ChMeKVShalin

Он сполз с кровати и замер. Из детской доносился звук — тихий, мерный топот. Маленькие розовые туфельки выбивали дробь по поролоновому матрасу.

Дмитрий толкнул дверь и вдавил ладонь в выключатель. Резкий свет залил комнату. Рози сидела в той же позе, что и на фотографии из роддома: разведя ножки, сложив ручки на животике. Она улыбалась так широко, что уголки её губ, казалось, вот-вот разорвут кожу. Красные глаза горели в полумраке, как раскалённые угли.

— Ты очень громко дышишь, папа, — пропищала она искажённым, электронным голоском, и её голова механически склонилась набок. — Это мешает мне играть. Мама не мешала.

— Где она? — выдавил Дмитрий, чувствуя, как ледяной пот стекает между лопаток.

— Мама? — Рози хихикнула, но этот звук больше походил на скрежет гвоздя по стеклу. — Она перестала кричать. Сказала, что устала.

— Ты… — Дмитрий шагнул вперёд, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Тварь! Что ты сделала с моей женой?!

Рози замерла. Улыбка не дрогнула — наоборот, она растянулась ещё шире, выворачивая челюсть под неестественным углом. В глубине огромной пасти, за рядами острых зубов, мелькнула бледная, пульсирующая пустота.

— Не кричи на меня! — вдруг заверещала она, но голос наслоился сам на себя, зазвучал многоголосьем. — Я устала слушать твои крики вчера. Завтра ты будешь слушать мои.

А затем случилось то, от чего у Дмитрия подкосились колени. Из распахнутого рта пластиковой куклы вырвался иной звук. Это был голос Анны — булькающий, искажённый, словно пробивающийся сквозь толщу мутной воды:

— Дима… Дима, посмотри… у неё внутри всё розовое… здесь так вязко и тепло… она проглотила меня целиком, Дима… не верь её красным глазкам…

Голос оборвался влажным всхлипом. Рози медленно провела языком по огромным губам, и те влажно заблестели. Она заговорила снова — своим приторно-сладким тембром:

— Она в моём животике, папа. И знаешь что? Там есть место и для тебя. Мои глазки уже выбрали тебе самый уютный уголок. — Она похлопала пухлыми ладошками по розовому комбинезону, и в районе пупка гладкая ткань внезапно натянулась. Кожа под ней судорожно запульсировала, выгибаясь наружу, словно изнутри билась отчаянная голова.

— Отойди! — Дмитрий попятился к выходу, но тяжёлая дубовая дверь за его спиной с оглушительным треском захлопнулась сама собой, отрезая путь к отступлению.

— А что у меня в ножках? — промурлыкала Рози, разглядывая свои туфли. Она медленно подняла ногу и развязала ремешок. Пластиковая подошва упала на пол с глухим стуком. Вместо крошечной младенческой пяточки из-под резинки подгузника вытекла студенистая масса бледно-розового цвета. Она беззвучно шевелилась, выпуская из себя тонкие червеобразные отростки, — те коснулись ламината и тут же хищно впились в ворс ковра.

— Ты не смотришь мне в глаза, папа, — обиженно надула она бесформенные губы, и в её голосе прорезались металлические нотки. — А я так старалась. Я выбрала твой дом. Твой запах. Твой страх.

Дмитрий закрыл лицо руками, пытаясь спрятаться от жутких красных зрачков, которые уже не помещались в глазницах, расползаясь по комнате кровавым маревом. Он хотел закричать, но горло свело спазмом.

Сквозь прижатые ладони он услышал шлёпанье студенистых ног по паркету. Услышал, как жалобно скрипнули пружины матраса — она сидела уже на его кровати, совсем рядом.

— Открой глазки, — прошептала она прямо у его уха. Шёпот звучал одновременно как детское щебетание и как многоголосый хор падших ангелов. — Играем в прятки. Ты прячешься, я ищу. Если найду — улыбнусь тебе.

Дмитрий почувствовал, как ледяные пальцы с нечеловеческой силой сжали его запястья, принудительно отводя руки от лица и открывая его бездонному красному взгляду.

— Улыбнись мне в ответ, — выдохнуло существо, разевая гигантскую пасть так широко, что та поглотила остатки света, высасывая воздух из комнаты.

Последним, что осознал Дмитрий, стал плач Анны. Но теперь он доносился не изо рта куклы — звук сочился прямо из её конечностей, из пульсирующей плоти, разрываемой новыми суставами.

Он ждал боли. Он ждал, что его разорвут, пережуют, проглотят. Но вместо этого Рози вдруг отдёрнула руки и сложила их на животе — точь-в-точь как на той роддомовской фотографии.

— Не бойся, папа, — сказала она своим обычным, детским, почти невинным голосом. — Я просто проверяла, поместишься ли ты. Ты помещаешься. Но знаешь… — она наклонила голову и прищурила красные глаза, будто разглядывала насекомое, — ты мне уже надоел. Ты такой же, как прошлый. И тот, до него.

Дмитрий не понял. Горло всё ещё было сведено спазмом, но в груди что-то оборвалось — не от страха, а от ледяной догадки.

— Что… что ты сказала?

— Ой, — Рози зевнула, и её пасть захлопнулась с влажным чмоком, превратившись обратно в крошечный кукольный ротик. — Ну да, ты ведь не помнишь. Никто не помнит. А я помню всех. — Она поднесла пухлый палец к губам и задумчиво постучала по ним. — Анна была шестой. Ты будешь седьмым. Но, честно говоря, ты самый скучный. Слишком много крика, слишком мало игры.

Она спрыгнула с кровати, и её ножки — уже вполне обычные, человеческие — мягко коснулись пола. Подошвы туфель больше не таяли, не пульсировали. Всё было как прежде, будто кошмар просто выключили.

— Я оставлю тебя на сегодня, — сказала Рози, направляясь к выходу. — Мне нужно поспать. Завтра у нас будет новый день. Ты будешь делать вид, что ничего не случилось, я буду делать вид, что я твоя дочка. А потом, когда ты снова начнёшь кричать, я тебя съем. Или нет. Может, я съем тебя прямо за завтраком, если мне станет скучно.

Она обернулась в дверях. Её красные глаза уже не горели — они просто тускло светились, как светодиоды на старой бытовой технике.

— И не пытайся сбежать, папочка. Ты уже пробовал. Семь раз пробовал. Это моя игрушка, а не твой дом.

Дмитрий рухнул на колени. Его тело трясло, но он не мог выдавить ни звука. Он смотрел на свои руки — они были целы, даже не поцарапаны. Всё внутри него кричало, но разум вдруг стал пустым и спокойным, как стерильная операционная.

Он посмотрел на часы. 3:13. Секундная стрелка дёрнулась назад. Снова 3:12. Снова 3:13. Петля.

Из коридора донеслось довольное детское пение — тот самый голос, который на плёнках из роддома пел колыбельные. Но теперь Дмитрий знал: это не колыбельная. Это счёт.

— Семь… шесть… пять… — напевала Рози. — Кто там следующий? Ах да, ты. Ты уже седьмой. Но я же говорила — ты скучный. Может, пересчитаем заново?

И дверь за ней закрылась с мягким щелчком.

Дмитрий остался один в темноте. Он знал, что завтра утром встанет, сварит кофе, отведёт Рози в садик и будет улыбаться. Он знал, что Анна придёт с работы, поцелует его и спросит, что случилось, а он скажет «ничего». Он знал, что ровно через неделю, в 3:13, всё повторится. И он ничего не сможет с этим сделать.

Он поднял голову и увидел своё отражение в тёмном стекле шкафа. Лицо было его, но глаза уже начинали краснеть.

— Седьмой, — прошептал он самому себе, и впервые в его голосе не было страха. Была только усталость. Холодная, бесконечная усталость, которая не кончится даже когда он умрёт.

Потому что он уже умирал. И ему это наскучило.

В полной темноте, где осталась лишь одна светящаяся красная точка — не две, а одна, потому что вторую он уже носил внутри себя, — раздался не смех, а длинный, зевающий вздох.

— Спокойной ночи, папа. Ты мне ещё пригодишься. Когда я проголодаюсь.

Часы щёлкнули. 3:14.

Началось заново.

Автор: Cheshire Merveilleux

Он сидел за дальним столиком у самого окна, где туман лизал стекло длинными серыми языками. Не пил. Просто смотрел на неё — с едва заметной полуулыбкой, словно ждал именно её.

— Заходи. Как дела? — сказал он, когда она замерла на пороге, стряхивая капли с плеча. — Hello, hello.

Голос тёплый, но в нём проскальзывал холодок — как ветер из открытого подвала. Она села напротив, не снимая пальто.

— Откуда ты меня знаешь?

— Не знаю. Но чувствую — ты потерялась.

Она нервно усмехнулась и щёлкнула зажигалкой, хотя сигарету так и не достала.

— Там суета, здесь покой. Ты со мной — nobody knows, — продолжил он, чуть наклонившись через стол. — Никто не узнает. Это наша тайна.

— Какая ещё тайна? Я просто хочу выпить.

— Нет. Ты хочешь сбежать. Сама не знаешь от чего. Или не хочешь помнить.

Она заказала виски. Он — два бокала красного. Когда бармен принёс их, он пододвинул один к ней.

— Что с тобой? — спросил он, глядя ей прямо в зрачки. — В твоём сердце грусть.

— С чего ты взял?

— У тебя глаза цвета остывшего пепла. Такие бывают у тех, кто уже всё потерял. Или у тех, кто вот-вот потеряет последнее.

Она хотела огрызнуться, но вместо этого выдохнула:

— А ты, значит, спасатель?

Он мягко рассмеялся — звук был сухим, как треск старой пластинки.

— Всё, что было, — уходит пусть, — произнёс он нараспев, чуть покачивая бокал. — Один бокал огня — до дна с тобою выпью я.

— С чего такая щедрость?

— С того, что я гарантирую рай.

Она застыла с бокалом у губ.

— Рай? Здесь? В этой дыре?

— А ты думала, рай — это пальмы и херувимы? — он откинулся на спинку, и стул жалобно скрипнул. — Рай — это когда замолкает внутренний шум. Когда ты веришь, что над тобой есть небо. Даже если за окном — молоко и грязь.

— You're non-stop believe in sky, — прошептала она, и фраза слетела с губ сама собой, как чужая. — Откуда я это знаю?

— Потому что ты уже была здесь. Не телом — душой. Ты просто забыла пароль.

Она сжала бокал так, что побелели костяшки. Вино чуть плеснулось на скатерть.

— Ты странный. Слишком спокойный. Слишком уверенный. Кто ты — псих, ангел или мошенник?

— Зачем искать напрасно неба край? — он вдруг накрыл её ладонь своей — горячей, сухой. — Сады Эдема — в моей душе. И это всё я дарю тебе.

— А взамен? — она прищурилась, но руку не убрала. — Ничего не бывает бесплатно.

— И ничего взамен от тебя не надо мне, — ответил он почти шёпотом, и она едва расслышала слова за шипением дождя по стеклу. — Я уже взял своё.

Её сердце споткнулось.

— Что ты взял?

— Твоё внимание. Твой страх. Твой интерес. Этого достаточно. Остальное — твоё навсегда.

Она резко встала, чуть не опрокинув столик, — вино расплескалось по скатерти кровавыми пятнами.

— Ты не человек.

Он не двинулся, только чуть приподнял бровь и улыбнулся в полумраке. Свет люстры дрогнул, и на миг ей показалось, что за его спиной — не стена, а чёрная бездна.

— Может быть. Но рай я гарантирую. Тебе осталось только решить — верить или нет.

Она смотрела на него поверх столешницы. Туман за окном сгустился, поглотив город, — даже огни пропали. Бар растворился в этом сером киселе, остались только они двое, стук дождя и тишина, густая, как патока.

— А если я уйду сейчас? — спросила она, и голос дрогнул.

— Ты уйдёшь в ту же пустоту, из которой пришла. Но если останешься — я покажу тебе небо, которое ты забыла. Оно внутри. Я просто помогу открыть дверь.

Она медленно опустилась обратно — ноги больше не держали.

— И что мне делать?

— Believe in our sky. Просто поверь. И выпей до дна.

Она подняла бокал. Вино пахло вишней и чем-то горьким — как полынь на ветру.

— А если это яд?

Он помедлил, глядя куда-то сквозь неё, в молочную муть за окном.

— Тогда мы умрём вместе, — сказал он с абсолютной серьёзностью, и его голос стал глубже. — Разве это не лучший способ обрести рай? Без боли, без сожалений. Просто — щелчок, и ты дома.

Она засмеялась — коротко, почти истерично, — но в смехе не было страха. Она опрокинула бокал и осушила его залпом, до последней капли.

Он не пил. Только смотрел, как по её лицу разливается удивление — то самое мгновение, когда внутри разрывается туча и становится ослепительно светло.

— Чувствуешь? — спросил он.

— Я… кажется… — она провела рукой по лицу — оно было мокрым, но не от слёз.

— Ты чувствуешь. Теперь ты веришь.

Она закрыла глаза, и за веками разлилась бесконечная голубизна — такая чистая, что захватило дыхание. Когда она открыла их — его стул был пуст. На столе остался только её бокал и салфетка, на которой тонким, почти невидимым почерком было выведено:

«Ты сама создала свой рай. Я только напомнил. Верь в наше небо — оно всегда с тобой. Believe in darling.»

Она выбежала на улицу, не чувствуя холода. Туман рассеивался, как дым после выстрела, и в разрывах облаков проступали первые звёзды — осколки льда на бархате.

Она не знала, существовал ли он на самом деле. Может, он был галлюцинацией, может, ангелом, а может, просто пьяным сном уставшего города. Но ледяной ком в груди исчез — там, где он был, теперь пульсировало тепло.

Она подняла голову к небу и тихо, почти беззвучно, прошептала в сырой ветер:

— Я гарантирую рай…

И ветер, закружив сухие листья, донёс до неё его голос — тот самый, тёплый с холодком:

— Ты уже в нём. Навсегда.

Автор: Cheshire Merveilleux

Лиза была странной кошкой. Во-первых, она никогда не мяукала просто так. Во-вторых, она ела оливки. В-третьих, у неё были такие огромные и глубокие голубые глаза, что, глядя в них, Димка почему-то всегда вспоминал летнее небо.

— Доброе утро, — хрипло сказал он.

Кошка приоткрыла один глаз, выпустила коготки, сладко зевнула и величественно — только очень ленивая королева может так двигаться с утра — перетекла на подоконник.

Димка вздохнул, сунул ноги в тапки и побрёл на кухню. Сварился кофе. Круассан — вчерашний, но ещё мягкий — он достал из хлебницы. Чуть подогрел его в горячей духовке, чтобы снова захрустела корочка. Потом выключил плиту, и на кухне запахло маслом и счастьем.

Он сел у окна, отломил кусочек и протянул кошке. Та фыркнула — мол, что ты мне крошки суёшь, человек.

А через минуту они уже сидели рядом на широком подоконнике. Димка — справа, Лиза — слева, с явным намерением отвоевать себе побольше места. Круассан лежал между ними, и никто не хотел уступать.

— Ты вчера уже ела, — прошептал Димка, заглядывая в голубые глаза.

Кошка прищурилась, и в этом взгляде читалось: «Я — королева. Королевы едят, когда хотят. И твой круассан — мой».

Они его так и не поделили. Улыбались друг другу. Димка — в полголоса, боясь спугнуть это утро, а кошка молча прикрывала глаза: улыбка у кошек бывает только во взгляде.

Капучино — ему. Блюдечко сливок — ей. И минута абсолютной тишины, когда солнце уже полностью взошло и стало припекать их лица: одно — чуть небритое, с весёлыми морщинками у глаз, другое — пушистое, надменное, но на удивление мягкое.

Посмотрели друг на друга. Димка кивнул:

— Пора.

Кошка спрыгнула первой, грациозно прошествовала к миске, где он уже насыпал горсть мелких чёрных оливок — без косточек, конечно. Она принялась хрустеть, а он натягивал джинсы и искал второй носок.

Он ушёл. Хлопнула дверь. И тут же кошка, позабыв про королевское достоинство, вспрыгнула обратно на подоконник. Её голубой взгляд скользил по утренней дорожке, по чужим спинам прохожих, по лужам. Она ждала.

Потому что она помнила ту зиму.

Её никто не выбирал. Бродяга, пугливый комок шерсти у помойки, греющийся о трубу теплотрассы. Она даже не сразу поняла, что этот высокий мужчина замедлил шаг. Он стоял, пряча руки в карманы пальто, и смотрел на неё долго-долго. А потом вдруг присел на корточки — так неловко, что раздался глухой стук коленей о промёрзший асфальт, — и спросил шёпотом, будто боялся спугнуть что-то важное:

— Извини… я давно так мечтаю о кошке. Просто давно. Может, будешь моей? Я тебя… я тебя не обижу. И мне кажется, я тебя не случайно нашёл.

В его глазах была такая же тоска, как у неё. Та же зябкая тишина вокруг. И он пах печеньем. Тёплым, детским, домашним. Таким запахом пахнет безопасность.

«Этот не обидит», — подумала кошка тогда. И сделала шаг.

С тех пор они жили — двое одиноких. Странных. Каждый со своей историей, которую не расскажешь вслух. По ночам, когда город затихал, Димка читал ей вслух стихи — про море, про ветер, про какую-то далёкую женщину, которую он когда-то не удержал. Кошка слушала, свернувшись у него на груди, и мурлыкала так низко и глубоко, что это напоминало гул старого мотора — ровный, уютный, живой.

А когда он засыпал — всегда чуть на левый бок, поджав колени, — кошка поднимала голову. Глаза её становились серьёзными и печальными. И тогда в полумраке комнаты за её плечами проступало нечто эфемерное: тени огромных белых крыльев.

Она охраняла его сон.

От ночных кошмаров.

От несбывшихся звонков.

От одиночества, которое всё ещё пряталось по углам.

Она расправляла их над его головой и смотрела в темноту.

Потому что она была не просто кошкой.

Она была ответом на тот самый вопрос, который он боялся задать.

«Может, будешь моей?».

Она была. Навсегда.

Автор: Cheshire Merveilleux

— Едет, — сказал он маме одними губами. — С полуденным.

Мама всплакнула, тут же засмеялась и поцеловала сына в макушку. Саша потёрся щекой о её мягкий халат и почувствовал: сегодня случится что-то огромное, как первый снег.

К обеду стол накрыли праздничной скатертью — её доставали лишь на Пасху. Отец надел чистую рубашку, мама — бусы. Сашу нарядили в ненавистный жилет, но сегодня он не сопротивлялся. Даже кот Мурзик, спавший на кресле под портретом генерала, перестал мурлыкать и насторожился у двери, будто чего-то ждал.

— Саш, — отец присел перед ним на корточки. От него пахло табаком и нафталином. — Дедушка… он не такой, как все. Он не говорит громко. Он устал. Ты не пугайся, если заплачет.

— А дедушки умеют плакать?

— Самые сильные — да, сынок.

Потом заскрипели ворота. Саша подбежал к окну. Из чёрной машины, придерживаясь за дверцу, вылезал невысокий старик — совсем не похожий на того грозного генерала с портрета, чья грудь была увешана орденами. Это был человек в потрёпанном пальто, седая голова которого склонялась к трости.

И Саша вдруг понял стихи, которые мама читала на ночь: «Сквозь вьюгу, сквозь тьму, сквозь года…»

Отец выбежал на крыльцо. Он обнял старика так осторожно, будто нёс хрусталь. Мама закрыла лицо передником и вышла в сад. А Саша остался один.

Когда дверь открылась и вошёл он — живой, с усталыми глазами, — Саша не бросился ему на шею. Не спросил про войну. Он просто пододвинул свой стульчик, на котором сам сидел у печки, и тихо сказал:

— Садитесь. Вы, наверное, очень далеко шли.

Старик посмотрел на мальчика. Губы его дрогнули. Он опустился на стул и долго молчал, гладя Сашу по голове жёсткой, как кора, ладонью.

— Шёл, — наконец выдохнул он. — Очень шёл.

Отец стоял в дверях, кусая губы. Вернулась мама — красная, как пион, — и молча поставила на стол горячий чайник.

А Саша взял трость, поставил её в угол, рядом с отцовским зонтом, и деловито прошептал:

— А конфеты вы не забыли?

Старик засмеялся, закашлялся — и снова засмеялся. А из кармана его шинели посыпались на стол довоенные ириски в шуршащих фантиках, чуть липкие от времени.

— Забыл? Да я их для тебя через всю жизнь пронёс.

Вечером Саша, в пижаме, забрался деду на колени. Тот пах улицей, дымом и чем-то родным — так что щипало в носу. На стене висел портрет. Молодой бравый генерал смотрел сверху вниз.

— Деда, — сонно прошептал Саша. — А того, с портрета… ты его знаешь?

Дед прижал внука к груди — туда, где тихо и сбивчиво стучало сердце.

— Знаю, внук. Я это. Только до тебя дошёл.

Саша на миг замер, переваривая услышанное, потом крепче прижался к дедовой груди и сонно выдохнул:

— А я тебя сразу узнал. Только ты на портрете сердитый…

За окном падал снег. В доме было тепло и всё так же пахло яблоками. Мурзик спал у печки. А Саша, уткнувшись в дедову ладонь, впервые понял, что счастье — это когда тот, кого ты ждал, наконец закрывает за собой дверь. И остаётся.

Автор: Cheshire Merveilleux

Мы идём по вечернему Мурманску, и так странно: лето, а уже темнеет. Бабушка ведёт неспешный разговор о том о сём. Как в косу вплетают ленту, так и она за пустым разговором вплетает наставления, которыми прощаются, словно передавая свою мудрость и ошибки своей юности, молодости и зрелости. А я иду и ничего не понимаю, но впитываю, как губка, и пытаюсь запомнить, как аксиому, которую учил в седьмом классе.

Мы подходим к остановке, и туда подъезжает автобус номер 18. Он пустой, будто только для нас. Он всем своим видом говорит, что время подходит к концу, его осталось очень мало, но он постарается растянуть его как можно дольше, чтобы я успел. Только что успел?

Мы садимся в автобус, двери закрываются — и я просыпаюсь…