6. Г. Н. и М. И. Белинским
17 февраля 1831. Москва
...Вам уже известно, что у нас с июня 1830 года воцарился новый инспектор; до окончания вакации и до начала открытия лекций он не делал никаких распоряжений; оные последовали через несколько дней после моего приезда в Москву. У нас прежде столы и кровати были вместе, и мы в одном и том же номере и занимались и спали. Это имело для нас ту выгоду, что мы могли иногда и полежать, если надоест сидеть, и кажный из нас имел свой особенный уголок. Щепкин уничтожил эти выгоды, перенесши кровати в другую половину этажа, занимаемого нами. Бывало, в номере жило не более как по десяти, или много-много по одиннадцати человек, а теперь по пятнадцати, семнадцати и девятнадцати. Сами посудите: можно ли при таком многолюдстве заниматься делом? Столики стоят в таком близком один от другого расстоянии, что каждому даже можно читать книгу, лежащую на столе своего соседа, а не только видеть, чем он занимается. Теснота, толкотня, крик, шум, споры; один ходит, другой играет на гитаре, третий на скрипке, четвертый читает вслух — словом, кто во что горазд! Извольте тут заниматься! Сидя часов пять сряду на лекциях, должно и остальное время вертеться на стуле. Бывало я и понятия не имел о боли в спине и пояснице, а теперь хожу весь как разломанный. Часы ударят десять — должно идти спать через четыре длинных коридора и несколько площадок; поутру, если забудешь взять с собою полотенце, мыло или что-нибудь подобное, надобно опять Два раза пройтить бесконечную цепь коридоров. Пища в столовой так мерзка, так гнусна, что невозможно есть. Я удивляюсь, каким образом мы уцелели от холеры, питаясь пакостною падалью, стервятиной и супом с червями. Обращаются с нами как нельзя хуже. Невозможно исчислить всех неудобств казенного кошта. Какая разница между жизнию казенного и жизнию своекоштного студента! Первый всегда находился в глазах начальства, самые ничтожные проступки его берутся на замечание; второй же почти не знает своего начальства, которое имеет на пего самое слабое влияние. Живет он один или много с двумя товарищами на квартире; ему никто не мешает в его занятиях; он может сидеть целую ночь и спать целый день; никто не потребует у него отчета в образе его жизни. Сердце обливается кровью, как поглядишь, как живут своекоштные! Как только я приехал, то ректор призвал меня в правление и начал бранить за то, что я поздно приехал; этим я обязан Перевощикову, который тогда очень помнил меня и отрекомендовал ректору и Щепкину. Когда ректор говорил со мною, то он (Перевощиков) беспрестанно кричал, что меня надобно выгнать из университета. Наконец ректор в заключение спектакля сказал: «Заметьте этого молодца; при первом случае его надобно выгнать». Многие казенные же приезжали гораздо после меня, и им за это ни слова не сказали.

17. М. А. Бакунину
28 июня 1837. Пятигорск
...Черкесов вижу много, но черкешенки — увы! — еще ни одной не видел. Черкесы ужасно похожи на татар, но это, может быть, потому, что они татары и есть (какая глубокая физиологическая догадка — сообщи ее Венелину: он напишет об этом огромную книгу). Вообще черкесы довольно благообразны, но главное их достоинство — стройность. Ох, черкешенки!.. Чтоб видеть их, надо ехать в аул, верст за 30, а это мне не очень нравится: погода кавказская в непостоянстве не уступает московской, прекрасное утро здесь не есть ручательство за прекрасный день — можно простудиться. К тому же я питаю к черкесам такую же антипатию, какую к черкешенкам симпатию. Черкес, плен и мучительное рабство — для меня синонимы. Эти господа имеют дурную привычку мучить своих пленников и нагайками сообщать красноречие и убедительность их письмам для разжалобления родственников и поощрения их к скорейшему и богатейшему выкупу. Черт с ними! Это уж хуже господ офицеров. А все-таки хочется посмотреть чернооких черкешенок!

19. Д. П. Иванову
7 августа 1837. Пятигорск
...Еще возмущал меня в тебе ваш общий семейный порок — запанибратское обращение с чернью. Поверь мне, друг мой, что равенства нет в природе, потому что один умен, а другой глуп, один благороден, а другой подл, и как в уме, так и в благородстве есть тысячи степеней. Я не признаю неравенства, основанного на правах рождения, чиновности и богатства, но признаю неравенство, основанное на уме, чести и образованности. Я не посажу с собою за стол сапожника, не потому, что он не дворянин родом, не коллежский регистратор, а потому, что он свинья, скотина по своим грубым понятиям, привычкам и поступкам. Будь он даже и добр, и честен, и умен по своему состоянию, я все-таки буду держать его от себя на известном расстоянии, потому что у него нет эстетического чувства, без которого пошлы и ум, и честность, и образованность и без которого человек и при уме, честности и образованности — он все-таки скотина. Ты скажешь, что я сам по необходимости знаюсь с людьми, чуждыми эстетического чувства, следовательно, скотами. Так — знаюсь, но не дружусь, и знаюсь потому, что чувство у них заменяется хотя приличием, а это самое приличие помогает мне не допускать их до сближения со мною, а ограничиваться обыкновенными светскими отношениями. Теперь, согласись же, что сапожнику так же чуждо и приличие, как и чувство.

потому что у него нет эстетического чувства...
...
После этого не постыдно ли входить в какие-нибудь отношения и допускать какую-нибудь короткость с этою сволочью? Можно обходиться с нею без гордости, без презрения, ласково, уважая в них и доброту, и рассудительность, и честность, а за отсутствием всего этого, хотя образ человеческий, если не душу, которой у них нет; но не дружиться, не допускать до короткости, не сажать лакея или портного на стул, не говорить ему вы с прибавлением с, как это делаешь ты. Ты скажешь, что и из низкого звания есть люди с чувством и даже призванием. Правда, но разве они не братья, не друзья мне, разве я с ними не на короткой ноге? Я, не стыдясь, в кругу знати, если угодно, назову моим другом какого-нибудь Кольцова.

какого-нибудь Кольцова...

...Не слишком много ума и проницательности нужно для того, чтобы знать, что ни в одном русском университете нельзя положить молодому человеку прочного основания для будущих его занятий наукою и что для человека, посвящающего всю жизнь свою знанию, время, проведенное, им в университете, есть потерянное, погубленное время. Исключение останется разве только за математическими факультетами, и то по части чистой математики, да разве еще может он с успехом заняться медициною. Вообще для такого человека важно только частное, домашнее, кабинетное занятие, а в аудитории он теряет понапрасну свое время и только глупеет.

Новая теория искусства. Опыт методологического построения. Мандельштам Исай Бенедиктович (1885—1954)
...Проверить действие этого закона в жизни индивидуальной не представляет труда. Наибольшую потребность в искусстве испытывают наименее к жизни приобщенные люди – дети, проводящие в играх все свое время, подростки, мечтающие о вступлении в настоящую жизнь и в воображении этой жизнью живущие, – поэтому так много «поэтов в осьмнадцать лет» и так мало поэтов седовласых, – наконец люди, так или иначе жизнью обойденные, потому что, чем серее и непригляднее жизнь, тем сильнее порывы к жизни пестрой и красивой, тем больше почвы для «жизни в мечтах».

...Приведенный к этому выводу беспристрастным методом, я обнаружил полное совпадение моей теории с практикой одного из du majores искусства – Рихарда Вагнера. Привожу несколько цитат из его переписки с Рекелем, Листом и Улигом (см. об этом подробнее у Romain Rolland. Musiciens d'aujourd'hui. Стр. 63—67):
„Искусство начинается там, где кончается жизнь“.

„Пока я работаю, я могу строит себе иллюзии; лишь только я предаюсь отдыху, как иллюзия исчезает и тогда я бесконечно несчастен. Вот оно каково, прекрасное существование артиста! Как охотно я отдал бы его за неделю настоящей жизни!“.

„Я не могу понять, как может у истинно счастливого человека зародиться мысль заниматься искусством. Если бы у нас была жизнь, нам не нужно было бы искусства. Когда действительность ничего больше не дает, мы кричим через художественное произведение: „я хочу“ – Верните мне мою молодость, дайте наслаждаться природой, дайте жену, которая бы меня беззаветно любила и красивых детей – я отдам взамен все мое искусство.“

„Так как я за всю мою жизнь ни разу не испытал настоящего счастья любви, то хочу воздвигнуть памятник этой красивой мечте – я ношусь с мыслью о Тристане и Изольде“.

...Граждане древнего мира предавались искусству потому, что бремя жизни свалили на рабов и располагали слишком большим досугом, который нужно было чем-нибудь заполнить. Итальянское возрождение до последнего сольдо оплачено меценатством Медичи, Моро, Борджиа и иных властителей, заполнявших пустой сосуд своей жизни и искусством и утонченным развратом (который, по существу, представляет собою тоже известный вид искусства).

...Примеров же, подтверждающих теорию дополнения в общественной жизни, можно указать немало, что и делает Конрад Ланге, а русскому исследователю за таким и притом чрезвычайно ярким примером ходить недалеко. То обстоятельство, что у самого забитого, у самого неевропейского из европейских народов есть литература, занимающая первое место среди европейских литератур – я говорю о русской литературе 19-го столетия – озадачивало многих мыслителей, но с точки зрения теории дополнения явление это вполне закономерно. Так же закономерно падение нашей литературы в годы революции и новый расцвет ее в эпоху реакции, длящийся и поныне.


...Таким образом, если бы искусство обнимало только те явления, которые включены в него Конрадом Ланге, то можно было бы смело сказать, что у искусства – будущего нет, или что значение его будет, во всяком случае, ничтожно. Но мы видели, что класс искусства на самом деле гораздо шире, чем это думают иллюзионисты, и поэтому многие позиции искусства будут им конечно удержаны. За это говорит, прежде всего, тот довод, что у человечества увеличится досуг, который, опять-таки, нужно будет чем-нибудь заполнить. Конечно, искусство ради досуга, в качестве приятного препровождения времени и отдыха, будет играть социальную роль неизмеримо менее значительную, чем теперь, когда оно дает духовную пищу миллионам, или когда-то, когда сливалось с религией.

Переписка 1842 - 1844 гг.
884. А. О. Смирновой
24 декабря <н. ст. 1844. Франкфурт>.
...
Скажу вам одно слово насчет того, какая у меня душа, хохлацкая или русская, потому что это, как я вижу из письма вашего, служило одно время предметом ваших рассуждений и споров с другими. На это вам скажу, что сам не знаю, какая у меня душа, хохлацкая или русская. Знаю только то, что никак бы не дал преимущества ни малороссиянину перед русским, ни русскому пред малороссиянином. Обе природы слишком щедро одарены Богом, и как нарочно каждая из них порознь заключает в себе то, чего нет в другой — явный знак, что они должны пополнить одна другую. Для этого самые истории их прошедшего быта даны им непохожие одна на другую, дабы порознь воспитались различные силы их характеров, чтобы потом, слившись воедино, составить собою нечто совершеннейшее в человечестве. На сочинениях же моих не основывайтесь и не выводите оттуда никаких заключений о мне самом. Они все писаны давно, во времена глупой молодости, пользуются пока незаслуженными похвалами и даже не совсем заслуженными порицаньями, и в них виден покаместь писатель, еще не утвердившийся ни на чем твердом. В них точно есть кое-где хвостики душевного состояния моего тогдашнего, но без моего собственного признания их никто и не заметит и не увидит.