы дать место жабрам. Боль была благодатью. 

В голове не раздавался голос, ничего не было, лишь мысль: «тебе досталась особая роль», и Тео знал, что эта мысль ему не принадлежит.

Когда вода накрыла его, он понял. 

Песню. 

### **Эпилог: Человек, который стал Приливом** 

Где-то на бывшем берегу, теперь покрытом ковром из моллюсков и костей, лежат останки той книги для записей, они почти сгнили, но она ещё хранит голос: 

«…Если вы это слышите, бегите. Он не злой. Он… голодный. И теперь у Него есть я. Мы будем петь, пока последний остров не утонет, пока каждый человек не вспомнит, что у него в жилах течёт солёная кровь. Мы…»

Запись обрывается. 

Но, если прислушаться к шуму волн, можно услышать продолжение. 

Два голоса, человеческий и нечто большее, сливаются в дуэте. 

А вдали, на горизонте, спина Ныряльщика мерцает, как мираж. 

Он ждёт. 

Всего лишь ждёт.