supertux

Цари! Я мнил, вы боги властны,
Никто над вами не судья,
Но вы, как я подобно, страстны,
И так же смертны, как и я.

И вы подобно так падете,
Как с древ увядший лист падет!
И вы подобно так умрете,
Как ваш последний раб умрет!

Воскресни, боже! боже правых!
И их молению внемли:
Приди, суди, карай лукавых,
И будь един царем земли!

Гавриил Державин

1780 г.

Кстати, сегодня у нас памятная дата. В 1998 году в этот день, 10 июня, Яузы первый раз вышли на нашу Люблинку.

Вот оригинальное фото из сети и ее же я улучшил через ChatGPT. Кто собирает фотки Яузы - забирайте)

Фото не мое. Оригинального автора я не нашел (или мне было лень ;-) ). Кто знает - напишите в комментарии.

Когда мы говорим об отголосках, отзвуках войны, то имеем в виду самые горькие, впечатляющие.

Но вот вам другая память войны, скромная, неброская. В лесу, западнее Вязьмы, откопали 8 сейфов и железных ящиков с военными документами. В районе Умани нашли архив 301-й моторизованной дивизии. В Старой Калитве нашли документы 23-й мотострелковой бригады.

Это все годы послевоенные — конец сороковых, пятидесятых, шестидесятые. Весной 1981 года механизаторы совхоза «Авангард» Полтавской области вывозили из леса сушняк. Трактор зацепил ржавую цепь, рабочие раскопали землю и увидели сейф с красной звездой. В сейфе были печати и документы 620-го гаубичного артиллерийского полка — личные дела всех офицеров, имена погибших, начиная с 24 июня. Куда отправили эти документы? Конечно, в Подольск, в военный архив.

Реставраторы и переплетчики архива трудились около месяца, но восстановить смогли совсем немного. Сейф был зарыт в низине, и в него проникла влага.

— Текст угас, — объяснили работники архива.

«Угас» — ведомственное слово — прозвучало высоко и грустно, словно из стихотворной строки. Угас — словно догорел или умер. Словно там, в земле, у букв была агония.

Архив в понимании некоторых — это комната со старыми и не совсем старыми папками, или этаж — полуподвальный с зарешеченными окнами, или, наконец, все здание.

Здесь, в Подольске, архив занимает огромный комплекс многоэтажных, толстостенных домов. Целый город. У архива своя довольно большая гостиница, магазины — промтоварный и продовольственный, столовая, детский сад и ясли. Короче, город в городе.

Ну а собственно архив — это бесконечные хранилища со стеллажами документов, реставрационно-переплетная мастерская, химическая лаборатория, отделение копировально-множительной техники.

Полное имя учреждения — Центральный архив Министерства обороны СССР, ЦАМО. Один из крупнейших в Европе. В фондах его свыше 19 миллионов дел.

С 1943 года архив отвечает на запросы. Вот запись из книги отзывов.

«Наш отец Григорий Алексеевич Махортов похоронен на кладбище у дер. Бор Смоленской области. На основании только этих данных нашей маме нашли документы о гибели мужа, ей начислили пенсию. У нее восемь детей, пенсию она никакую всю жизнь не получала. Конечно, мы все помогали маме, но сознание того что она получает теперь пенсию за погибшего мужа, вызывает у нее особые чувства.

Махортовы. Москва».

За все послевоенные годы ЦАМО СССР выдал около девятнадцати миллионов справок!

Разные обстоятельства влияют на потоки писем. Случаются долгие и мощные приливы сродни океанским. Когда, например, были установлены льготы и преимущества участникам войны, письма буквально заполонили архив. Когда-то фронтовики, защищая Родину, думать не думали о каких-то отдаленных, в необозримом будущем, льготах. И после войны многие не спешили оформлять свои военные бумаги, главное, считали,— победили, остались живы. Победители были молоды и сильны. Теперь, спустя много лет, им, больным и старым, бумаг этих, куда-то запропастившихся, затерявшихся, стало недоставать.

Помощник начальника архива по справочной работе полковник Василий Петрович Назаров показал дневную почту.

— Чтобы подтвердить участие в действующей армии, нам нужно знать номер воинской части, ее полное наименование, подчиненность и время прохождения службы. А память у ветеранов уже не та. Видите, письмо: я служил в 43-м полку. А какой род войск — неясно. Снова надо запрашивать: у нас хранение по родам войск.

— А если книги учета не сохранились?

— Ищем приказы по части. Иногда маленькая ведомость на мыло или махорку может помочь.

— А если сразу с них начинать?

— Там же только инициалы, без имен и отчеств.

Я рассматриваю старые раздаточные ведомости на выдачу денег. Написаны на обоях, на оберточной грубой бумаге, на каких-то бухгалтерских документах, на обрывке газеты — записи поперек печатного текста от руки, карандашом. Да и приказы по части, хоть и на машинке напечатаны, но, видимо, лента выработалась, иногда только по вмятинам, с лупой можно хоть что-то установить. Василий Петрович давно здесь. Зрение свое «посадил».

— А я ведь когда-то стрелок был хороший,— он устало улыбается.

Назаров успел повоевать, его совершеннолетие пришлось на середину войны. Здесь, в архиве, немало фронтовиков — И. Смольников, И. Шаталов, Н. Пелипас, В. Тараканов, Ф. Козлюк — всех назвать трудно. И сам начальник архива генерал-майор Николай Иванович Луцев войну прошел — до стен рейхстага.

Здесь, в кабинетах и комнатах, висят на стенах схемы дивизий, на столах — фронтовые карты боев, ветераны склоняются над ними, как сорок лет назад. Военное прошлое помогает им сегодня решать людские судьбы.

— Сообщает человек: воевал под таким-то городом. И все, — рассказывает начальник архива.— По боевым документам смотрим, какие там части воевали. Кроме тех, что на виду, проверяем при необходимости инженерные, медицинские части, склады, базы, мастерские, арсеналы, военные учебные заведения, сборы, училища, академии. Определяем по картам тыловые границы фронта. Иногда требуется оценить боевую обстановку, изучить документы тех лет. К нам обратился однажды ветеран — боец 280-й разведроты, просил подтвердить участие в войне. А документы роты мы не отыскали, не смогли. А потом начальник приемной вспомнил: в войну разведчики иногда стояли на довольствии вместе со связистами. Подняли архив роты связистов — все нашли.

Каждый месяц в ЦАМО поступает до 60.000 (!) писем. Даже такая огромная цифра еще не отражает сути. В письмах часто больше эмоций, чем необходимых сведений, и архив вынужден вести с адресатом переписку. Затем по внутренним, служебным каналам идут свои поиски и запросы. Иногда по одному письму делается до двадцати запросов. Работая с перегрузкой, архив не успевает «обрабатывать» все письма вовремя. Случаются задолженности до двух-трех месяцев.

Есть ли выход? Да. Сведения о фронтовиках должны собирать местные военкоматы (они просто обязаны иметь эти сведения) и при необходимости сами делать запросы в ЦАМО — деловые, лаконичные, четкие. Пока же, надо сказать, военные комиссариаты недостаточно ведут разъяснительную работу среди фронтовиков. В архив поступает до половины писем с вопросами, которые могли быть решены на местах.

Мало того, что архив затевает порой длительную переписку с фронтовиками,— люди сами едут в Подольск — из Средней Азии, с Урала, с Дальнего Востока… Тратятся деньги, время, нервы.

Каждый день через приемную ЦАМО проходит более ста человек со всех уголков страны.

Здесь, в приемной, повидавшие лиха ветераны, инвалиды, больные сочувствуют друг другу, дают советы, успокаивают и переживают за каждого, кто открывает дверь начальника приемной, и каждого, кто выходит, спрашивают одно и то же: «Ну что?».

Полковник запаса Михаил Иванович Богданов, начальник приемной, сам участник войны, задает вошедшим — тем, кто не помнит номер воинской части, — наводящие вопросы. Кто вел у вас политинформации, не помните? А Герои Советского Союза у вас в части были? (На политсостав, на Героев, как и на полных кавалеров ордена Славы, в архиве отдельные картотеки). А в комсомол или в партию в войну не вступали? (Тогда можно искать через политотделы или по номеру партбилета). Награды есть? (Может быть, попробовать искать через ГУК — Главное управление кадров МО СССР). Кого из командиров помните? (Учет офицеров тоже в ГУКе).

Это целая наука — искать.

Богданов разглядывает старого седого мужчину, задумывается — разговор вроде бы зашел в тупик:

— Та-ак. А письма домой матери отправляли?

(«Парни, когда писали девушкам,— объяснял потом Богданов,— не всегда ставили на конверте номер полевой почты. Матерям — другое дело, мало ли, убьют, мать должна знать все. Ну а девушки, те, куда бы с фронта ни писали, номер всегда ставили, как же — гордились: полевая почта…»)

Голос у Богданова громкий, властный, вопросы ставит кратко, жестко — времени в обрез, за день он должен принять шестьдесят человек (остальных выслушают его помощники).

В комнату заглянул высокий мужчина:

— Разрешите войти, товарищ полковник!

Наголо острижен, голова в шрамах, тяжело опирается на самодельную трость. Видавший виды, к тому же изрядно помятый костюм застегнут по-военному на все пуговицы. Хузиев Фаттых Хузиевич. Из Оренбургской области. После наводящих вопросов выясняется номер полевой почты. Богданов мельком глянул на костюм.

— На поезде к нам ехали? Сколько за билет заплатили?

— Одиннадцать рублей,— тихо ответил Хузиев.

(Зачем полковнику, у которого нет секунды лишней, приемная полна людей, зачем ему эти лишние вопросы? «Да вы что,— ответил мне Богданов, мы шли с ним уже после работы по вечерней подольской улице, — вы что! Инвалид в такую даль — в общем вагоне ехал!..»)

Богданов снял телефонную трубку, набрал номер директора гостиницы архива: «Я знаю, что трудно, но одно место очень нужно! Убедительно вас прошу». Тут же выписал Хузиеву направление в гостиницу.

— Отдыхайте и не волнуйтесь. До одиннадцати выспитесь?

И тут же начал обзванивать отделы, наводить справки о Хузиеве.

Вечером мы с Хузиевым встретились в гостинице. Ужинали, смотрели телевизор. Оказывается, он еще и на Халхин-Голе воевал. В батальоне авиаобслуживания. Обе ноги перебиты, в голову был ранен, потом — в челюсть. Воевал, однако, до конца и после войны чувствовал себя здоровым, справок никаких не брал.

— У меня температура,— говорит Хузиев.— И голова совсем плохая. Потому что волнуюсь. Что-то завтра скажут?

Ровно в одиннадцать Хузиев вошел в приемную.

— Ну, солдат,— полковник встал из-за стола,— вы только успокойтесь, я поздравляю вас, нашли все подтверждающие документы. Теперь и пенсия, возможно, будет новая, и льготы… Поздравляю!

Солдат стоял, молчал, глаза повлажнели, но он сдерживался:

— Мне радоваться нельзя,— ответил он.

Хузиев раскачал от плеча правую руку, левой поддел ее под локоть и уложил на стол, успокоил ее. Левой же рукой вложил в полуживые пальцы ручку и медленно расписался за получение документа.

Полковник и сам волновался.

Глядя на них, я думал о том, какое это в высшей степени гуманное учреждение — ЦАМО. Впрочем, любое учреждение — это люди.

Богданов работает здесь сравнительно недавно, а до него пятнадцать лет бессменно принимал людей подполковник в отставке Степан Евдокимович Максаев. Благодарные посетители писали ему в книге отзывов самые теплые признания и в стихах и в прозе.

Что тяжелее всего в этой сложной работе? Отказывать людям. В письме, заочно, и то неприятно говорить «нет». А здесь, с глазу на глаз — каково? Один из работников архива рассказывал, как однажды довелось ему дежурить в приемной. Он этот день запомнил надолго.

— Мужчина сидит, я ему говорю: извините, но документы вашей части не уцелели. Может быть, хоть что-то у вас сохранилось, вспомните. Он говорит: нет, к сожалению. Рассказывает о себе все вроде достоверно, в подробностях, а я ему в глаза не могу смотреть.

Как быть в таком случае, неужели нет выхода, нет возможности помочь? Совет — тоже помощь: надо фронтовику искать однополчан, которые бы засвидетельствовали его службу в период войны. Двух достаточно. Все это вполне могут и должны разъяснить человеку опять же на месте, в военкомате, не надо ему для этого ехать в Подольск.

В приемной я слушал разговоры в очереди. «В минометном хоть в подлесок спрячешься, а у нас — поле. Против танков — мы. Против пехоты — тоже мы, и самолетов ждешь. Я не ожидал, что жив буду. Нашему командиру батареи уже тогда пятьдесят было…» — «Погиб?» — «Погиб. Ему — полсотни, а мне — семнадцать. Мой командир узнал бы, что я справки не сохранил да высиживаю тут… ох, выругал бы».

Я слушаю невеселый разговор и вспоминаю инвалида Хузиева. Счастливчик, он уже, наверное, где-то в пути, возвращается в родную Оренбургскую область, хочет в дороге поделиться с кем-нибудь своей долгожданной радостью, но сдерживает себя, чтобы не разволноваться, так и едет — наедине с собой.

Еще строки из книги отзывов…

Е. Стягикина: «Уважаемые дорогие для меня люди… Теперь я знаю, где могилы отца и дяди. Мама у нас живая. По карте нашли города. Дядя погиб в СССР, а отец в Венгрии… Мама так плакала, как будто они погибли вчера…».

Анатолий Конищев: «Архив установил, что мой брат Александр Конищев погиб у поселка Будогощь Ленинградской области. Теперь его фамилия будет занесена на мемориальную доску братской могилы.

Пусть через сорок лет, но Родина отдает честь своему защитнику».

Кого из павших труднее всего разыскать, чьи имена труднее всего установить? Я спросил об этом старшего научного сотрудника Лидию Ивановну Смирнову, она в архиве уже около тридцати лет.

— Труднее всего искать погибших в первые месяцы войны. И особенно — стрелковые части. Артиллеристов, летчиков, танкистов — полегче, здесь оставались, уцелели какие-то документы, сведения. Да тоже, знаете, сколько еще безымянных могил?

Да, увы. И не только у нас в стране. По всей Европе.

«Начальнику отдела внешних сношений Министерства обороны СССР генерал-майору тов. Сидорову В. А. на запрос военного атташе в Венгрии сообщаем имена советских воинов, захороненных в населенном пункте Тёкел, 58 человек…».

Населенный пункт Путнок — 40 человек, Вадна — 22 человека. Город Хшанув — 36 человек!..

…Бесценные свидетельства войны — документы, подлинные, прошедшие боевой путь вместе с воинскими частями. Их не заменят ни самая высокая публицистика, ни самый проникновенный художественный фильм или роман. Эти документы помогают нам восстановить всенародный подвиг во всей полноте и достоверности.

Архив, как наша национальная сокровищница, никогда не потеряет своей ценности, даже через века. Никогда не устареет опыт войны. И, конечно, останутся навсегда воинский дух, героизм, эти свидетельства — для всех поколений.

Мы ведь и сегодня не перестаем восхищаться героизмом суворовских солдат.

1984 г.

Скрипка

«Меня послали выколачивать подводы, нужно подвозить лес, перемещать грунт. А люди живут бедно. Одеваются в домотканые дерюги, хлеба не хватает. Отнимать подводы стыдно. А что поделаешь? За нами надзор.

В роту прибыло пополнение, помкомвзвода стал ст. сержант Чалбаш, из удмуртов или марийцев. Он был членом партии (у нас большая редкость), очень заносчивым, выставлял себя утонченной личностью. Таскал полевую сумку и… футляр со скрипкой.

Даже на нас, не слышавших ничего, кроме расстроенной гармошки, его музыка производила гнетущее впечатление. Он всегда винил гнилую погоду и отсутствие «настоящей» канифоли.

Сидим мы вечером около казармы, отдыхаем. Выходит Чалбаш со скрипкой, начинает упражняться. От скуки подкидываем реплики. И вот из одной стодолы к скрипачу робко приближается старичок лет пятидесяти, заросший, с жиденькой бороденкой, в домотканой, грубой, поношенной свитке. Постоял, послушал, осмелел: «Товарищок, позволь поглядеть на музы́ку», — «Чего тебе?» — это Чалбаш. «А говорю, позволь подержать вашу скрипочку».— «Руки сначала научись мыть!».

Тут вступила братия: «Чалбаш, хуже тебя никто не сможет издеваться над инструментом».

С огромной неохотой передает. «Смотри, дед, не порви струны».— «Будьте спокойны, как малое дите держать буду». Легонько, пальцем подергал струны: «Самую малость отпущу вот эту и вот эту». Чуть-чуть покрутил, легонько коснулся смычком струны и извлек еле слышный звук. И… вдруг заиграл что-то такое печальное и торжественное, что у всех дух захватило!..

Он оборвал игру на самой высокой ноте и подал скрипку владельцу: «Спасибо, товарищок, очень хорошая музы́чка»,— и повернулся, пошел согнутый, жалкенький, тщедушный. Мы и рта раскрыть не успели. А когда обрели наконец дар речи, его уже поглотила стодола.

От Чалбаша требовали догнать старика и отдать ему скрипку, пусть доставляет наслаждение людям.

А мне последний мотив врезался в память…».

Предатель

«Заходим в хату. На чурбане сидит мужичок лет сорока, без обеих ног. В хате пятеро детей от восьми лет до грудного возраста. У печки возится хозяйка.

Хозяин болен грыжей, в армию призван не был, служил на почте связистом. Наши в 1941-м откатились стремительно. Пришли немцы, всех вызвали, указали, кто где должен работать. За отказ лишали земельного надела, а некоторых угоняли в Германию. Жена только что родила, детей уже четверо. И он пошел натягивать провода.

В лесах появились партизаны, стали рвать провода. Немцы заставляли местных работников восстанавливать связь. Партизаны пришли к нему домой, потребовали, чтобы он сам рвал провода. И вот он ночью честно порвет, а утром идет восстанавливать.

Один раз он порвал провода, днем пошел восстанавливать, а на его же следах партизаны поставили мину, и он остался без ног.

Немцы его вылечили, помогли продуктами. Пришли наши, потаскали и оставили в покое.

Теперь пенсии никакой, и он потихоньку зарабатывает на пропитание, делает из дюралюминия гребешки и расчески. Самолетов разбитых вокруг много, дети натаскали дюраля, напрятали. Года на три хватит. А там детишки подрастут, помогать будут.

…Уходя, я думал, как же будет с детьми? Ведь на них все время будет висеть клеймо «дети предателя». Кем они вырастут? И кто в этом виноват?»

Освободители

«Тянулись ободранные войной места. Разрушенные города, в которых не угадывались даже кварталы».

«Стоим в селе. В кучке ржущих солдат мечется бабенка, причитает. Подходит ротный политрук: почему шум? А бабенка все норовит с одного солдата стащить плащ-палатку, упоминает голых детишек. Действительно, замечаю троих детей, двойняшек лет по пяти и двухгодовалого мальчика. Животики вздутые, ножонки кривые, тоненькие, почти совсем голые.

Выясняется: солдат предложил бабенке поиграться, за это обещал плащ-палатку; а чтобы у женщины сомнений в оплате не было, палатку предложил подстелить под спину. Бабенка клюнула, и с ней поиграли все, кому была охота, а потом и палатку выдернули. Так она насчет изнасилования претензий не имеет, а вот плащ-палатку требует вернуть, как было договорено».

«В Польше нас заставили привести себя в божеский вид: пришить пуговицы, заштопать дыры, побриться, постричься. Ведь мы начинаем выполнять освободительную миссию! Из строя не выходить, на привалах не гадить где попало, в туалет ходить в отведенное место, потом закидывать его землей. Как только приближаемся к населенному пункту — команда: подтянись, подравняйсь, запевай! Ну а запевалой-то, конечно, Зоткин. Но я сбежал в магазин.

Мой «подменный» не нашел лучшего и затянул времен гражданской войны: «Как дралися мы с поляком от рассвета до поздна». Командир орет: «Отставить!» Замешательство. Я ввертываюсь на место и не переводя дыхания: «Мы идем за советскую Родину нашим братьям по классу помочь…».

«Приехала в роту на Виллисе женщина-еврейка в звании генерала от медицины. Приказала привести медиков из соседних рот. Нам приказали, сняв штаны, проходить мимо нее.

Выступила: Враг любыми средствами пытается ослабить нашу мощь. А в Польше привлек и проституцию. Количество венерических болезней растет. Верховный издал приказ венерических больных военнослужащих отправлять в штрафные батальоны. «Хотите живыми вернуться, не смейте к полячкам соваться, каждая вторая больна венерической болезнью».

Не знаю, правда это или нет. Но я к рискованным женщинам не тяготею. От случайных связей держусь в стороне всю войну. Около меня сколотилось несколько девчонок, и я их прикрываю от солдатских грубостей».

«Сидим мы вечерком с польскими девчатами на лавочке. Въезжает на улицу наш танк Т-34. Молоденький младший лейтенант спросил, кто торгует самогонкой. Я указал на хату. Они подъехали, зашли. Слышу, как ругается один из танкистов, полезший за чем-то в танк. Тут проезжает виллис, в нем майор-интендант. Полячка увидела машину и выскочила на улицу с криком: «Грабят!». Майор остановил машину и, не вылезая, спрашивает, кто кого грабит. Полячка показывает на вылезавшего танкиста. Танкист обозвал ее спекулянткой, предложил по-хорошему заткнуться.

Майор взвился, почему он так ведет себя в присутствии старшего по званию. Танкист предложил майору двигать своей дорогой, тут уладится и без него. Майор заорал: «Стань смирно, доложи, из какой части!» — «Катись к чертовой матери, тыловая крыса», — ответил танкист и пошел к хате.

Майор выхватывает пистолет и стреляет в танкиста. Тот падает. Из хаты выскакивают остальные танкисты.

Виллис срывается с места. Танкисты хватают товарища, засовывают в танк и бросаются в погоню. В лесу слышим два пушечных выстрела. Все наши солдаты, бывшие на улице, бросаются в лесок. В полуметре от дороги находим развороченный виллис с мертвым майором и шофером».

После войны

«Мысли уже переключаются к послеармейской жизни. Как наверстать то, что потеряно в войне. Хочется получить образование, занять достойное место среди людей, обзавестись семьей, но чтобы и тебе, и около тебя было бы всем хорошо, ты был бы опорой для ближних, а ближние подпирали бы тебя. Кругом все так зыбко, неустроенно. А по женской ласке соскучился очень сильно».

…Были у нас толковые и честные офицеры, талантливые полководцы. А все же войну переломил и все превозмог — Зоткин. За долготерпение в этой чудовищной войне, за каторжный труд, за седые волосы, за то, что сумел выжить физически и сохранил душу, Родина наградила его медалью «За боевые заслуги». И это все.

Война еще продолжалась. Петра Зоткина в числе лучших отправили в офицерское саперное училище под Москвой.

Так бывало: в войну выживали после смертельных ран — на воле, на нервах, а потом, после войны, умирали.

В училище у Зоткина открылись язвы на всем теле, стали отекать ноги. Его поставили в караул у Красного знамени. И Зоткин не выдержал двух часов, упал без сознания.

Жили в землянках. Голод.

«Курсанты убегали в самоволку, грабили окрестных жителей. Воровали из складов, из столовой. Воровали в казармах даже обувь друг у друга. И в части заработал военно-полевой суд. Курсантов заводят в актовый зал. В президиуме командир части, нач. контрразведки и замполит. Выводят провинившихся. На наших глазах срывают погоны, награды, зачитывают приказ об отправке в штрафные батальоны. На моей памяти осудили около ста человек».

После училища Зоткин продлевает службу в армии. Его воинская часть — возле Мосфильма. Он занимается снабжением, слава о снабженце выходит за пределы части. После окончания службы Мосфильм уговаривает его пойти работать к ним, на киностудию, к Зоткину сватаются красивые и богатые москвички, чаще всего — вдовы. (О, сколько служивых осталось тогда в Москве).

«Я не оценил их благосклонности. Хороша Москва, да не для нашего брата».

Он побоялся оказаться прихлебателем.

После службы вернулся Зоткин к себе в деревню, потом в Краснодарский край. Заочно закончил педучилище, пединститут. В сельской школе вел физику. Вокруг грязь по колено, своего дома нет, на кауром хромом коньке ездил получать зарплату за 40 километров.

«Когда же наладится моя жизнь? И наладится ли?»

Его класс физики был одним из лучших в районе. Зоткина часто переводят в другие деревни, станицы, аулы — укреплять отстающие школы. Чаще уходит сам — от пьяниц-директоров, партийных функционеров, занимавшихся прежде раскулачиванием, служивших в войну в заградотрядах.

Зоткин отказался вступать в партию.

«Все внимание переключили на Ленина».

«Ленин хорошо, а грамотность лучше», — сказал я.

У Зоткина отобрали уроки физики. Вместо белой рубашки с галстуком он надел синий халат и стал учителем труда.

Здесь обрывается последняя, восьмая тетрадь воспоминаний.

Конечно, власть — одно, а Родина — другое. Родина — это и трава, и деревья, и листья.

И все же. Родина и власть гипнотически сравнялись, так как всякая власть все делает от имени Родины.

От 1917 года и до нынешних дней много писано о гражданах, недостойных своего Отечества. А бывает ли исторически так, что Отечество недостойно своего гражданина?

После войны советская власть производила духовные эксперименты над Зоткиным, как немцы в войну физические эксперименты в лагерях.

«Учась в педагогическом училище, уже после войны, я писал сочинение о классовой борьбе при коллективизации по роману «Поднятая целина». Отличие меня от Тимошки, сына Фрола Рваного, было то, что Тимошка на 10 лет старше меня, да у него была винтовка, из которой он, дурак, стрелять не умел.

Чувства же у нас были одинаковы.

Не знаю, можно ли остаться нормальным человеком, пережив это? Я писал о вредителях, мешавших коллективизации, сам своей жизнью изведавший, во что обошлась народу коллективизация. Как можно самому лгать на себя? А я лгал, чтобы выжить. И не только тогда.

Меня надломили, вынудили лгать, но подлецом не сделали. В самое тяжелое время не удалось заставить меня отречься от отца. Даже ни разу не улучшить свое положение за счет ближнего».

«Сверстники мои были куда как удачливее меня».

«…Он оборвал игру на самой высокой ноте и подал скрипку владельцу. И повернулся, пошел согнутый, жалкенький, тщедушный. Мы и рта раскрыть не успели, а когда обрели наконец дар речи, его уже поглотила стодола.

Мне мотив врезался в память, и услышал я его уже после войны в Москве на концерте какого-то известного скрипача.

Назывался мотив — «Полонез Огинского».

Мотив.

И эту тень я проводил в дорогу

Последнюю — к последнему порогу,

И два крыла у тени за спиной,

Как два луча, померкли понемногу.

«Мы кормились сухим пайком, сушились взводом у одной печки. Дружили и ссорились. Уставали до смерти. Слушали и пересказывали всякие истории и небылицы и

…верили в счастливую звезду, хотя бы только для себя».

1998 г.