Союз нерушимый • История СССР

Сталин - слишком сложная и многогранная личность, чтобы можно было объять ее в одном посте. Поэтому я буду разбирать отдельные его грани, а в конце будет пост с синтезом.

Сталин и религия - сюжет, в котором радикальное богоборчество первых десятилетий советской власти сменилось избирательным и прагматичным восстановлением религиозных институтов в годы войны, причём эта перемена была не идеологическим перерождением, а точным расчётом: государство возвращало религии ровно столько пространства, сколько требовалось для решения конкретных политических задач.

Антирелигиозная политика 1920-1930-х годов опиралась на марксистское понимание религии как формы ложного сознания, обслуживающей интересы господствующих классов, и сочеталась с практической задачей разрушения альтернативного по отношению к партии источника авторитета и лояльности населения. Русская православная церковь как крупнейшая и наиболее институционально мощная конфессия страны подверглась наиболее систематическому давлению: массовое закрытие и снос храмов, конфискация церковного имущества, кампании Союза воинствующих безбожников, направленные на искоренение религиозности в массовом сознании через пропаганду и образование. К концу 1930-х годов церковная организация была фактически разгромлена - действующих храмов и священнослужителей оставалось ничтожно мало по сравнению с дореволюционным временем, патриарший престол после смерти патриарха Тихона долгие годы оставался не замещён.

Ислам и иудаизм, а также другие конфессии подвергались сходному давлению, хотя и с собственной спецификой. Мечети закрывались и разрушались по той же логике, что и православные храмы, медресе и шариатские суды были ликвидированы, а в Центральной Азии антирелигиозная кампания накладывалась на более широкую политику культурной революции, включавшую борьбу с традиционными социальными институтами, замену арабской письменности на латиницу, а затем на кириллицу. Иудейские религиозные общины столкнулись с закрытием синагог и ликвидацией традиционного религиозного образования, хотя государственный антисемитизм как отдельное явление, направленное против евреев именно по национальному, а не религиозному признаку, развернётся в более выраженной форме позже, в послевоенные годы.

Буддизм, исповедуемый бурятами, калмыками и тувинцами, пережил особенно методичное разрушение институциональной базы. С 1929 года в Калмыкии и Бурятии начались высылки высших лам, закрытие духовных академий и аресты преподавателей и учеников; к ноябрю 1938 года репрессиям подверглись, по разным оценкам, от полутора до пятнадцати тысяч представителей буддийского духовенства, а к 1940-1941 годам в стране не осталось ни одного действующего дацана - буддизм как институционализированная религия был фактически уничтожен раньше и полнее, чем православие, отчасти из-за дополнительного подозрения властей в связях бурятского и калмыцкого духовенства с заграницей, прежде всего с Тибетом и Монголией. Частичное возрождение наступило позже, чем для православия, и по отдельному политическому поводу: в 1945 году, уже после разгрома Германии, ламы обратились к Сталину с просьбой разрешить восстановление дацанов, и согласие было дано на фоне войны с Японией - открытие Иволгинского и Агинского дацанов в 1945-1946 годах решало внешнеполитическую задачу, демонстрируя лояльность буддийского населения восточных регионов и создавая образ религиозной терпимости СССР по отношению к Азии, где Москва рассчитывала на политическое влияние после победы над Японией. Сам формат возрождения остался предельно ограниченным и показным: открыты были только два монастыря под плотным контролем спецслужб, и власти соглашались терпеть буддизм лишь у бурят, калмыков и тувинцев по национальному признаку, тогда как буддисты других национальностей оставались на нелегальном положении вплоть до конца 1980-х годов.

Нападение Германии в 1941 году качественно изменило расчёт советского руководства в отношении религии в целом. Война требовала максимальной консолидации населения вокруг государства, а пропагандистский язык классовой борьбы оказался недостаточным для мобилизации в условиях, когда речь шла о защите самой страны, а не о продолжении революционного проекта. Сталин обратился к патриотической риторике, апеллировавшей к дореволюционной истории и национальным символам, и в этом контексте религия - прежде всего православие как конфессия, исторически наиболее тесно связанная с русской национальной идентичностью, - превратилась из идеологического противника в потенциальный ресурс мобилизации.

Поворот был оформлен предельно прагматично. В 1943 году Сталин лично встретился с уцелевшими митрополитами и санкционировал избрание патриарха - впервые с 1925 года церковь получила легитимного главу, был учреждён Совет по делам Русской православной церкви, контролировавший отношения между государством и церковной организацией, начали открываться храмы и духовные учебные заведения. Это не было возвращением к дореволюционному статусу церкви и не означало отказа от атеистической идеологии как таковой - церковь оставалась под плотным государственным контролем, число открытых приходов было несопоставимо с дореволюционным, антирелигиозная пропаганда не была официально свёрнута как направление работы. Но церковная иерархия получила возможность легального существования и даже определённую публичную видимость в обмен на демонстративную лояльность государству - патриарх и духовенство призывали верующих к патриотическому единству, к поддержке армии, к пожертвованиям в фонд обороны.

Схожая, хотя и менее заметная логика применялась и к другим конфессиям: на отдельных направлениях войны власти допускали некоторое смягчение давления на ислам в регионах с мусульманским населением, рассматривая лояльность местного духовенства как фактор, способный повлиять на настроения призывников и тыла. Общий принцип оставался неизменным для всех конфессий: религиозные институты получали ограниченное пространство для существования в силу их потенциальной полезности для конкретной военно-политической задачи момента.

После войны эта логика частичного допуска сохранилась в урезанном виде, отражая ту же прагматичную расчётливость. Полного возвращения к довоенному уровню репрессий против религии не произошло - церковь продолжала существовать в качестве контролируемого, но легального института, что было удобно государству и во внешнеполитическом отношении, позволяя демонстрировать западным союзникам и через них мировому общественному мнению образ Советского Союза, не воюющего с религией как таковой. Одновременно никакого реального расширения свободы вероисповедания не предполагалось: контроль через специально созданные государственные органы, ограничения на религиозное образование, периодические локальные кампании против отдельных конфессий или конкретных священнослужителей продолжались в зависимости от текущих политических нужд.

Этот цикл - от тотального подавления к избирательному допуску и обратно к контролируемому полуразрешению - демонстрирует ту же черту сталинского управления, что прослеживается и в других сферах: религия, как и культура, как и национальный вопрос, рассматривалась не через призму последовательной идеологической доктрины, применяемой неизменно во все периоды, а через призму конкретной политической полезности в конкретный исторический момент. Богоборчество 1920-1930-х годов и частичная реабилитация религиозных институтов в годы войны не были противоречием в сталинской политике, они были двумя проявлениями одной и той же логики, в которой религиозные институты ценились или уничтожались исключительно в зависимости от того, что было нужно государству здесь и сейчас.

Сколько может стоить такой пистолетик из советских времён? Раньше такие пистолеты по 50 копеек продавали, а сейчас?

Сталин - слишком сложная и многогранная личность, чтобы можно было объять ее в одном посте. Поэтому я буду разбирать отдельные его грани, а в конце будет пост с синтезом.

Сталин как куратор культуры и искусства - фигура, в которой государственная поддержка массового культурного подъёма сочеталась с жёстким идеологическим контролем, причём оба эти процесса шли параллельно и были частью одной и той же политики, а не противоречили друг другу так однозначно, как может показаться при взгляде только на репрессивную сторону вопроса.

Масштаб культурных преобразований этого периода был реальным и измеримым, хотя начался он не со Сталина. Кампания по ликвидации безграмотности - ликбез - была запущена декретом советского правительства ещё в 1919 году, в ленинский период, и уже к переписи 1926 года грамотность в стране выросла до 40-57 процентов в зависимости от методики подсчёта по сравнению с примерно 30-35 процентами накануне революции. Сталинский период унаследовал эту кампанию и довёл её до завершения: к переписи 1939 года грамотность достигла почти 90 процентов, а к началу 1940-х задача в основном считалась решённой. В 1930 году было введено обязательное всеобщее начальное образование, во вторую пятилетку развернулось масштабное школьное строительство, позже было введено и обязательное семилетнее образование. Для народов окраин, ранее не имевших письменности, создавались национальные алфавиты в рамках программы коренизации. Параллельно создавалась система рабфаков, открывавшая рабочим путь к высшему образованию, и сеть технического образования, обслуживавшая нужды индустриализации. Этот подъём не был побочным продуктом политики - формирование массово грамотного, технически образованного населения было необходимым условием самой индустриализации, и государство вкладывало в завершение этой задачи значительные ресурсы.

Та же логика государственного покровительства распространялась на профессиональное искусство, причём не только в виде ограничений, но и в виде реальной материальной поддержки. Союзы писателей, художников, композиторов, оформившиеся в 1930-е годы, давали входящим в них творческим работникам стабильный доход, доступ к домам творчества, издательским мощностям, заказам - то, чего не было ни в дореволюционной России, ни в большинстве капиталистических стран, где художник зависел от рынка и частного покровителя. Этот же период дал советской культуре произведения, признанные классикой вне зависимости от политической оценки эпохи: симфонии Шостаковича, романы Шолохова, фильмы Эйзенштейна. Существование жёсткой цензуры не означало автоматического творческого бесплодия - многие художники находили внутри предписанных рамок социалистического реализма пространство для подлинного мастерства, и сам метод, утверждённый на Первом съезде советских писателей в 1934 году как обязательный, требовал не примитивности, а сочетания идейности с высоким художественным качеством, на котором государство искренне настаивало, инвестируя в подготовку профессиональных кадров через консерватории, художественные институты, литературные курсы.

Вместе с этим реальным расширением доступа к культуре и образованию существовала и другая сторона той же политики - личное участие Сталина в определении содержания культурной продукции, выходившее далеко за рамки общего идеологического руководства. Он лично редактировал литературные тексты, кинематографические сценарии, школьные учебники истории, вникая в конкретные формулировки и трактовки. Известны эпизоды его прямого участия в работе над фильмами - просмотры готовых картин в Кремле перед прокатом, замечания, после которых режиссёры пересматривали отдельные эпизоды. Эйзенштейн столкнулся с запретом второй серии «Ивана Грозного» именно потому, что психологически сложная трактовка опричнины прочитывалась как нежелательная параллель с современностью, и фильм пролежал на полке до конца 1950-х годов.

Отношения с интеллигенцией строились по принципу избирательного покровительства, создававшего постоянную атмосферу неопределённости рядом с реальными карьерными возможностями. Горький был возвращён из эмиграции и превращён в символ советской литературы, Шолохов пользовался личным расположением вождя. Другие подвергались публичной критике или прямым репрессиям - судьба Мандельштама после эпиграммы на Сталина показывает, насколько непропорциональными могли быть последствия художественного высказывания против власти. Кампания против формализма в музыке конца 1940-х годов, затронувшая Шостаковича и Прокофьева, демонстрирует, что даже признанные мастера не были защищены от идеологического давления, если их работа на определённом этапе расходилась с требованием доступности и народности.

Совокупная картина этой культурной политики сложнее, чем простая оппозиция подавления и свободы. Государство одновременно продолжало и завершало начатое ещё при Ленине масштабное расширение доступа к образованию и профессиональной творческой карьере для миллионов людей и устанавливало жёсткие, лично контролируемые границы того, что в рамках этих возможностей можно было создавать. Оба эти процесса исходили из одного и того же понимания культуры как инструмента государственного строительства - слишком важного, чтобы оставить его рынку или художнической автономии, и одновременно достаточно ценного, чтобы инвестировать в него по-настоящему серьёзные ресурсы. Именно эта двойственность, а не одна лишь репрессивная составляющая, определяет облик сталинской культурной политики и объясняет, почему её результаты не сводятся ни к чисто положительной, ни к чисто отрицательной оценке.

Когда-то, от родственников, которые в советское время жили в Узбекистане, у нас были две большие книги с узбекскими народными сказками.

В сети нашел обложку одной из них:

Кроме прочих, мне запомнилась одна сказка "Батрак и бай" про Алдара, сына вдовы. У вдовы было три сына, они пытались наняться в работники к баю. первых двух сыновей бай убил ударами за то, что они "не принесли в сите воды", а Алдар устроился, выполнил задание и отомстил за своих братьев.

С одной стороны, интересно читать как он издевается над баем "выполняя задания", так что с одной стороны он ему насолил, но при этом оказался прав, с другой, возникает ассоциация с людьми, которые не умеют общаться с нейронками, формулируют запрос некорректно и получают не то, что хотели.

Фото: meshok

Сказка: skazka.mifolog.ru

В старые времена близ Чиназа жила бедная вдова. Была она уже преклонных лет, а три сына ее - Ярмат, Шарип и Алдар - только подросли и еще никакому ремеслу не обучились.

Трудно приходилось старушке. Порой дома даже и куска хлеба нельзя было найти, хотя она от восхода до захода солнца, не разгибая спины, пряла пряжу из хлопка и продавала в базарные дни ткачам бязи.

Стала плохо видеть вдова, не могла больше прясть. Позвала тогда она старшего сына Ярмата и сказала ему:

- Сын мой, я слепну, а ты уже почти взрослый.. Теперь твой черед кормить семью. Иди-ка поработай.

Отвела старушка на следующее утро своего сына к чиназскому богатею Саттарбаю и договорилась с ним, чтобы он взял Ярмата в услужение.

- Э, бай Саттарбай, вот мой сынок,- сказала старушка,- стал он крепким парнем. Научите его пахать, сеять, урожай собирать и всему, что пожелаете. Будьте ему и отцом, и дядей, и хозяином. Мясо - ваше, кости - наши. А платить будете по справедливости.- Попрощалась вдова, поклонилась пониже и пошла себе домой, опираясь на свой старушечий посох.

- Ну, черная кость,- заговорил бай Саттарбай,- посмотрим, что ты можешь и чего не можешь?

Дал он Ярмату большое сито, в нем муку просеивают, и приказал:

- Сходи, наноси из реки воды.

Побежал Ярмат на реку, зачерпнул ситом воды, а она, конечно, в сите и не держится. Черпал, черпал, так воды не зачерпнул и пришел домой ни с чем.

- Где вода?-закричал бай.

- Разве тем, что вы мне дали, воду зачерпнешь?- сказал Ярмат.

- Ты что, еще спорить со мной, черная кость, смеешь!- разозлился бай Саттарбай, схватил кетмень и ударил Ярмата так, что тот тут же скончался.

Ничего не стоила в те страшные времена жизнь ничтожного бедняка, а потому бай Саттарбай даже особенно не огорчился. Отвез он на арбе тело несчастного Ярмата к его матери-вдове и сказал:

- Никуда не годный был работник твой сын. Поучил я его немного, да вот, видно, пришел его час. Как договорились, так я и сделал... Забирай, старуха, его кости.

Зарыдала безутешная вдова, закричала, застонала:

- Пойду к самому шаху жаловаться!

- Станет шах тебя, нищую старуху, слушать,- сказал бай Саттарбай,- прогонят тебя в три шеи из дворца, да еще о твою спину все палки переломают за назойливость. Лучше миром покончим, а из милости я возьму в услужение другого твоего сына.

Поплакала, поплакала старушка, но что поделаешь - с "господами богатства" разве поспоришь?- и согласилась отдать среднего сына Шарипа баю в услужение.

Посадил бай Саттарбай Шарипа на арбу и отвез к себе. Только приехали, бай и приказывает Шарипу:

- Принеси сейчас же воды!- и дал ему вместо ведра такое же сито, как раньше Ярмату.

Только Шариц не пошел на реку, а заявил баю:

- Ты что, надо мной издеваешься? Какой глупец воду в сите носит?- сказал так и швырнул сито под ноги баю.

Рассвирепел бай Саттарбай:

- Ах вот как, черная кость, ты еще спорить!- ударил кетменем беднягу Шарипа и убил.

Отвез убитого Шарипа бай Саттарбай и говорит безутешной старушке-вдове:

- Кричи не кричи, плачь не плачь, старая, горю не поможешь. Давай третьего сына.

Старушка-вдова плачет, слезами заливается.

- Нет, бай Саттарбай,- говорит,- у меня Алдар - последний сынок остался, лучше с голоду помру, а тебе, злодей, его на верную гибель не отдам.

Но тут вдруг заговорил младший сын вдовы Алдар:

- Отпусти меня, мать, к баю Саттарбаю. Надо же нам с ним рассчитаться за все его милости, что оказал он нашей семье.

- Молодец,- сказал бай,- вот ты, Алдар, словно поумнее будешь своих братьев.

Сели они на арбу и поехали.

По приезде домой бай Саттарбай первым же делом приказал Алдару:

- А ну, пошевеливайся, черная кость, притащи сейчас же воды, да поживей!

Сунул бай Алдару в руки то самое сито, из-за которого братья его жизнь потеряли, и вытолкал взашей из дому.

Алдар и спорить не стал. Забежал по пути на базар, попросил у жестянщика на подержание обыкновенный таз, положил в него сито, да так и принес баю Саттарбаю воды.

- Эге,- сказал бай, - да из тебя, черная кость, человек выйдет!

Стал работать Алдар в доме бая Саттарбая: двор прибирать, скотину кормить, землю пахать, поля поливать, да еще по ночам дом караулить. Не знал Алдар отдыха ни днем ни ночью. А бай Саттарбай только ходит да покрикивает: "Эй, черная кость, опять лодырничаешь!"

Вот раз собрался бай Саттарбай с женой, с чадами и домочадцами в гости в Ташкент. Оставил дома он Алдара и строго наказал ему:

- Эй, черная кость, сторожи дом! Да смотри, чтобы все было в порядке: двор прибери, подмети, чтобы блестел, скаковой конь чтобы из кормушки голову не поднимал, ворота чтобы наглухо были заперты, в комнате для гостей чтобы пылинки на штукатурке не осталось.

- Ладно,- сказал Алдар,- все сделаю, как приказываете, будьте спокойны!

Вернулся бай с семейством из гостей домой, хотел открыть ворота, ничего не получается. Стучался бай, стучался, Алдар выглянул из-за забора и смотрит.

- Эй, черная кость!- крикнул бай.- Почему ворота не открываешь, не видишь, кто приехал?

- Как не видеть,- отвечает Алдар. - Да только ворот теперь не открыть и через десять лет.

- Что ты болтаешь, дурак? Почему нельзя ворота открыть?

- Да вы же приказали их наглухо закрыть, чтобы никто не прошел. Вот я позади ворот новую стенку из кирпича и сложил.

Никуда не денешься - пришлось баю смолчать.

Вошел бай Саттарбай во двор через калитку и ахнул - земля вся была полита льняным маслом. Сколько было у бая в кладовой глиняных хумов с маслом, все до последней капли Алдар вылил во двор.

- Вай, какой убыток!-закричал бай.- Только сумасшедший мог погубить столько добра.

- Я исполнил только ваше поручение, господин бай. Вы же приказали мне, чтобы двор блестел. Вот он и блестит.

Ничего не поделаешь, пришлось баю смолчать. Вдруг видит он, что его любимый скаковой конь обезглавлен, а голова лежит в кормушке. Взвыл бай Саттарбай от ярости:

- Что ты наделал!

- Господин бай, вы же приказали, чтобы конь не поднимал голову из кормушки!

Никуда не денешься - пришлось снова баю промолчать.

Зашел он в комнату для гостей и от огорчения чуть не лишился разума. Оказывается, Алдар, чтобы не осталось на стенах ни пылинки, обломал всю дорогую алебастровую штукатурку с тонкой резьбой.

Застонал бай Саттарбай, схватился за голову и, не сказав Алдару ни слова, убежал на женскую половину дома.

Пришел бай к жене и говорит:

- Дело плохо, жена, этот батрак, черная кость, настоящий сумасшедший. Складывай вещи, придется убежать, а то как бы он нас всех не загубил.

Раскрыли они большие кожаные яхтаны и уложили в них все, что было поценнее, а затем вышли, крадучись, во двор, чтобы запрячь лошадь в арбу.

Алдару только это и надо было. Потихоньку забрался он в самый большой яхтан и притаился в нем.

Погрузили вещи бай с женой, сели на арбу и уехали, думая, что Алдар спит.

Бай Саттарбай все погонял лошадь и похвалялся:

- Хитрый Алдар, а я хитрее!

Всю ночь и день бай гнал лошадь и только к вечеру остановился на ночлег на самом берегу реки.

Стала тут байская жена охать и стонать:

- Хоть бы какого-нибудь слугу взяли, а то и костер разжигай, и ужин готовь.

- Пожалуйста, пожалуйста, хозяева дорогие,- сказал Алдар, вылезая из яхтана, и давай хлопотать по хозяйству. Бай и его жена только рот разинули. Сидят, молчат.

После ужина бай и его жена притворились спящими. В полночь они начали сговариваться:

- Как только Алдар, черная кость, заснет, столкнем его в воду.

Все слышал Алдар,и едва только бай и его жена задремали, тихонько встал, надел на себя байский халат, повязал голову байской чалмой и осторожно разбудил жену бая:

- Пора топить Алдара,- байским голосом прошептал Алдар.

Спросонья жена бая ничего не разобрала и помогла Алдару столкнуть в воду своего мужа.

Наутро жена бая проснулась, видит - Алдар ходит около арбы, и поразилась:

- Эй, черная кость, ты что, со дна реки выбрался? Мы же тебя утопили!

Тогда Алдар сказал:

- Вы, госпожа, не меня бросили в реку, а своими руками утопили мужа своего, бая Саттарбая. Теперь я с ним за все его милости и мне и моим братьям рассчитался.

Повернулся Алдар и пошел своей дорогой.

19 июня 1924 года родился советский и белорусский писатель Василь Быков, чье творчество, в большинстве, повести, действие которых происходит во время Великой Отечественной Войны. А скончался он 22 июня 2003 года. Между этими датами я хочу опубликовать очерк Эдвина Поляновского "Кто устоял в сей жизни трудной" опубликованный в "Известиях" №113 1 июля 2003 года.

Всевышний распорядился так, что бывший лейтенант Василь Быков, почти погибший на войне, но не погибший, всю свою жизнь посвятивший фронтовой прозе — ее еще называли «лейтенантской прозой», — скончался именно 22 июня, вечером. И опять было воскресенье, как тогда, в 1941-м.

Рукопожатие

1976 год. «Известия» опубликовали мой очерк «Свидетельница» ─ о старушке Огурцовой, точнее, о гибели в войну ее мужа и сына. Продолжение очерка («Имя на граните») ─ о ее полном одиночестве и нищете побоялись даже показывать главному редактору (фигуре, в ту пору зловещей).

1980 год. Главный редактор уехал в командировку, и в редакции решили рискнуть ─ опубликовали. Четыре года спустя!

Звонок ─ мне от заместителя главного. В ЦК, в агитпропе очень хвалили очерк. Кто? Сам Тяжельников. Еще звонок ─ от первого заместителя главного. Да, хвалили, приходи на планерку, будем обсуждать, хватит уже в кустах прятаться. Решили быть честными.

А через три дня вернулся главный. Куда-то съездил с утра, говорили ─ к Суслову. Вернулся, собрал заместителей, на столе лежал очерк, весь исчеркан. Когда главный бывал в ярости, он кричал и топал ногами. Как было в этот раз ─ не знаю, но заместители вышли подавленные.

В эти угрюмые дни мне пришла телеграмма из Минска. Отклик. «Это самая человечная публикация о бесчеловечности за последние десятилетия советской печати». Подпись: «Василь Быков».

Так мы познакомились.

Телеграмма была как награда, но я даже не мог показать ее в редакции: связанная с именем опального, гонимого писателя, она как бы подтверждала порочность, глубокую антисоветскость публикации.

Кстати. После публикации старушке Огурцовой назначили наконец пенсию, переселили из полуразвалившейся избы в хорошую квартиру. Опубликовали бы сразу ─ четыре года жила бы хорошо. А так ─ три месяца.

С Быковым мы сошлись. Когда я бывал в Минске, заходил к нему ─ довольно скромная, «непрестижная» квартира, далеко от центра. Случалось, он провожал меня на вокзал вместе с Николаем Матуковским, известинским собкором в Белоруссии. Нос его на воздухе краснел, казалось, ему зябко, хотя было тепло. Мы стояли у вагона, мимо проходили и пробегали люди с поклажей и без, кто-то с кем-то прощался рядом. И ни один человек не узнавал его, великого писателя, на собственной земле.

В начале девяностых Василь Владимирович предложил мне рекомендацию в Союз писателей России. Я ответил: не нужно, ваша рекомендация недействительна, вы иностранец. «А я все равно напишу», ─ ответил как-то упрямо. Для Василя его рекомендация была как еще одно, нелишнее рукопожатие.

Читателем «Известий» он оказался благодарным, откликался на многое. Здесь вот что важно: он регулярно читал «Известия» даже в годы зарубежных скитаний. «Известия» во все времена платили ему взаимностью.

Вехи

Николай Егорович Матуковский ─ многолетний заведующий корпунктом «Известий» в Белоруссии.

Коля ─ друг мой беззаветный, человек Божий, всякая несправедливость ранила его. Он спас жизнь людей, безвинно осужденных за убийство (двоих безвинных уже успели расстрелять. Очерк «Тень одной ошибки»). Он первым сообщил о том, что от Чернобыля пострадали земли Белоруссии, люди жили там, где жить нельзя. Надо ли говорить, что Матуковский и Быков, два единомышленника, дружили.

В 1972 году в Минск приехал главный редактор «Известий» Лев Николаевич Толкунов. Не один, с заместителем заведующего отделом ЦК партии. Ужинали втроем.

─ Как живет Василь Быков? ─ спросил у Матуковского главный редактор. Был как раз разгар травли писателя. В его гродненской квартире били окна, в школе преследовали сыновей, как детей предателя. Не знаю, правда ли, но Матуковский говорил потом, что в ту пору Быков был близок к самоубийству.

Журналист не успел открыть рот, как цековский «замзав» разразился тирадой: «Это предатель, враг партии и советской власти. Позорит высокое звание писателя. У него в каждой повести ─ изменник, черная душа. Литература ─ это обобщение! Выходит, что на фронте были одни предатели? Войну выиграли мы ─ из этого надо исходить».

Матуковский взорвался, по деталям обвинения понял, что «замзав» Быкова вообще не читал.

─ Не горячитесь, Николай Егорович. Вы правы, ─ остановил его главный.

Матуковский среагировал мгновенно.

─ Давайте напечатаем достойный материал о нем.

─ Готовьте, долго не тяните. Его биография, его литература, его философия. Все должно быть убедительно.

Василь был уверен, что его беседу с Матуковским никогда не опубликуют. Но ─ напечатали. Вместе с портретом.

«Мне говорят, ─ отвечал Быков критикам, ─ а зачем понимать подонка? Кому это нужно? Нет, нужно! Почему он предал? Что заставило его это сделать? Литература ─ человековедение, она должна нам расшифровывать психологически и нравственно все мотивы его действий».

После публикации безжалостный критический каток остановился. Заказчики и исполнители решили: раз «Известия», орган верховной власти, все это поместили, значит, «наверху» есть мнение, которого пока мы не знаем, но которое должны учесть.

Толкунов был последователен. Через некоторое время «Известия» напечатали целиком повесть Быкова «Волчья стая». В истории советской печати это был второй случай подобного рода. Первый ─ «Правда» опубликовала главы из второй книги Шолохова «Они сражались за Родину».

Годы уже восьмидесятые, перестройка. Мы беседуем с Василем Владимировичем ─ для газеты. Тема ─ та же.

— Мою первую повесть «Журавлиный крик» никак не хотели печатать: там все шесть персонажей погибают. Мне говорят: что же, у нас все, кто воевал, — погибли? Погибли ведь 20 миллионов, остальные выжили. Вот — логика, вот — уровень понимания художественной литературы.

— И на предателей такая же реакция. Рядом с Сотниковым — Рыбак, а надо, чтобы на сто Сотниковых был один Рыбак.

— Само собой.

— Вас хотели отлучить от литературы, но это не худший исход, хуже — если бы сумели приспособить к литературе. Конъюнктурной.

…Не обобщай ─ да не обобщен будешь.

— А приходилось ли встречаться со своими гонителями, будучи в полной славе?

— Они очень мило поздравляли меня со всеми наградами. Это же функционеры. Некоторые и не читали меня. Знали только, что я там чего-то не то написал.

Как теперь не вспомнить, почти 20 лет спустя после той беседы, оправдывающегося по российскому телевидению Лукашенко: «Да я сам в детстве воспитывался на стихах Быкова».

Василь Владимирович не написал ни одной стихотворной строки, даже в детстве. Великий прозаик ─ весь мир знает, один президент Белоруссии не в курсе.

Мы о многом говорили с Быковым: о пьянстве, воровстве ─ от мелких несунов до государственных аферистов, о бюрократии, о чиновничестве, которое вознеслось как никогда, о приписках, о рабской психологии людей, о смещении и подмене ценностей, наконец, о правде, которая, какой бы она ни была, должна касаться всего и всех, она должна быть на первом месте, особенно в общении руководства с народом. Беседа так и была озаглавлена «Правды было бы погуще».

С той беседы что сегодня изменилось?

Перестройка перестройкой, а материал «Известия» публиковать не решились. Большой беды не было: Василь Быков в эту пору был в силе, в полном покое, от него на время отстали, никакая газетная поддержка ему не была нужна (потому, наверное, мы и говорили на грани риска). Беседу опубликовал журнал «Дружба народов».

В девяностые годы Василь Быков продолжал присутствовать на страницах «Известий» ─ и один, и с единомышленниками. Вот письмо деятелей культуры, в числе которых и он, ─ озаглавлено «Наша демократия слаба, реформы тяжелы, а в умах ─ хаос».

Быкову ─ 70 лет. За три недели до юбилея исполком Содружества союзов писателей (ССП) направил в МИД официальное представление на награждение юбиляра орденом «Дружбы народов». МИД России в угоду МИДу Белоруссии отказался рассматривать вопрос о награждении ─ «Известия» откликаются резкой публикацией. Ельцин затем издает указ о награждении ─ «Известия» снова отзываются.

Снова у него юбилей ─ уже 75: снимок, биография, статья «Кто устоял в сей жизни трудной…».

Не верь. Не бойся. Не проси

Формально никто не изгонял Василя из Белоруссии. И Лукашенко никаких видимых акций не устраивал. Просто всем, и не только в Белоруссии, была известна крайняя неприязнь, если хотите ─ враждебность президента к писателю. Разве этого мало для прислуги? Как сказал когда-то с иронией мой коллега: «То, что Главный не любит, мы ненавидим».

─ Мои телефоны прослушиваются, мои письма прочитываются. Меня окружили. Снова пошла оголтелая газетная травля.

Спрашиваю о московских друзьях, есть ли они. Да, конечно. Сразу же называет человека самого близкого ─ Лазаря Лазарева, главного редактора журнала «Вопросы литературы». Тоже фронтовик, тоже был тяжело ранен.

─ А как же вы переписываетесь с московскими друзьями, ведь они тоже подставляются?

─ Нет. Я оставляю им другие, условленные адреса, через которые идет взаимная переписка.

Нет, никто не изгонял Быкова. Он уехал сам.

Эти шесть лет ─ Финляндия, Германия, Чехия, мы очень редко говорили по телефону, зато при каждом удобном случае передавали друг другу приветы через знакомых.

После двух лет пребывания в Финляндии (по приглашению ПЕН-центра) Быков вернулся в Белоруссию и был встречен дикой яростью ─ развязные телешоу, ушаты газетной грязи.

Новый век, другие «Известия» ─ частное издание. И вот 26 января 2000 года «Известия» [в электронном архиве Яндекса номеров этого периода нет - прим. публикующего] посвящают Василю первую полосу. Одна из самых мощных полос на моей многолетней памяти. Огромный портрет горестного Быкова, подпирающего рукой лоб. Огромными же буквами заголовок: «Не верь. Не бойся. Не проси». Подзаголовок: «Приютит ли Россия Василя Быкова». Передовая, как прежде говорили, статья секретаря Союза писателей Москвы Валентина Оскоцкого. Строки отчаяния:

«Почему бы правительству ли Москвы, президентской ли администрации не пригласить писателя, перешагнувшего 75-летний рубеж, в Россию на постоянное или временное ─ сам решит ─ жительство? Это дало бы ему возможность работать без избыточных волнений и нервных встрясок, каких и без того хватало на его неспокойном веку.

Пригласите же в Москву писателя, опального и гонимого у себя на родине! Обращаюсь с этим к столичному мэру. Обращаюсь к председателю российского правительства, исполняющему обязанности президента: примите, Владимир Владимирович, живое участие в бесспорно благородном деле. Тем более что не так давно на встрече в Русском ПЕН-центре вам рассказали о бедственном положении Василя Быкова, и вы не просто внимательно выслушали, но и отнеслись с пониманием».

Далее «Наш комментарий» (Юрия Богомолова): «У Василя Быкова есть замечательная повесть «Знак беды». Она о войне ─ и не только: о предвоенной деревне, о сталинских репрессиях. Теперь ее автор сам стал знаком возможной беды. В том числе и для нас».

По просьбе «Известий» сам Василь Быков комментирует ситуацию:

«Сегодня в Белоруссии сложились хорошие условия для возвращения той идеологии, которая владела умами в советские времена. И, естественно, для возвращения в коммунистическое прошлое нужны кадры. Они и востребованы. Место работы в Белоруссии нашли многие бывшие высокопоставленные чиновники советского режима, включая военных и сотрудников спецслужб (имеется в виду ─ из Москвы. ─ «Известия»).

Я оцениваю нынешнюю ситуацию в Белоруссии как катастрофическую во всех смыслах ─ и в политике, и в экономике, и в обществе. Это катастрофа, от которой не спасут никакие действия по объединению ни с Россией, ни с какой-либо другой страной. Потому что слишком глубоко и далеко зашел политический и экономический кризис.

Что же касается беспокойства моих московских друзей, то спасибо им большое за это».

Ни Лужков, ни администрация Путина не ответили. Зато в редакцию и Валентину Оскоцкому пошли письма фронтовиков, от имени которых белорусская власть поносила Быкова. Письма, исполненные любви к писателю и беспокойства за его судьбу.

Последняя проза

Один раз прокололись. В конце прошлого года в серии репортажей из Праги известинский корреспондент сообщил, что Василь Владимирович Быков получил политическое убежище в Чехии ─ это был якобы последний указ Гавела перед уходом. Быков возмутился, заволновался: «Нигде и никогда я не просил ни гражданства, ни политического убежища. Я же белорус ─ и по крови, и по духу. Как так можно?» Автором оказался умудренный талантом человек, давно не молодой, но в «Известиях» ─ без году неделя. Бывает.

Извинение и примирение наступили быстро. В нынешнем феврале в Прагу вылетел заместитель главного редактора «Известий» Александр Архангельский. Было опубликовано интервью с Быковым. Чувствовалось, как он хотел высказаться. Очень резко говорил о возможной интеграции Белоруссии с Россией, так как считал, что Россия поглотит его родину. Страдал, что белорусский народ действительно на стороне режима Лукашенко и не желает себе свободы.

Чрезвычайно резко отозвался о России. Это неприятно ощутили многие читатели «Известий». Что можно ответить? Василь Быков ведь уже сказал раз и навсегда:

─ Я с Россией Сахарова.

Коллега мой, вернувшись из Праги, сказал мне:

─ Вам большой привет от Василя Быкова.

Это был последний привет.

Кишечник. Онкология. Очень тяжелая операция. После операции писателю позвонил Валентин Оскоцкий, рассказал, что в декабре Александру Николаевичу Яковлеву исполняется 80 лет, готовится книга воспоминаний о нем. Попросил и Василя что-нибудь написать. Оскоцкий решил, видимо, еще и пробудить силы писателя. Быков уважал бывшего члена Политбюро, считал, что тот немало сделал для перестройки и свободы слова. Обещаний никаких Василь не дал. Но через несколько дней позвонил, сказал тихим голосом:

─ Я все же сделал… Я написал… Лежа…

Это ─ эссе. Две машинописные странички.

Последняя проза Быкова.

И эту тень я проводил в дорогу

Последнюю, к последнему порогу,

И два крыла у тени за спиной,

Как два луча, померкли понемногу.

Помолчим?

За обозреваемое время миновали не годы, а эпохи ─ советская, перестроечная, демократическая (или антидемократическая, как угодно), теперь новый век ─ рыночных отношений, в стране совершенно другие морально-нравственные ценности. И «Известия» ─ совсем другие, и по составу (сменились поколения), и по принадлежности.

И вот никогда, ни в какую пору не бросала газета опального писателя, защищала как могла. Это то, что называют сухим словом ─ преемственность.

В эти дни все каналы российского телевидения показывали Минск, похороны. Многотысячные толпы, отсутствие Лукашенко.

─ Совесть заговорила, ─ объясняли демонстранты.

Я бы очень хотел надеяться, что он не пришел на похороны, потому что впервые испугался собственного народа, той его огромной части, которую он не понимает.

На другой день после похорон по белорусскому телевидению во всеуслышание объявили: будет проведено расследование ─ почему похороны превратились в политическую манифестацию.

Неужели уже ищут «зачинщиков»?

Еще душа не отлетела…

А в день похорон российские телевизионные каналы соревновались друг с другом. По одному сообщили с пафосом: Быков приехал, чтобы умереть на родине. По другому: вдова писателя возле могилы попросила убрать знамена с советской символикой. По НТВ популярная ведущая рассказывает, что вдову писателя, как беглянку, лишили минской прописки.

Я позвонил в Минск Ирине Михайловне ─ вдове.

─ Ой-ой-ой! Всё неправда, всё! Кому теперь-то это надо? Не было высокой страсти умереть на родине. Все было по-житейски. Василь чувствовал себя неплохо. Мы прилетели 23 мая, а на 6 июня у нас уже был взят ─ там, в Праге, ─ обратный билет. Мы собирались вернуться. Но Василь вспомнил, как чешские врачи сказали ему: «В Минске хороший онкологический центр», ─ и вдруг сказал мне: «Не поедем назад». Василь решил лечь здесь на долечивание. Профессор очень тепло его встретил, но сказал прямо: «Положение очень тяжелое, мы таких больных уже не берем. Но вы ─ Быков, и мы сделаем для вас все возможное».

Мы жили сегодняшним и немножко завтрашним днем. Собирались жить в Праге, но летом ─ в Минске: в Праге летом жарко, душно, а у Василя астма.

…В больнице Василь продержался две недели.

А со знаменами? Я их не видела, старалась держаться в стороне, в массовке, и никому ни слова не сказала.

С пропиской ─ ну всё наоборот. Мне нужно было поменять белорусский паспорт. Говорят, на это уходит месяц. Мне всё оформили за несколько часов, при этом я даже не выходила из дому. Все крутилось где-то на министерском уровне.

Нет-нет, на этот раз нас встретили хорошо. Но зачем же подливать масла в огонь? Кому-то это надо. Хватит уже…

И я думаю: зачем лгать, когда так много правды.

Утром в пятницу, 27 июня, из Минска прибыла российская делегация ─ Римма Казакова, Юрий Черниченко и Валентин Оскоцкий.

Оскоцкий рассказал мне подробности панихиды, похорон, поминок. Но зачем теперь все это? Почести отданы, речи сказаны. Теперь время помолчать