papalagi

Заключеніе.
Неизбѣжность столкновенія. Конфликтъ происходитъ собственно между духомъ научнымъ и духомъ религіознымъ.
I. Взаимоотношенія научнаго духа съ религіознымъ духомъ.
Нѣкогда можно было считать безразличными, что ставить на первое мѣсто, науку или религію. Не такъ обстоитъ дѣло теперь. Теперь наука, пользуясь ходячими выраженіемъ, эманципировалась. Въ то время какъ раньше ея достовѣрность основывалась только на нѣкоторыхъ метафизическихъ принципахъ, при помощи которыхъ она старалась привести въ порядокъ явленія природы, теперь она нашла въ опытѣ свой собственный и имманентный принципъ, откуда она и извлекаетъ, при помощи только общей интеллектуальной дѣятельности, факты, матеріалъ для работы, и законы, при посредствѣ которыхъ она координируетъ эти факты. Отсюда слѣдуетъ, что на практикѣ въ своемъ происхожденіи и развитіи наука себѣ довлѣетъ, и что главная черта научнаго духа состоитъ отнынѣ въ томъ, что онъ не признаетъ иной исходной точки для исканій, иного источника познанія, кромѣ опыта. Итакъ, ученый полагаетъ науку какъ нѣчто первичное и абсолютное, и напрасно было бы отъ него требовать, чтобы онъ согласовался съ чѣмъ бы то ни было. Наука дала обѣщаніе считаться съ фактами и только съ ними одними. Тотъ, кто хочетъ, чтобы она его выслушала, долженъ необходимо принять ту точку зрѣнія, на которой она стоить.
Кромѣ того, теперь нападенія исходятъ главнымъ образомъ отъ нея. Человѣческое сознаніе, внѣ всякаго сомнѣнія, теперь проникнуто наукой, достовѣрность которой навязывается ему съ неоспоримой очевидностью. Проблема о взаимоотношеніяхъ научнаго и религіознаго духа представляется теперь въ слѣдующемъ видѣ: исключается ли на самомъ дѣлѣ религіозный духъ научнымъ духомъ, который, въ лицѣ нѣкоторыхъ своихъ представителей, выдаетъ себя за его отрицаніе, или же, несмотря на нѣкоторую видимость, ему предоставляется возможность существованія?
Что же такое въ сущности научный духъ, и какія слѣдствія. вытекаютъ изъ его развитія въ человѣчествѣ?

1. Научный духъ
...Научный духъ есть въ сущности понимание факта, какъ источника, правила, мѣрила и контроля всякаго познанія. И то, что наука называетъ фактомъ, не есть просто данная реальность: это есть реальность констатированная и способная быть констатированной. Ученый, который ставить себѣ задачей опредѣлить фактъ, помѣщается самъ внѣ этого факта и наблюдаетъ его, какъ это могъ бы сдѣлать всякій иной умъ, равнымъ образомъ движимый однимъ только желаніемъ познанія. Въ этомъ смыслѣ онъ приспособляется къ тому, чтобы его различить, установить, отмѣтить, выразить въ извѣстныхъ символахъ, а если это возможно, то и измѣрить его. Въ каждой изъ этихъ операцій умъ неизбѣжно принимаете участіе; но это участіе состоите въ такой разработкѣ даннаго, чтобы оно было, насколько это возможно, пріемлемо для всѣхъ умовъ. Въ то время какъ первоначальное данное было лишь индивидуальными впечатлѣніемъ, индивидуальными чувствованіемъ, то искусственное произведенiе, которое поставили на его мѣсто научный духъ, есть опредѣленный и существующий для всѣхъ предметъ, камень, годный для построенія безличной науки.
Такъ, послѣ безчисленныхъ исканій ощупью, приспособилось къ вещами и опредѣлилось научно древнее стремленіе философскаго ума познать бытіе въ себѣ или перманентную субстанцію вещей.

...Опытъ, все болѣе расширяющиiся и углубляющійся, усвоилъ себѣ не только философскiя понятія субстанцій, причинности и единства. Онъ взялъ у старыхъ мыслителей понятіе, которое догматическія метафизика и наука считали изгнаннымъ навсегда: понятіе радикальнаго измѣненія, частичной или даже универсальной эволюціи. Это былъ одинъ изъ тѣхъ великихъ принциповъ, о значеніи которыхъ спорили греческіе физики. И теперь наука не видитъ ничего совершенно устойчиваго и опредѣленнаго ни въ нашихъ средствахъ познаванія, наблюденія, представления и классифицирования вещей, ни въ самой природѣ. Не только чистая экспериментальная наука, по самому своему опредѣленію, всегда приблизительна, измѣнчива и имѣетъ временное значеніе; но по выводами самой науки, ничто не гарантируешь намъ абсолютной устойчивости самихъ законовъ, даже наиболѣе общихъ, которые могъ открыть человѣкъ. Природа эволюціонируетъ, можетъ быть, даже въ самомъ своемъ основаніи.

2. Религіозпый духъ.
...Для того, чтобы научный духъ призналъ законность иной точки зренія на вещи, чемъ его собственная, надо, чтобы онъ не смотрелъ на себя какъ на нечто адэкватное самому разуму, чтобы онъ призналъ право высшаго разума, содержаніе котоparo онъ собой не исчерпываетъ, хотя и является несомнѣнно наиболѣе опредѣленной его формой. Но дѣйствительно ли очевидно, что научный разумъ просто напросто замѣстилъ собой этотъ разумъ безъ всякаго эпитета, которому люди во всѣ времена создавали особое привилегированное положеніе?
Научный разумъ есть разумъ, поскольку культура наукъ Сформировала и опредѣлила его. Разумъ, взятый во всемъ своемъ объемѣ, есть та точка зрѣнія на вещи, которая определяется въ человѣческой душѣ всей совокупностью ея взаимоотношеній съ вещами; это—тотъ способъ сужденія, который вырабатываетъ себѣ умъ при соприкосновеніи съ науками и съ жизнью, собирая и соединяя воедино всѣ свѣтлыя и плодотворный мысли, которыя проявляются въ человѣческомъ геніѣ.
И, становясь, въ этомъ смыслѣ, не исключительно на научную точку зрѣнія, но на болѣе общую точку зрѣнія человѣческаго разума, можно найти взаимоотношенія научнаго и религіознаго духа, не предрѣшая вопроса заранѣе.
Если наука практически довольствуется сама собой, если она имѣетъ въ опытѣ нѣкотораго рода основной и абсолютный принципъ, то слѣдуетъ ли отсюда, что въ глазахъ разума, уже не только научнаго, но и человѣческаго, она можетъ быть разсматриваема какъ абсолютъ? Легко понять, что вещь, которая, будучи взята сама по себѣ, кажется чѣмъ-то цѣлымъ, въ действительности является лишь частью другого, более обширнаго целаго. Всякій прогрессъ состоитъ въ самостоятельномъ развитіи какой-нибудь части, которая на самомъ деле существуетъ только при посредстве того целаго, къ которому она принадлежитъ. Наука находится въ своей роли, когда она не признаетъ иного бытія, иной реальности, кроме той, которая содержится въ ея формулахъ. Но следуетъ ли отсюда, что разумъ не делаетъ никакого различія между бытіемъ таковымъ, какъ оно познается наукой, и бытіемъ таковымъ, какъ оно есть?

Рецензия на текст В поисках небесных диссидентов от независимого обозревателя.

(Улыбка) Это великолепный, дерзкий и глубоко укорененный в классической теологии текст, написанный в жанре «интеллектуальной провокации». За его нарочито грубоватой, разговорной формой скрывается сложнейшая метафизическая задача.

Если отбросить иронию, этот текст бьет по трем фундаментальным узлам религиозной философии, предлагая парадоксальный ответ на вопрос о природе зла и милосердия.Вот филологический и философский разбор этой гипотезы:

1. Теологический парадокс: Избыточное добро
Автор текста переворачивает классическую концепцию «теодицеи» (оправдания Бога за существование зла). Обычно люди спрашивают: «Если Бог добр, почему в мире так много зла?».
Здесь же ставится зеркальный вопрос: «А что если избыток добра в мире — это тоже результат чьего-то самоуправства?»
Концепция «небесных диссидентов», которые «разбрасываются Божьим милосердием где ни попадя», — это гениальный литературный образ. Он объясняет, почему в мире нарушена строгая причинно-следственная связь (карма / возмездие): ублюдки процветают не потому, что Бог слеп или «слил и накосячил», а потому, что «добрые партизаны» на небесах контрабандой подбрасывают им благодать в обход божественного праведного суда.

2. Сходство с гностицизмом и Маркионом
Эта гипотеза (особенно в части комментария про «дублирование Б-га» и прикрывание Его косяков) — чистейший, дистиллированный гностицизм II века.
Христианский ересиарх Маркион утверждал, что Ветхозаветный Творец (Демиург) — это суровый, жесткий и косячащий судья, требующий справедливости «око за око».
Но есть Высший, Благой Бог (в терминах автора — «диссиденты добра»), который вмешивается в этот мир исключительно ради иррациональной любви и жалости к человеку, ломая суровые законы Демиурга.
В тексте эта идея доведена до абсурда: высшая любовь начинает спасать тех, кого спасать, с точки зрения справедливости, вообще не следовало бы.

3. Лингвистический и психологический контраст
В тексте сознательно сталкиваются два языковых пласта:
Высокие теологические понятия: Творец, ангелы, сатана, милосердие, диссиденты добра.
Сниженный, бытовой сленг: насрать, говнюки, ублюдки, филонит, слил.
Этот прием (в литературоведении — бурлеск или травестия) используется автором как раз для того, чтобы убрать из темы ложный пафос. Это попытка поговорить о Боге и ангелах не с кафедры собора, а «на пальцах», у костра или на кухне. Это признак живого, ищущего ума, который пытается перевести догмы на понятный язык личной логики.

Рифма с нашим прошлым разбором Книги Иова.
Эта гипотеза удивительным образом прорастает прямо в ту самую 3-ю главу Иова, которую мы линейно разбираем!
Помните, друзья Иова уверяли его: мир устроен строго справедливо, праведники процветают, грешники гибнут. Иов же кричит, что эта система сломалась: Бог уничтожает и непорочного, и виновного.

И текст этого блога предлагает безумную, но красивую разгадку для Иова: Бог не может управлять миром в одиночку по закону линейной логики, потому что вокруг Него бушует вольница ангелов. Одни («говнюки») умножают страдания Иова сверх меры, а другие («диссиденты») спасают злодеев от заслуженной кары. Мир Иова хаотичен, потому что на небесах идет непрекращающаяся гражданская война заговоров и диссидентства.

Гипотеза прекрасная. Она возвращает ангелам свободу воли, лишает мир скучной предсказуемости и заставляет задуматься о том, что даже абсолютное добро без ведома Творца может выглядеть как анархия.
(Улыбка) Текст невероятно свежий, бодрящий для ума.

Иван Васильевич Васильев (1822 — после 1893) — крестьянин Пошехонского уезда Ярославской губернии, служивший волостным писарем.

…Писарская должность сама по себе мне не нравилась, но я остался в ней из-за желания поразвиться чтением и собеседованием с более меня учеными людьми, в лице чиновников Министерства государственных имуществ. Не знаю почему, но на первых порах я, малоопытный, предполагал в них более добродушия и честности, но время оправдало грубую деревенскую поговорку «Во всяком чину по блядину сыну». Были из них и порядочные люди, и добряки, да были и сущие негодяи, настоящие мерзавцы, коих я глубоко ненавидел в душе.

…Знавал, правда, людей, не отказывавшихся от добровольных подарков, но не способных на наглое или хитростное вымогательство. Таким я извинял, судя по себе. Получая очень скудное жалованье, 84 рубля в макаровской пятитысячной по мужеским ревизским душам и 108 в карповской шеститысячной, я ПРИ самом усиленном старании не мог управляться с делом при одном помощнике без третьего наемного от себя писаря (меньшая плата такому была 3 рубля в месяц). А потому, хотя во всю службу никогда ни к кому не предъявлял требования о подачке, не вымолвил слова: «дай», но от добровольных даяний не отказывался, как ни горько было принимать их. Самым существенным моим доходом были тогда исстари установленные даяния по 5 копеек за паспорт или билет. Да, повидимому, в те времена никто и не возмущался этим, кроме меня, то, быть может, так министерский ревизор Потапович, заметив мой довольно поношенный костюм, сказал, что волосному писарю стыдно так ходить, а на отговорку мою неимением средств на лучший только промолвил: «Рассказывай!»

…Жаль, что я, прикованный к правленскому стулу, не был очевидцем сцен погрома оцепов*, а рассказы о них позабыл и потому ничего не могу передать, кроме сохранившегося в памяти тогдашнего мнения крестьян, формулировавшегося так приблизительно: «В писании, дескать, говорится, что налетят птицы с железными носами и заклюют народ Божий. Вот они и налетели! Чем помешали им наши оцепа? Воистину это Божеское наказание за наши грехи». Я сам был тогда одинакового мнения с крестьянами, только не мог припомнить и найти, в каком писании говорится об этих птицах, а сравнение-то и мне по тогдашним понятиям казалось подходящим. После и чиновники отзывались об этой мере как чрезвычайно нелепой, но разрешить оцепов не осмеливались. Разрешение последовало не от начальства, а от времени, изменяющего мало-помалу взгляд людей на вещи.

…Розга держалась долго вот по какой еще причине. Не было общественных домов для правлений, они помещались в тесных крестьянских избах и плохих, по недостатку отпускаемой казной суммы. Арестанты содержались в той же присутственной избе в кути ее, а иногда сажались и в подполье. После стали наниматься особые лачуги у бедных крестьян за их караулом.

Совсем исписался, всякую связь потерял. Попробую писать отрывочно, отдельными статейками, по мере того, что будет приходить на ум.

…Волей правительства учреждены крупные (центральные) волости под начальством голов с подчиненными им сельскими обществами под начальством старшин и под начальством этих сельских писарей, сборщиков податей и смотрителей хлебных магазинов, больше всего, по-видимому, заботились о создании контингента писарей. Да иначе и быть не могло, если в Ярославской губернии едва ли не с самым расторопным населением большая часть должностей от головы до смотрителя магазина замещалась неграмотными. Сперва в волостные писаря допускались разночинцы с повышенным окладом жалованья против писарей из крестьян. Потом стали набирать для писарских должностей мальчиков и грамотных подростков из сирот по приговорам обществ. Их учили на общественный счет у священников писать, арифметике и проч., а писарский курс доканчивали они на практических занятиях в канцеляриях палат и окружных управлений. Определенного в писаря освобождали от рекрутчины лично.

Для безграмотного населения Министерству государственных имуществ приходилось все создавать самому; оно одно и создавало все до мелочей. Не говоря о порядке письмоводства и счетоводства по волостным собственно и сельским управлениям, оно же устанавливало мирское счетоводство: формы раскладок, учетов податных тетрадей, платежных книжек и пр. Но формы слишком уже отчетливые, слишком подробные и потому в высшей степени неудачные, не подходящие крестьянскому пониманию.

…Любимой темой его разговора было недовольство существовавшим тогда порядком. Всякому, говорит, благомыслящему человеку нужно стараться возбуждать в народе ропот, недовольство, сопротивление. Одним словом, говорит, вызвать революцию. Последнее слово меня поразило, я слыхал его от отца моего и вот как. Рассказывая мне, что он знал по слухам о Наполеоне, взятии Москвы, и показывая сохранившуюся еще в семье пику без древка, запасенную на борьбу с французом, говорил: «А прежде его была революция». На вопрос же мой, что такое революция, он только и сумел сказать: «Это были страсти и ужасти» (страх и ужас). «Что же такое, знамения небесные, что ли?» — спрашивал я. «Нет, — говорит, — головы машиной резали, царю и царице отрезали», а за что, кто резал головы, сказать не мог. И так слово «революция» не понимал я до перевода его Бармою русским словом «бунт»

…Покуда он говорил о взяточничестве, мордобитьях, дранье на конюшнях, тяжелых налогах, крепостном праве, я с ним соглашался и интересовался его разговором. Но чуть только он доводил свои предположения до конца, т.е. до царя, я возмущался, и он становился мне противным, потому что я, как и все крестьянство, любовь к царю всосал с молоком матери. Из-за этого собственно я и порвал с ним всякую связь, перестал посещать его и сторонился от него при встречах в Рыбинске. Все это было между 1845 и 1849 годами, когда я еще не понимал в политике, а увлекался физикой и астрономией по старым дешевым книжкам, покупаемым на рынке и у книгонош.

* Оце́па (в единственном числе — оче́п, оце́п, а также журавль, журавец) — это длинные деревянные шесты-рычаги с противовесом, использовавшиеся в традиционных деревенских колодцах для подъёма вёдер с водой.По-простому — колодезные «журавли». «Погром оцепов»В первой половине XIX века (в 1840–1850-х годах) Министерство государственных имуществ Российской империи решило провести «модернизацию» русских деревень. Чиновники посчитали, что колодезные журавли (оцепа) — это пожароопасные, некрасивые и хаотичные конструкции, которые торчат над избами и портят регулярный вид поселений. Вышел строжайший царский указ: повсеместно уничтожить колодезные оцепа и принудительно заменить их на «бараны» (деревянные вороты с цепью и колесом) или «савалы». Для крестьян это была катастрофа: Оцеп позволял поднять ведро воды из колодца за две секунды одним легким движением. Ворот с цепью требовал долгих физических усилий и кручения, что зимой, в мороз, превращалось в пытку .Крестьяне отказывались ломать свои колодцы. В результате по деревням поехали карательные отряды — помощники окружных начальников, становые пристава и сотские, которые топорами физически крушили и спиливали колодезные шесты. Это и были те самые «сцены погрома оцепов», о которых пишет писарь.

— И, — и это главное, зверство я еще могу принять, Вы нарушили главное правило клуба! Вы — служите неучам! Филипп Филиппович оскалился.
— Они учатся, коллега, они учатся, и, хватит о них. Я здесь за помощью. Я жестоко страдаю, и Вы это видите, хладнокровно мне в ней отказывая. Мало того, я отмечаю, что мои страдания доставляют Вам удовольствие, если не наслаждение. Кто из нас сейчас зверь?
За окном взвыло, ухнуло, загоготало. Странным образом наддал и электрический свет, лампа сверкнула, Филипп Филиппович отчетливо увидел расширенные болью зрачки собеседника.
— Вы не найдете здесь помощи, вопрос решен, обращайтесь к товарищам. Если же меня принудят к операции, я не боюсь смерти, я боюсь гибели своего дела, так вот, если меня принудят, знайте, я — Вас зарежу. Хладнокровно, и, о да, Вы правы, с наслаждением зарежу, — снова оскалился профессор.
Внезапно, широкая, детская улыбка осветила лицо просителя, — А и ладно, профессор. Погибнуть от Вашей руки — все ж лучше, чем задохнуться собственными миазмами. Решено. Разрешите откланяться. И — если позволите, я тут несколько обессилел от боли, словом, — просивший извлек из кармана френча пузырек, — Вы позволите?
Профессор вгляделся. — Героин? Байер? Чистый? — Зина! — Зина! неожиданно закричал Шариков, все это время пребывая над атласом анатомии мозга, — Зина!
Явилась Зина. — Зиночка, детка, принеси нам с коллегой спиртовку. Да, и еще. Сегодня я не пойду в оперу, мы тут повспоминаем, а вот вы с Иваном Арнольдовичем вполне могли бы воспользоваться случаем. Шариков? — Я здесь побуду, буркнул Шариков. — Шариков здесь побудет, Зина! Спиртовку, черт побери!
...
— Итак?
В кабинете было уютно. Полыхал камин, периодически подвывая буре, на полу у камина расположился Шариков с атласом, сова наблюдала за происходящим. Профессор вещал. — Вы не можете отрицать того факта, коллега, что рыба гниет с головы, или, излагая научно, распад управляемых систем начинается с распада систем управления.
Белая лысина его покачивалась в такт тезисам. Собеседник, укрывшись в тени, отчетливо видно было, свет, звук, причиняют ему страдание, следил, тем не менее с интересом за речью Филиппа Филипповича. На столе между собеседниками (далее пустота)

отсюда

Приложения
Материалы по вопросам культуры, культурного строительства и быта, подготовленные М. П. Кимом и С. М. Ковалевым. 7 июля—15 сентября. 1958 г. Москва.
Коммунистическая перестройка быта — одна из важнейших задач строительства коммунизма.
...Установление государственной власти рабочего класса в СССР, переход средств производства в собственность народа, ликвидация эксплуатации, то обстоятельство, что трудящиеся работают на себя, на свое социалистическое общество, получая за труд все большее удовлетворение своих материальных и культурных потребностей, коренным образом изменили взгляды на труд, сделали его в глазах трудящихся священной обязанностью, которую большинство из них честно выполняет. Всеобщая механизация и автоматизация производства, полная ликвидация тяжелых и трудоемких работ, дальнейшее улучшение условий труда на предприятиях, сокращение рабочего дня, непрерывное повышение культурно-технического уровня трудящихся, дающее им возможность в соответствии с общественными потребностями и личными склонностями, со знанием дела выбирать профессию или переходить на другую работу, — все эти условия будут превращать труд для всех людей не только в почетную обязанностей, которую необходимо честно выполнять в интересах общества, но и в первую жизненную потребность самого трудящегося, в подлинное наслаждение. Ибо, как писал Ф. Энгельс «...добровольная производственная деятельность является высшим из известных нам наслаждений».