#Кошка и Он...⁠⁠

Он проснулся от того, что солнечный луч пробрался сквозь щель в шторе и лёг прямо на закрытые веки. Димка потянулся всем телом — до хруста в суставах — и привычно перевёл взгляд на кресло. Там, свернувшись крошечным пушистым облаком, спала Лиза.

Лиза была странной кошкой. Во-первых, она никогда не мяукала просто так. Во-вторых, она ела оливки. В-третьих, у неё были такие огромные и глубокие голубые глаза, что, глядя в них, Димка почему-то всегда вспоминал летнее небо.

— Доброе утро, — хрипло сказал он.

Кошка приоткрыла один глаз, выпустила коготки, сладко зевнула и величественно — только очень ленивая королева может так двигаться с утра — перетекла на подоконник.

Димка вздохнул, сунул ноги в тапки и побрёл на кухню. Сварился кофе. Круассан — вчерашний, но ещё мягкий — он достал из хлебницы. Чуть подогрел его в горячей духовке, чтобы снова захрустела корочка. Потом выключил плиту, и на кухне запахло маслом и счастьем.

Он сел у окна, отломил кусочек и протянул кошке. Та фыркнула — мол, что ты мне крошки суёшь, человек.

А через минуту они уже сидели рядом на широком подоконнике. Димка — справа, Лиза — слева, с явным намерением отвоевать себе побольше места. Круассан лежал между ними, и никто не хотел уступать.

— Ты вчера уже ела, — прошептал Димка, заглядывая в голубые глаза.

Кошка прищурилась, и в этом взгляде читалось: «Я — королева. Королевы едят, когда хотят. И твой круассан — мой».

Они его так и не поделили. Улыбались друг другу. Димка — в полголоса, боясь спугнуть это утро, а кошка молча прикрывала глаза: улыбка у кошек бывает только во взгляде.

Капучино — ему. Блюдечко сливок — ей. И минута абсолютной тишины, когда солнце уже полностью взошло и стало припекать их лица: одно — чуть небритое, с весёлыми морщинками у глаз, другое — пушистое, надменное, но на удивление мягкое.

Посмотрели друг на друга. Димка кивнул:

— Пора.

Кошка спрыгнула первой, грациозно прошествовала к миске, где он уже насыпал горсть мелких чёрных оливок — без косточек, конечно. Она принялась хрустеть, а он натягивал джинсы и искал второй носок.

Он ушёл. Хлопнула дверь. И тут же кошка, позабыв про королевское достоинство, вспрыгнула обратно на подоконник. Её голубой взгляд скользил по утренней дорожке, по чужим спинам прохожих, по лужам. Она ждала.

Потому что она помнила ту зиму.

Её никто не выбирал. Бродяга, пугливый комок шерсти у помойки, греющийся о трубу теплотрассы. Она даже не сразу поняла, что этот высокий мужчина замедлил шаг. Он стоял, пряча руки в карманы пальто, и смотрел на неё долго-долго. А потом вдруг присел на корточки — так неловко, что раздался глухой стук коленей о промёрзший асфальт, — и спросил шёпотом, будто боялся спугнуть что-то важное:

— Извини… я давно так мечтаю о кошке. Просто давно. Может, будешь моей? Я тебя… я тебя не обижу. И мне кажется, я тебя не случайно нашёл.

В его глазах была такая же тоска, как у неё. Та же зябкая тишина вокруг. И он пах печеньем. Тёплым, детским, домашним. Таким запахом пахнет безопасность.

«Этот не обидит», — подумала кошка тогда. И сделала шаг.

С тех пор они жили — двое одиноких. Странных. Каждый со своей историей, которую не расскажешь вслух. По ночам, когда город затихал, Димка читал ей вслух стихи — про море, про ветер, про какую-то далёкую женщину, которую он когда-то не удержал. Кошка слушала, свернувшись у него на груди, и мурлыкала так низко и глубоко, что это напоминало гул старого мотора — ровный, уютный, живой.

А когда он засыпал — всегда чуть на левый бок, поджав колени, — кошка поднимала голову. Глаза её становились серьёзными и печальными. И тогда в полумраке комнаты за её плечами проступало нечто эфемерное: тени огромных белых крыльев.

Она охраняла его сон.

От ночных кошмаров.

От несбывшихся звонков.

От одиночества, которое всё ещё пряталось по углам.

Она расправляла их над его головой и смотрела в темноту.

Потому что она была не просто кошкой.

Она была ответом на тот самый вопрос, который он боялся задать.

«Может, будешь моей?».

Она была. Навсегда.

Автор: Cheshire Merveilleux