Мы перенесёмся в ту самую ночь, когда исчезла Анна. Дмитрий очнулся от абсолютной тишины. Часы на прикроватной тумбе показывали 3:13. Рядом, на сбитой простыне, жены не было.
Он сполз с кровати и замер. Из детской доносился звук — тихий, мерный топот. Маленькие розовые туфельки выбивали дробь по поролоновому матрасу.
Дмитрий толкнул дверь и вдавил ладонь в выключатель. Резкий свет залил комнату. Рози сидела в той же позе, что и на фотографии из роддома: разведя ножки, сложив ручки на животике. Она улыбалась так широко, что уголки её губ, казалось, вот-вот разорвут кожу. Красные глаза горели в полумраке, как раскалённые угли.
— Ты очень громко дышишь, папа, — пропищала она искажённым, электронным голоском, и её голова механически склонилась набок. — Это мешает мне играть. Мама не мешала.
— Где она? — выдавил Дмитрий, чувствуя, как ледяной пот стекает между лопаток.
— Мама? — Рози хихикнула, но этот звук больше походил на скрежет гвоздя по стеклу. — Она перестала кричать. Сказала, что устала.
— Ты… — Дмитрий шагнул вперёд, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Тварь! Что ты сделала с моей женой?!
Рози замерла. Улыбка не дрогнула — наоборот, она растянулась ещё шире, выворачивая челюсть под неестественным углом. В глубине огромной пасти, за рядами острых зубов, мелькнула бледная, пульсирующая пустота.
— Не кричи на меня! — вдруг заверещала она, но голос наслоился сам на себя, зазвучал многоголосьем. — Я устала слушать твои крики вчера. Завтра ты будешь слушать мои.
А затем случилось то, от чего у Дмитрия подкосились колени. Из распахнутого рта пластиковой куклы вырвался иной звук. Это был голос Анны — булькающий, искажённый, словно пробивающийся сквозь толщу мутной воды:
— Дима… Дима, посмотри… у неё внутри всё розовое… здесь так вязко и тепло… она проглотила меня целиком, Дима… не верь её красным глазкам…
Голос оборвался влажным всхлипом. Рози медленно провела языком по огромным губам, и те влажно заблестели. Она заговорила снова — своим приторно-сладким тембром:
— Она в моём животике, папа. И знаешь что? Там есть место и для тебя. Мои глазки уже выбрали тебе самый уютный уголок. — Она похлопала пухлыми ладошками по розовому комбинезону, и в районе пупка гладкая ткань внезапно натянулась. Кожа под ней судорожно запульсировала, выгибаясь наружу, словно изнутри билась отчаянная голова.
— Отойди! — Дмитрий попятился к выходу, но тяжёлая дубовая дверь за его спиной с оглушительным треском захлопнулась сама собой, отрезая путь к отступлению.
— А что у меня в ножках? — промурлыкала Рози, разглядывая свои туфли. Она медленно подняла ногу и развязала ремешок. Пластиковая подошва упала на пол с глухим стуком. Вместо крошечной младенческой пяточки из-под резинки подгузника вытекла студенистая масса бледно-розового цвета. Она беззвучно шевелилась, выпуская из себя тонкие червеобразные отростки, — те коснулись ламината и тут же хищно впились в ворс ковра.
— Ты не смотришь мне в глаза, папа, — обиженно надула она бесформенные губы, и в её голосе прорезались металлические нотки. — А я так старалась. Я выбрала твой дом. Твой запах. Твой страх.
Дмитрий закрыл лицо руками, пытаясь спрятаться от жутких красных зрачков, которые уже не помещались в глазницах, расползаясь по комнате кровавым маревом. Он хотел закричать, но горло свело спазмом.
Сквозь прижатые ладони он услышал шлёпанье студенистых ног по паркету. Услышал, как жалобно скрипнули пружины матраса — она сидела уже на его кровати, совсем рядом.
— Открой глазки, — прошептала она прямо у его уха. Шёпот звучал одновременно как детское щебетание и как многоголосый хор падших ангелов. — Играем в прятки. Ты прячешься, я ищу. Если найду — улыбнусь тебе.
Дмитрий почувствовал, как ледяные пальцы с нечеловеческой силой сжали его запястья, принудительно отводя руки от лица и открывая его бездонному красному взгляду.
— Улыбнись мне в ответ, — выдохнуло существо, разевая гигантскую пасть так широко, что та поглотила остатки света, высасывая воздух из комнаты.
Последним, что осознал Дмитрий, стал плач Анны. Но теперь он доносился не изо рта куклы — звук сочился прямо из её конечностей, из пульсирующей плоти, разрываемой новыми суставами.
Он ждал боли. Он ждал, что его разорвут, пережуют, проглотят. Но вместо этого Рози вдруг отдёрнула руки и сложила их на животе — точь-в-точь как на той роддомовской фотографии.
— Не бойся, папа, — сказала она своим обычным, детским, почти невинным голосом. — Я просто проверяла, поместишься ли ты. Ты помещаешься. Но знаешь… — она наклонила голову и прищурила красные глаза, будто разглядывала насекомое, — ты мне уже надоел. Ты такой же, как прошлый. И тот, до него.
Дмитрий не понял. Горло всё ещё было сведено спазмом, но в груди что-то оборвалось — не от страха, а от ледяной догадки.
— Ой, — Рози зевнула, и её пасть захлопнулась с влажным чмоком, превратившись обратно в крошечный кукольный ротик. — Ну да, ты ведь не помнишь. Никто не помнит. А я помню всех. — Она поднесла пухлый палец к губам и задумчиво постучала по ним. — Анна была шестой. Ты будешь седьмым. Но, честно говоря, ты самый скучный. Слишком много крика, слишком мало игры.
Она спрыгнула с кровати, и её ножки — уже вполне обычные, человеческие — мягко коснулись пола. Подошвы туфель больше не таяли, не пульсировали. Всё было как прежде, будто кошмар просто выключили.
— Я оставлю тебя на сегодня, — сказала Рози, направляясь к выходу. — Мне нужно поспать. Завтра у нас будет новый день. Ты будешь делать вид, что ничего не случилось, я буду делать вид, что я твоя дочка. А потом, когда ты снова начнёшь кричать, я тебя съем. Или нет. Может, я съем тебя прямо за завтраком, если мне станет скучно.
Она обернулась в дверях. Её красные глаза уже не горели — они просто тускло светились, как светодиоды на старой бытовой технике.
— И не пытайся сбежать, папочка. Ты уже пробовал. Семь раз пробовал. Это моя игрушка, а не твой дом.
Дмитрий рухнул на колени. Его тело трясло, но он не мог выдавить ни звука. Он смотрел на свои руки — они были целы, даже не поцарапаны. Всё внутри него кричало, но разум вдруг стал пустым и спокойным, как стерильная операционная.
Он посмотрел на часы. 3:13. Секундная стрелка дёрнулась назад. Снова 3:12. Снова 3:13. Петля.
Из коридора донеслось довольное детское пение — тот самый голос, который на плёнках из роддома пел колыбельные. Но теперь Дмитрий знал: это не колыбельная. Это счёт.
— Семь… шесть… пять… — напевала Рози. — Кто там следующий? Ах да, ты. Ты уже седьмой. Но я же говорила — ты скучный. Может, пересчитаем заново?
И дверь за ней закрылась с мягким щелчком.
Дмитрий остался один в темноте. Он знал, что завтра утром встанет, сварит кофе, отведёт Рози в садик и будет улыбаться. Он знал, что Анна придёт с работы, поцелует его и спросит, что случилось, а он скажет «ничего». Он знал, что ровно через неделю, в 3:13, всё повторится. И он ничего не сможет с этим сделать.
Он поднял голову и увидел своё отражение в тёмном стекле шкафа. Лицо было его, но глаза уже начинали краснеть.
— Седьмой, — прошептал он самому себе, и впервые в его голосе не было страха. Была только усталость. Холодная, бесконечная усталость, которая не кончится даже когда он умрёт.
Потому что он уже умирал. И ему это наскучило.
В полной темноте, где осталась лишь одна светящаяся красная точка — не две, а одна, потому что вторую он уже носил внутри себя, — раздался не смех, а длинный, зевающий вздох.
— Спокойной ночи, папа. Ты мне ещё пригодишься. Когда я проголодаюсь.
Автор: Cheshire Merveilleux
