Майя радостно заулыбалась. Она на ходу сбросила шапку, размотала пушистый шарф, скинула куртку с ботинками и вихрем умчалась в ванную. Включив тёплую воду, она наспех намылила руки, смывая уличную грязь, тщательно вытерла их о мягкое полотенце и сразу же побежала на кухню, привлечённая вкусными запахами обеда.Запрыгнув на стул, Майя уже потянулась к столу, но Элизабет строго, но с улыбкой посмотрела на неё:— Доченька, ну кто же садится за стол прямо в школьной форме? Нельзя так. Беги сначала переоденься, а потом уже будем кушать.

Майя уморительно и капризно выдохнула:— Ну лааадно! Сейчас переоденусь!Она нехотя сползла со стула и вприпрыжку побежала в свою комнату, даже не подозревая, что это были последние минуты её прежней, нормальной жизни.

Майя вихрем влетела в свою комнату,

громко хлопнув дверью, и сразу же бросилась к большому ковру в центре. Здесь, среди разбросанных цветных карандашей, альбомов и плюшевых зайцев, на боку лежал её самый главный и верный друг — небольшой зелёный резиновый динозавр.Папа Чарльз подарил ей его совсем недавно, на прошлый день рождения, и с тех пор Майя не расставалась с ним ни на минуту. У динозаврика были смешные круглые глазки и большая, задорно открытая пасть с неострыми резиновыми зубками. Девочка ласково называла его Зубастиком. Она даже представить себе не могла, что пройдёт всего пара недель, и в её проклятом разуме эта невинная игрушка навсегда переименуется в зловещего Помощника смерти.

Майя с разбегу упала на колени, схватила динозавра и крепко прижала к себе. Надавив на его мягкий резиновый бок, она заставила игрушку издать звонкий, весёлый писк, который эхом разнёсся по комнате.— Ну привет, Зубастик! — звонко прошептала Майя, усаживая динозавра на край своего письменного стола рядом с чистым листом бумаги. — Ты представляешь, я сегодня в школе получила целых два «Молодец»! По математике и по русскому! Мама похвалила меня и приготовила самую вкусную яичницу на свете.

Девочка заговорщически подмигнула резиновой игрушке, открыла коробку с яркими карандашами и принялась увлечённо рисовать. На бумаге под её детской рукой начал появляться большой, красивый замок с высокими шпилями, окружённый ярким весенним солнцем и зелёной травой. На крыльце этого замка Майя аккуратно вывела четыре маленькие фигурки: себя с динозавром в руках, дерзкую Скарлетт с забавными хвостиками, Лиама в его любимой кепке и скромную Шарлотту. Они все улыбались.Майя рисовала и весело напевала себе под нос какую-то школьную песенку. В её комнате пахло чистотой, лавандовым освежителем и уютом. За окном медленно догорали тёплые весенние сумерки, уступая место тёмной, глубокой субботней ночи.

В этот момент дверь в комнату тихо приоткрылась, и на пороге появилась мама Элизабет. Она ласково посмотрела на дочку, которая увлечённо возилась на ковре:— Майя, солнышко, уже поздно. Пора собирать игрушки, чистить зубки и ложиться в кроватку. Завтра учебный день.— Хорошо, мамочка! — Майя послушно отложила зелёный карандаш, аккуратно убрала альбом на полку и, подхватив динозавра подмышку, побежала в ванную.

Она улеглась в свою мягкую постель под пушистое розовое одеяло, положив Зубастика рядом на подушку. На душе у семилетней девочки было абсолютно спокойно и радостно. Она закрыла глаза и сладко уснула, даже не подозревая, что это была последняя ночь, когда она засыпала обычным, счастливым человеком.На следующий день всё пошло наперекосяк. Майя так торопилась, но всё равно умудрилась опоздать на первый урок целых на десять минут!Дверь класса с грохотом распахнулась. Майя буквально влетела в кабинет, тяжело, прерывисто дыша от долгого бега и крепко прижимая к груди школьный рюкзак.— Извините за опоздание, учитель! — на одном дыхании выпалила она, переминаясЬ с ноги на ногу. — Я бежала со всех ног, честное слово!Учительница, Мария Иванова, медленно опустила журнал, строго посмотрела поверх очков и тяжело, устало выдохнула:— Ладно, проходи, Майя, садись на место. Но чтобы это было в последний раз! Больше не опаздывай. Что это вообще такое?!У Майи от страха и волнения даже задрожал голос, и она панически заторила:— Хорошо, хорошо, Мария Иванова! Больше такого точно не повторится, обещаю!Виктория Кларк сложила руки на груди и строго

произнесла:— Так, Майя. Пока ты там бежала и опаздывала, я как раз успела полностью пересадить весь класс. Так что с Шарлоттой ты больше не сидишь. Твоё новое место — за третьей партой с Лиамом. Всё, тема закрыта, иди садись.Майя от возмущения даже округлила глаза и замерла посреди класса.— Но почему сразу с Лиамом?! — обиженно прикрикнула она, топнув ножкой. — Почему нельзя хотя бы с Эдвардом? Или с Мией?!Мисс Кларк постучала ручкой по столу, призывая к порядку, и отрезала:— Потому что с ними ты без умолку разговариваешь, постоянно отвлекаешься от уроков, так ещё и всех остальных умудряешься отвлекать! Быстро на место, Чарлсон, мы и так потеряли десять минут.Майя, демонстративно надув губы, прошла к третьей парте и с размаху опустилась на стул рядом с Лиамом. Она с глухим стуком бросила рюкзак на пол, сердито достала учебники с тетрадками и небрежно расположила их на самом краю парты, показывая всем своим видом, как она недовольна решением учительницы.Мисс Кларк тем временем повернулась к доске и начала громко записывать тему урока, стуча мелом.Лиам дождался, пока учительница отвлечётся, и слегка наклонился к новой соседке.— Эй, Майя, — едва слышно прошептал он, толкнув её локтем.Майя резко повернула к нему голову и отозвалась шёпотом, но в весьма агрессивном тоне:— Ну чего тебе ещё, Лиам?! Опять списывать будешь?Мальчик лишь задорно ухмыльнулся, ничуть не обидевшись на её грубость.— Да ладно тебе, Майя! Чего ты сразу злишься? Я вообще-то отличный собеседник, со мной не соскучишься. Слушай... — Лиам воровато оглянулся на мисс Кларк и заговорил ещё тише, округлив глаза от волнения. — Я тут краем уха слышал, что в соседнем районе появилась странная бабка. Местные говорят, что она самая настоящая ведьма! Давай на этих выходных подговорим Скарлетт и Шарлотту и все вместе отправимся туда на разведку? Проверим, правда это или нет!Майя на секунду задумалась. Страшилки про ведьм её пугали, но любопытство и желание пойти гулять с друзьями оказались сильнее.— Ну... если мама разрешит, то, конечно, я с вами! — взволнованно прошептала она в ответ, покосившись на учительницу.В этот момент со стороны задней парты послышался уверенный шёпот Скарлетт. Она явно подслушивала их разговор с самого начала.— Я точно пойду! — гордо заявила девочка, вскинув подбородок. — Я хочу раз и навсегда доказать этому Лиаму, что я бесстрашная! И никаких ведьм я не боюсь!Лиам тихонько фыркнул и ехидно улыбнулся:— Ну вот на выходных мы это и проверим, Скарлетт. Посмотрим, бесстрашная ты на самом деле или просто врёшь и хвастаешься!Мальчик перевёл взгляд чуть правее и легонько помахал рукой другой однокласснице:— Эй, Шарлотта! А ты с нами пойдёшь? Или струсишь?Шарлотта испуганно сжалась, её голос заметно задрожал от волнения:— Я... я не знаю... Ну... Наверное, пойду. Только чур близко к дому этой бабки не подходить!Ребята заговорщически переглянулись. План был готов.В пятницу, сразу после окончания уроков, Майя на всех парах помчалась домой. Забежав в прихожую, она наспех сорвала с себя шапку, размотала пушистый шарф, скинула куртку с ботинками и, даже не помыв руки, сразу бросилась в гостиную, где на диване отдыхала её мама.Девочка подбежала к ней, заглядывая в глаза самыми умоляющими детскими глазками, на какие только была способна:— Мама, мамочка! А можно я на выходных с Скарлетт, Шарлоттой и Лиамом пойду в соседний район погулять? Ну пожааалуйста!Элизабет оторвалась от своих дел, её лицо тут же стало серьёзным, и она строго покачала головой:— Нет, Майя. Соседний район находится отсюда очень далеко, через несколько оживлённых дорог. Для таких прогулок вы ещё слишком маленькие. Нет, нельзя.Майя разочарованно надула губы и жалобно протянула, чуть ли не плача:— Ну пожалуйста, мамуль! Мы будем очень осторожны, честное слово! Лиам говорит, там очень интересно!Но Элизабет осталась непреклонна. Она ласково, но твёрдо взяла дочку за плечи:— Я сказала — нет, Майя. И это не обсуждается. Можете поиграть на нашей площадке во дворе.На следующий день в школе, едва

прозвенел звонок на большую перемену, ребята привычно собрались у окна в конце коридора. Майя подошла к Скарлетт, Шарлотте и Лиаму, уныло опустив голову и разглядывая носки своих туфель.— Ребят... — тихо и грустно протянула она, комкая в руках край блузки. — В общем, мама мне не разрешила. Сказала, что соседний район слишком далеко и там опасно.Скарлетт разочарованно закатила глаза и громко цыкнула:— Ну вот, какой отстой! А я-то думала, мы пойдём всей бандой!Шарлотта, которая сама втайне боялась этой затеи, попыталась робко улыбнуться и приободрить подругу:— Ну ничего, Майя, не расстраивайся... Мы тогда втроём пойдём!.. Расскажем тебепотом, как всё прошло.Но Лиам только насмешливо фыркнул, скрестив руки на груди, и с вызовом посмотрел на Майю:— Пфф, ну и сиди дома, Майя, раз мамочка не пускает! Струсила, так и скажи. А вот мы — пойдём! И увидим настоящую ведьму!Слова Лиама больно укололи Майю. Внутри неё вспыхнула отчаянная детская обида. Оставленной дома, пока её друзья отправляются навстречу невероятным тайнам, она быть точно не хотела...Наступила долгожданная суббота. Ранним утром, пока родители ещё спали или были заняты домашними делами, ребята тайно встретились во дворе за гаражами. Майя решительно подошла к компании, крепко сжимая в руках своего любимого зелёного резинового динозавра — для храбрости.— Ребята, в общем... — Майя глубоко вздохнула, её сердце бешено колотилось в груди от собственной дерзости. — Я решила. Я сбегу! И я докажу вам всем, и особенно тебе, Лиам, что я не какая-то там трусиха!Скарлетт победно вскинула руки вверх и радостно подпрыгнула на месте:— Ура! Наша банда в сборе! Майя идёт с нами, это будет лучшее приключение!Шарлотта испуганно округлила глаза, её голос задрожал от подступающей паники:— Но, Майя... Так же нельзя! Мама ведь узнает, тебе так попадёт... Пойдёмте лучше просто на площадку!Скарлетт резко повернулась к ней и раздражённо отмахнулась:— Ой, Шарлотта, ну хватит уже! Только не нужно тут снова свои нюни распускать и портить всем веселье! Если боишься — сама дома сиди.Шарлотта виновато опустила голову и тихо пробормотала:— Ладно, ладно... Я просто волнуюсь. Пошли уже...Лиам довольно ухмыльнулся, закинул рюкзак на плечо и весело подмигнул Майе:— Ура! А я ведь говорил, что ты не струсишь! Я прямо знал, что тырешишь сбежать. Ну что, бесстрашные, вперёд в соседний район? Искать дом старой ведьмы!Наступила долгожданная субботняя ночь. В квартире Чарлсонов стояла оглушительная тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем настенных часов и тихим сапом спящих родителей.Майя действовала предельно аккуратно. Замирая от каждого шороха, она на цыпочках прокралась к шкафу, натянула уличную одежду и, крепко прижав к себе резинового динозавра, бесшумно выскользнула за дверь. На улице её обдало прохладным ночным воздухом. Около тёмного, едва освещённого подъезда в тени деревьев её уже преданно ждали друзья.Едва Майя ступила на асфальт, навстречу ей из темноты шагнула Скарлетт, недовольно скрестив руки на груди:— Ну наконец-то, Майя! Мы тебя тут целую вечность ждали! Я уже думала, ты уснула.Майя виновато шмыгнула носом и шёпотом ответила:— Ну извини, Скарлетт! Я думаю, ты на моём месте тоже долго бы одевалась, чтобы родителей не разбудить. Сердце до сих пор в пятках!Из-за спины Скарлетт показалась бледная Шарлотта. Она испуганно озиралась по сторонам, вздрагивая от каждого шелеста весеннего ветра:— Ребят... может, всё-таки не пойдём?.. Время ведь позднее. Мало ли что с нами в темноте приключится... Мне очень страшно.Скарлетт лишь задорно и хищно ухмыльнулась:— И именно это меня будоражит! Ночной поход к настоящей ведьме — это же самый сок!Шарлотта тяжело вздохнула, понимая, что спорить бесполезно:— Ну... ты, Скарлетт, всегда была слишком дерзкой и бесстрашной...Тут в их спор вмешался Лиам. Он нетерпеливо переступил с ноги на ногу и заговорщически посмотрел в сторону тёмной дороги, ведущей в соседний район:— Ну всё, хватит болтать! А то нас точно кто-нибудь заметит. Пошлите скорее, пока луна светит!И четверо

маленьких теней быстро зашагали прочь от родного двора, растворяясь в густом ночном мраке.

Ровно через сорок минут долгого пути по безлюдным, тёмным дорогам ребята наконец дошли до чужого района. Город вокруг словно вымер. Спустя ещё десять минут блужданий по мрачным переулкам, друзья остановились перед забором нужного дома.В лунном свете здание выглядело по-настоящему пугающе. Покосившиеся стены, заколоченные досками окна, облупившаяся краска и заросший сухими сорняками двор. От дома веяло могильным холодом.Скарлетт оцениюще осмотрела здание снизу вверх и разочарованно протянула:— Ого... Ну и развалюха, а не дом! И этой ветхой хибары мы так боялись?

Шарлотта испуганно попятилась назад, едва не споткнувшись, и прижала руки к груди:— Чур я туда не пойду! Ни за какие коврижки! Я лучше здесь, у забора постою... караулить буду.Скарлетт недовольно фыркнула и закатила глаза:— Ну, Шарлотта, ты как обычно трусишь! Ладно, стой тут, раз боишься.Тут вперёд решительно вышел Лиам. Он поправил лямку рюкзака, напустил на себя самый смелый вид и заговорщически посмотрел на девчонок:— Ладно вам. Раз уж вы все такие трусихи, я пойду первым! Все-таки я мужчина, я должен вас защищать.

Скарлетт ехидно прыснула в кулак и с издёвкой посмотрела на него:— Ой-ой-ой, вы только посмотрите на него! Тоже мне, «мужчина» выискался! Смотри, чтобы этот мужчина первый от страха в штаны не наложил!

Лиам возмущённо фыркнул, надув губы:— Да! Я мужчина! Всё, хватит болтать, идёмте!Мальчик решительно схватился за ржавую ручку. Калитка поддалась и громко, на всю улицу заскрипела, заставив ребят испуганно вздрогнуть. Шарлотта так и осталась стоять у забора, испуганно вжимаясь в тени, а Лиам, Скарлетт и Майя, крепко сжимающая своего динозавра, гуськом пошли по заросшей тропинке.Они поднялись на ветхое крыльцо. Половицы жалобно стонали под их маленькими ножками. Ребята переглянулись и решили проверить, заперта ли входная дверь. Лиам робко потянул её на себя — к общему удивлению, старый замок даже не был закрыт. Дверь со зловещим шорохом распахнулась, впуская детей внутрь.

В доме пахло сыростью, пылью и какими-то сухими травами. В абсолютной темноте они на цыпочках побрели на слабый свет, падающий из дверного проёма в конце коридора. Это была кухня.Едва они переступили порог, как из глубокого кресла в углу раздался сухой, потрескивающий голос:— А кто это пожаловал в мой дом, а?В лунном свете, падающем из окна, они увидели сгорбленный силуэт старухи. Её глаза странно поблескивали в темноте.Лиам сглотнул вставший в горле ком и заговорил взволнованным, дрожащим голосом, стараясь казаться вежливым:— Здравствуйте!.. Мы... мы обычные путники! Нам на улице стало очень холодно, да и есть мы сильно хотим, из-за этого совсем сил не осталось... Можете нас согреть и накормить, пожалуйста?

Старуха медленно повернула к ним голову, и на её сморщенном лице расплылась жуткая, неестественная улыбка. Она заговорила хрипло и заговорщически:— Конечно, внуки, конечно... Проходите, присаживайтесь... Я как раз ждала гостей.Старуха медленно кивнула, указав иссохшим, длинным пальцем на старый деревянный стол посреди кухни.— Садитесь, внуки, садитесь... — проскрипела она, направляясь к плите. — Я сейчас приготовлю для вас печенье. Вы как раз за это время успеете согреться, а потом я принесу угощение...Ребята робко двинулись к столу, но дерзкая Скарлетт, решив показать свой характер и не желая подчиняться, демонстративно замерла у входа и буркнула:— Вот ещё! Буду я тут слушаться какую-то бабку! Мы вообще-то просто погреться зашли.

В ту же секунду атмосфера на кухне изменилась. Старуха резко обернулась. Её лицо перекосилось от ярости, а голос из сонного скрипа превратился в громоподобный, зловещий рык, от которого задрожали стёкла:— Я сказала: быстро села за стол и стала ждать печенья!!!От этого крика у детей перехватило дыхание. Скарлетт мгновенно растеряла всю свою спесь, вжала голову в плечи и испуганно попятилась к стулу.— Э... Ладно, ладно... — пролепетала она, садясь на самый край. — Что сразу орать-то?.. Шарлотта, сидевшая рядом, едва не плакала от страха. Она сердито зашептала подруге на ухо:— Скарлетт! Ну зачем, зачем ты её разозлила?! Я же говорила, что это плохая идея!— Ну извините, у меня манера общения такая! — огрызнулась Скарлетт, пытаясь скрыть дрожь в руках.Майя, которая сидела напротив и изо всех сил прижимала к себе своего зелёного резинового динозавра, строго посмотрела на подругу:— Тебе не мешало бы стать хотя бы немного вежливой, Скарлетт! Мы всё-таки в чужом доме.

Старуха тем временем отвернулась обратно к плите, тихо и зловеще хихикая себе под нос. Она начала доставать противень, и по кухне пополз странный, приторно-сладкий и дурманящий запах.

Время на старой кухне тянулось невыносимо медленно. Лиам, Скарлетт и Майя сидели в абсолютной тишине, боясь издать даже звук после недавней вспышки гнева хозяйки дома. За окном выла ночная вьюга, а из темноты коридора доносились лишь тихие, напуганные вздохи Шарлотты, которая так и осталась стоять у дверей.Прошло около получаса. Дурманящий, сладкий запах заполнил всё пространство, отчего у ребят начали слегка слипаться глаза. Вдруг из полумрака у плиты раздался приторно-ласковый, заискивающий голос старухи:— Внучка... Майечка! А ну-ка иди сюда, лапушка!

Майя, будучи обычным, немного рассеянным семилетним ребёнком, даже не обратила внимания на самую жуткую деталь — старуха назвала её по имени, хотя никто из детей его не произносил. Послушная девочка просто послушно встала со своего стула, крепче прижала к боку резинового динозавра и сделала несколько шагов вглубь тёмной кухни, подойдя прямо к ведьме.Старуха медленно развернулась. В её костлявой, покрытой пигментными пятнами руке тускло блеснула яркая обёртка. Она протянула Майе небольшую конфету. Её лицо снова исказила неестественная, приторная улыбка, а глаза заговорщически блеснули:— На, милая, возьми... Съешь её прямо сейчас. Она очень, очень вкусная, я тебе обещаю...

Майя, не чуя подвоха, развернула шуршащую обёртку и отправила конфету в рот. Сладость приятно растаяла на языке. Старуха внимательно, не мигая, наблюдала за каждым её движением, а затем тихо спросила:— Ну как, внученька? Вкусно?— Да, спасибо! — Майя весело улыбнулась, окончательно перестав бояться. — Было очень вкусно!Старуха медленно кивнула, и её жуткая улыбка стала ещё шире:— Ну вот и славно... Ну, иди к своим друзьям, иди.

Майя развернулась и послушно пошла обратно из тёмной кухни в гостиную, где за столом в полном оцепенении сидели ребята. Едва её силуэт показался в проёме, друзья буквально подскочили со своих мест и облепили её со всех сторон, перебивая друг друга.— Ну что?! — шёпотом выкрикнула Скарлетт, хватая её за плечи. — Она тебя отравила?! Что она тебе дала?!— Или поранила?! Покусала?! — со слезами на глазах подхватила напуганная Шарлотта.— Или угрожала ножницами?! — взволнованно добавил Лиам, сжав кулаки.

Майя лишь недоуменно посмотрела на их панику, крепче прижала своего резинового динозавра и замахала руками:— Да успокойтесь вы все! Ничего она мне не сделала. Она самая обычная старушка, просто сначала разозлилась, что мы без спроса зашли. А потом вон, конфеткой меня угостила!Скарлетт недоверчиво прищурилась, скрестив руки на груди:— Да ну, не верю! Она же тотально странная! Она сто процентов должна была сделать какую-нибудь гадость! Ведьмы всегда так делают!

Майя весело фыркнула и развела руками, демонстрируя своё идеальное самочувствие:— Ну, как видишь, Скарлетт, со мной вообще ничего не случилось! Чтобы окончательно доказать свою правоту и показать, что она больше ни капли не боится, Майя с вызовом сделала шаг вперед и твердо, с размаху поставила на край старого стола своего резинового динозавра.Бах!От этого резкого движения деревянный стол жалобно скрипнул, и стоявшая на самом краю старая стеклянная ваза с засохшими цветами покачнулась. Прежде чем кто-то успел её подхватить, она со свистом полетела вниз и с оглушительным, режущим слух звоном разлетелась вдребезги о каменный пол.Осколки брызнули во все

стороны, тускло сверкая в лунном свете, а завядшие бутоны сиротливо рассыпались по грязи. В ту же секунду на кухне за спиной Майи раздался тихий, леденящий душу смешок старухи, а по спине девочки неожиданно пробежал первый странный, покалывающий холодок.

Звон разбитого стекла эхом разнёсся по всему дому. В ту же секунду из тёмного проёма кухни раздался леденящий душу, полный ярости и злобы крик ведьмы:— Что вы там мне разбили, твари?! А ну стоять!От этого потустороннего рыка у детей подкосились ноги. Майя, бледная от страха, резко схватила со стола своего резинового динозавра, и вся компания — она, Скарлетт, Лиам и плачущая Шарлотта — со всех ног бросилась прочь из проклятого дома. Они не помнили, как вылетели в коридор, как распахнули тяжёлую дверь и как кубарем скатились с ветхого крыльца.

Они бежали без оглядки, пока ржавая, громко скрипнувшая калитка не осталась далеко позади. Наконец, отбежав на безопасное расстояние вглубь тёмных переулков своего района, ребята остановились. Изголодавшаяся по воздуху грудь каждого из них тяжело вздымалась, по всему телу била сильная дрожь, а в ночной тишине слышалась лишь их громкая, прерывистая одышка.Скарлетт обессиленно опёрлась руками о колени, смахнула со лба холодный пот и хрипло выдохнула:— Фух... Слава богу! Хорошо, что мы убежали от этой ненормальной бабки!Шарлотта больше не могла сдерживаться. Она закрыла лицо руками и тихо зарыдала, размазывая слёзы по щекам:— Я... я так испугалась!.. Я думала, она нас убьёт там или заколдует!

Лиам виновато опустил голову и уныло пнул носком ботинка грязный весенний снег. Вся его былая мужская гордость моментально испарилась.— Ладно... признаю, — тихо буркнул он, шмыгнув носом. — Это была очень, очень плохая идея — ходить и проверять дурацкие слухи о разных ведьмах... Больше я на такое ни за что не подпишусь.

Ребята постояли ещё немного, испуганно озираясь на тёмные подворотни, и решили как можно скорее расходиться по домам. Страх с поличным попасться родителям подгонял их сильнее, чем страх перед ведьмой.Майя вернулась к своему подъезду, осторожно открыла дверь и на цыпочках пробралась в квартиру. Дома по-прежнему царила сонная тишина. Сняв куртку и обувь, девочка нырнула под одеяло прямо в домашней одежде, содрогаясь от пережитого волнения. Она крепко обняла своего резинового динозавра. Ей казалось, что всё самое страшное уже позади. Она легла спать, уверенная, что завтра наступит обычное воскресенье.

Майя не знала, что на другом конце города, на тёмной кухне старого дома, сгорбленная старуха яростно собирала осколки разбитой стеклянной вазы. Её пальцы были испачканы в крови и грязи, а глаза горели потусторонним багровым огнём. Колдунья тяжело дышала от обиды и злости — эти твари посмели ворваться в её дом, обмануть её и испортить её вещь. Особая ярость ведьмы была направлена на светловолосую девочку с игрушкой, которая и столкнула вазу.Опустившись на колени прямо перед лужей воды на полу, старуха прошептала страшные, тягучие слова заклинания мести, связывая имя Майи Чарлсон с неотвратимым роком смерти.

«Ты разбила мою вещь... Теперь я разобью твой покой. Ты будешь видеть конец каждого, к кому прикоснёшься. И никого не сможешь спасти», — прошипела ведьма в пустоту.В ту же секунду, находясь в своей тёплой постели за несколько километров отсюда, Майя резко распахнула глаза от пронзительной, режущей боли в левом глазу. Она схватилась рукой за лицо, беззвучно открывая рот в попытке закричать, пока её левый глаз медленно, наливался ярко-красным, багровым цветом... Месть колдуньи начала действовать.

Ведьма не собиралась прощать обиду. Её чёрная магия требовала страшной платы.

Когда ребята в панике убежали из дома старухи, Майя вернулась в свою комнату и легла спать. Она думала, что всё обошлось. Но проклятие мести за разбитую вазу уже проникло в её кровь.Первое утро: Майя просыпается в воскресенье от дикой, режущей боли в левом глазу. Подбежав к зеркалу, она в ужасе видит, что её левый глаз налился ярко-красным, багровым цветом. Врачи и родители в панике, но никакие капли и лекарства не помогают.Появление дара: Вместе с красным глазом Майя начинает видеть то, что не должна. Сначала это просто размытые, тикающие багровые тени над головами людей. Но с каждым часом цифры становятся всё чётче. Она начинает видеть точный день, час и минуту смерти любого, на кого посмотрит.Проклятие ведьмы работает как неизлечимая, прогрессирующая болезнь. Ведьма забирает её жизнь по капле, и Майя Чарлсон медленно увядает:Физические изменения: С каждым днём её кожа становится всё бледнее, вокруг глаз залегают глубокие тёмные синяки, а тело начинает совершать те самые странные, ломаные, судорожные дёрганья в долю секунды — это проклятие ломает её изнутри. Из её левого глаза вместо слёз начинает периодически сочиться кровь.Поведение ребёнка: Майя безумно напугана. Она перестаёт спать, потому что каждую секунду видит, как тикают невидимые часы над головами мамы Элизабет и отца Чарльза. Единственное, что связывает её с нормальным детством — её резиновый динозавр, которого она сжимает до белизны в пальцах и даёт ему жуткое имя Помощник смерти. Она понимает, что динозавр — её единственный защитник.Майя ещё жива, она ходит в школу, её рост всё так же 116–127 см, но она уже похожа на живую фарфоровую куклу с багровым взглядом. Она пытается молчать, чтобы не пугать родителей, но сдерживать проклятие невозможно.Та самая фраза: Наступает день, когда Майя больше не может молчать. Она подходит к человеку (например, к своему дяде Оливеру или к Лиаму, который втянул её в это), её тело жутко дёргается, ярко-красный глаз фиксируется на жертве, и она хриплым, скрипучим, ломающимся голосом произносит своё каноничное знамение: «Твоя смерть близка...», называя точное время до секунды. И это предсказание неотвратимо сбывается.Прошло несколько дней с той роковой субботы. Майя увядала буквально на глазах. Её бледность стала пугающей, вокруг глаз залегли чернильные тени, а левый глаз, налившийся ярко-багровым цветом, она теперь прятала за отросшей бёлесой чёлкой. Тело девочки периодически сотрясали секундные, неестественные судороги. Родители списывали всё на сильный стресс от учёбы, но Майя знала правду — ведьма медленно забирала её жизнь.Вместе с жизненными силами рос и её кошмарный дар. Размытые светящиеся тени над людьми окончательно превратились в чёткие, тикающие секунда за секундой багровые цифры. Майя молчала, до боли сжимая в руках своего резинового динозавра Помощника смерти. Она боялась собственного голоса.В четверг после уроков Скарлетт, Лиам и Шарлотта подкараулили Майю за школой, у старых спортивных брусьев.— Эй, Чарлсон! — как обычно, громко и дерзко окликнула её Скарлетт, вальяжно запрыгнув на перекладину. — Ты чего от нас бегаешь всю неделю? И зачем глаз волосами закрыла? До сих пор переживаешь, что тогда случайно кокнула ту дурацкую вазу у бабки? Да ладно тебе, мы ведь так круто оттуда удрали!Майя медленно остановилась. Лиам и Шарлотта тревожно переглянулись — они заметили, что Майю снова мелко затрясло.— Скарлетт... перестань, — тихо попросила Шарлотта, пятясь назад. — С ней что-то не так.— Да ладно тебе, Шарлотта, вечно ты ноешь! — Скарлетт спрыгнула на землю прямо перед Майей и победно ухмыльнулась. — Подумаешь, ваза! Никаких ведьм не существу...Она не успела договорить. Тело семилетней Майи резко, с глухим костяным щелчком дёрнулось в долю секунды. Из-под чёлки Майи на Скарлетт уставился безумный, ярко-красный, светящийся в полумраке глаз. Из него по бледной щеке медленно покатилась тёмная багровая струйка крови.Скарлетт осеклась на полуслове. Вся её былая спесь и дерзость мгновенно испарились. Она в ужасе попятилась, потому что прямо над её собственной головой в воздухе со зловещим шипением соткались огромные, пульсирующие кровавым светом цифры. Часы. Минуты. Секунды. Они вели неумолимый, стремительный отсчёт назад.Майя подняла руку, в которой был зажат резиновый динозавр Помощник смерти, и указала пальцем прямо в лицо онемевшей подруге. Из её маленького горла вырвался скрипучий, хриплый, неестественно ломающийся голос, от которого у стоявших рядом Лиама и Шарлотты кровь застыла в жилах:— Твоя смерть близка, Скарлетт... Суббота. Четырнадцать часов. Ноль-ноль минут.Над пустырем повисла мёртвая, удушающая тишина. Цифры над головой Скарлетт продолжали безжалостно тикать...Слова Майи мертвой хваткой вцепились в воздух. Скарлетт замерла, её ухмылка мгновенно сползла с лица, оставив рот полуоткрытым. Вся её дерзость, которой она так гордилась перед мальчишками и подругами, испарилась за долю секунды, уступив место первобытному, липкому страху.Она перевела взгляд с ярко-красного, сочащегося кровью глаза Майи на Лиама и Шарлотту. Но те стояли бледные как мел, глядя не на саму Скарлетт, а куда-то чуть выше её макушки, где в воздухе со зловещим тиканьем горели кровавые цифры.Скарлетт нервно сглотнула, её затрясло. Она резко вскинула руки вверх, пытаясь нащупать над своей головой то, на что все смотрят, но её пальцы хватали лишь пустоту.— Ты... ты чего? — голос Скарлетт сорвался на писк, полностью растеряв прежнюю уверенность. — Майя, хватит! Это не смешно! Прекрати на меня так пялиться! Что ты из себя корчишь?! И что у тебя с глазом?!Она сделала еще два шага назад, тяжело и часто дыша. Её сердце колотилось так сильно, что удары отдавались в ушах. Ей безумно хотелось рассмеяться, назвать всё это дурацким розыгрышем и глупой шуткой Чарлсон, которая просто обиделась за вазу. Но багровый, светящийся взгляд Майи и зловещий вид резинового динозавра Помощника смерти говорили об обратном.

— Лиам! Шарлотта! Ну скажите ей! — Скарлетт почти кричала, в её глазах впервые заблестели искренние слезы паники. — Чего вы молчите?! Она просто... она просто пугает меня! Ничего в субботу не будет! Я... я не верю в эту чушь!Скарлетт резко развернулась, схватила свой рюкзак и со всех ног бросилась прочь со школьного двора, крича на бегу, чтобы заглушить тиканье, которое, как ей казалось, уже начало раздаваться прямо внутри её собственной головы. Она бежала от Майи, бежала от её слов, но багровый таймер над её головой продолжал неумолимо отсчитывать секунды до субботы, 14:00...Едва крики Скарлетт затихли вдали, над школьным двором вновь повисла мёртвая тишина. Лиам и Шарлотта стояли словно парализованные. Их взгляды были прикованы к Майе, которая по-прежнему держала вытянутую руку с резиновым динозавром Помощником смерти, направленной в пустоту, где только что стояла ССкарлетт

Лиам, который всегда строил из себя самого смелого и весёлого парня, сейчас выглядел бледнее школьного мела. Его руки крупно дрожали. Он посмотрел на Майю, на её ярко-красный светящийся глаз, из которого по щеке продолжала медленно течь багровая дорожка крови. В его голове пронеслась страшная мысль: это всё из-за него. Это он потащил их к ведьме.— Майя, ты… ты шутишь? — его голос сорвался, полностью потеряв прежнюю задорную уверенность. — Скажи, что это фокус! Пожалуйста, скажи, что это глупый розыгрыш!Но семилетняя Майя не ответила. Её маленькое тело снова резко, с сухим костяным стуком дёрнулось в долю секунды. Скрипучий, хриплый вздох вырвался из её горла, а багровый глаз медленно перевёлся со Скарлетт на Лиама.Этот взгляд стал последней каплей. Первобытный, дикий страх затопил разум ребят. Они поняли, что перед ними больше не та весёлая первоклашка Майя Чарлсон, с которой они вчера болтали на уроках. Рядом с ними стояло настоящее, опасное и проклятое зло.— Бежим!!! — истошно закричал Лиам, напрочь забыв про своё обещание «быть мужчиной и защищать девчонок».Он резко схватил Шарлотту за руку, и они в панике, не разбирая дороги, бросились прочь со школьного двора. Они бежали так быстро, как только могли, оставляя Майю стоять в полном одиночестве посреди серого пустыря. Они бежали от своей проклятой подруги, боясь лишь одного — повернуться и увидеть, что над их собственными головами тоже начали тикать кровавые цифры... (На экране появляется строгая заставка новостей. Слышен тревожный студийный сигнал. В кадре бледный, взволнованный ведущий в строгом костюме судорожно поправляет листы с текстом)Ведущий: «Здравствуйте. В эфире экстренный выпуск новостей, и мы начинаем с шокирующих и трагических известий, которые буквально парализовали наш город за последние часы.Полиция и следственный комитет официально подтвердили обнаружение ещё одного тела. На окраине лесопарковой зоны, неподалёку от старых заброшенных гаражей, было найдено тело третьего ребёнка. Погибшим оказался восьмилетний мальчик. Таким образом, это уже третий случай гибели детей в возрасте семи-лет за последние две недели.Нам сообщают, что характер всех трёх преступлений абсолютно идентичен. На телах погибших детей не обнаружено явных следов борьбы, однако эксперты заявляют о странных, необъяснимых травмах: у всех троих зафиксированы судорожные повреждения шейных позвонков, словно их тела двигались с неестественной, ломаной скоростью. Но самая пугающая деталь, которую следствие долго пыталось скрыть от прессы — это глаза погибших. У всех трёх найденных детей левый глаз полностью налился багровым, ярко-красным цветом.Городской департамент образования уже ввёл экстренные меры безопасности. Занятия во вторую смену во всех школах района временно отменены. Полиция настоятельно просит родителей: не оставляйте детей в возрасте семи-восьми лет без присмотра взрослых, особенно в вечернее и ночное время.Массовая паника нарастает. Жители города уже открыто говорят о проклятии или действиях ритуального маньяка. Нам удалось получить короткий комментарий от начальника полиции, который сейчас находится на оцепленном месте обнаружения третьего тела...»(Кадр резко сменяется на дрожащую камеру ночного репортажа. Вспышки красно-синих маячков полицейских машин освещают тёмные деревья и натянутую сигнальную ленту, за которой в траве сиротливо лежит брошенный кем-то детский рюкзак)

Интересные факты:

1. Динозаврика Предсказательницы зовут не зубастик а помощник смерти

2. 115 - 126 см

3. Автор Предсказательницы " Asdeol118128" -

Прошлой ночью мне приснился брат Стивен, и я проснулся в слезах.

Мне бы хотелось рассказать вам о Стивене. По-настоящему рассказать. Знаю, что не смогу, но все равно попробую.

Стивен был помешан на природе, рыбалке и космосе. Тарантулы и лягушки были его любимцами, но собак он тоже обожал – у него жили три добродушные дворняги. Еще в детстве у него появилась необычно тяжелая поступь. Походка всегда оставалась спокойной и удивительно размеренной, словно он вышагивал под некий медленный ритм, слышный ему одному.

Стивен был умным. Невероятно умным. Его восторг перед природой и наукой заражал. Помню, как в четыре года я завороженно слушал рассказ обо всем на свете на примере ящерицы, зажатой в его ладонях. Он был таким живым, таким ярким. Ослепительно ярким. Помню, я думал: «Стивен сияет, совсем как звезда».

Это было символично, ведь Стивен обожал космос. Еще до того, как я научился ходить, он решил, что, когда вырастем, оба станем астронавтами. Мы полетим вместе на одном шаттле и станем первыми людьми, ступившими на Марс, первыми, кто пролетит сквозь катастрофические штормы Сатурна, первыми, кто увидит Столпы Творения и Руку Бога.

А еще Стивен хотел быть обычным ребенком. Хотел иметь друзей – людей, которым тоже интересны тарантулы, лягушки, рыбы и красные карлики; тех, кто разделял бы его знания о насекомых, экосистемах и туманностях. Людей, которым было бы не плевать. Людей, которым бы он нравился.

Но дети – сволочи, а взрослые – те же сволочи, только крупнее.

С первого класса Стивен почти каждый день возвращался из школы в слезах. Мне хотелось убить тех, кто заставлял его плакать. До сих пор хочется. Такие люди не заслуживают права на существование. И мне плевать, кто вы. Плевать, если вы стали задирой, потому что папочка вас обижал или мамочка не любила. Плевать, если вам было грустно, больно или вы срывались на других, потому что не знали, как примириться с собой. У таких, как вы, нет права причинять боль таким, как он. Миру было бы лучше без вас. Если бы я мог стереть вас, вычеркнуть из бытия – я бы сделал это.

Месяцы перетекали в годы, и Стивен перестал плакать. Не потому, что стал счастливым – вовсе нет, – а потому, что ему было слишком грустно для слез. Он стал тихим, бесцветным и скрытным. Его книги об экосистемах, галактиках и квантовой физике покрылись пылью. Он перестал часами пропадать на улице, изучая насекомых и другие образцы. Я с ужасом наблюдал, как мой брат, чей интерес к познанию был бесконечен, этот ребенок-звезда, начал угасать.

Я не понимал, что происходит. Знал лишь, что все плохо. Хуже некуда. Это было чудовищно. Я не понимал, почему отец не заявится в школу и не сотрет в порошок тех, кто обижает Стивена. Не понимал, почему родители продолжают заставлять его ходить в школу и почему скоро заставят меня. Насколько я мог судить, школа была бойней. Пожарным шлангом, созданным, чтобы тушить звезды.

В мой первый школьный день я брыкался и отбивался, словно тонул на суше. Мама была на грани срыва, отец иступленно орал.

Пока я валялся на полу, красный от крика, доски завибрировали под знакомым ритмом – тяжелым, размеренным, родным. Затем мягкая рука коснулась моего плеча.

– Все будет хорошо, – сказал Стивен.

– Не будет!

Кряхтя, Стивен опустился рядом со мной на пол.

– Будет. Ты же нормальный, понимаешь? С тобой все будет в порядке. А если нет – я буду бить рожи всем, пока все не станет в порядке.

Я поднял взгляд. Старший брат смотрел на меня серьезно, его глаза за стеклами очков были мертвенно спокойны.

– Нет, – ответил я. – Это я буду бить рожи, пока у тебя все не наладится.

Он едва заметно улыбнулся.

– Идет.

Стивен оказался прав. В тот день в школе все прошло гладко, как и в большинство последующих. Я был в первом классе, он – в шестом, так что обеды, перемены и все остальное у нас было порознь. Большую часть времени я даже забывал, что мы учимся в одном здании.

До того дня.

Всегда есть это «до того дня».

Он наступил в октябре. Наш класс поехал на экскурсию в контактный зоопарк. Мы вернулись около часа дня – перемены у малышей давно закончились, но у старшеклассников они были в самом разгаре.

Сходя со ступенек автобуса, я мельком увидел Стивена: он стоял один возле беговой дорожки. Радость захлестнула меня, и я бросился к нему с криком.

– Стивен, угадай что? Я гладил козла! Он боднул меня головой!

Но брат не обернулся. Это меня задело. Стивен никогда меня не игнорировал. «Может, просто не заметил», – подумал я и побежал быстрее.

Он был не один. Казалось так лишь потому, что он был очень высоким и возвышался над остальными. С ним были еще трое мальчишек. Неужели он игнорировал меня, чтобы казаться крутым перед ними? Неужели я для него – просто назойливый мелкий братишка, как в мультиках?

Внезапно разозлившись, я подлетел к нему.

– Стивен! Стивен!

– Стииивееен, – передразнил один из его «друзей». – Стиии-вееен...

Стивен наконец обернулся. По его лицу текла кровь, смешиваясь с дорожками слез.

Я беспомощно смотрел, как один из парней размахнулся и ударил брата в живот.

Стивен согнулся пополам, лицо исказилось от боли. Я не понимал. Он был почти вдвое крупнее их. Почему он не дает сдачи? Почему не размажет их?

Мир застелила красная пелена ярости. Бездумная, всепоглощающая злоба. Я бросился на его обидчика как раз в тот миг, когда второй мальчишка крикнул:

– Райан, берегись!

Райан резко развернулся с широко распахнутыми глазами, и удар, предназначавшийся моему брату, прилетел прямо мне в лицо.

Рот мгновенно наполнился кровью – горячей, медной и мерзкой. Я разрыдался, смутно слыша, как взревел Стивен. Мое сердце разбилось: я решил, что он злится на меня. На то, что я дурак, что влез, куда не просили, и сделал только хуже.

А затем он замахнулся и вложил всю свою силу в удар по Райану.

Кровь брызнула в воздух ярким жидким фейерверком, окропив дорожку, траву и самого Райана. Тот сложился, как пугало, которому перерезали завязки.

Вокруг закричали дети.

Стивен постоял мгновение, слезы катились по его опухшему лицу. Затем он схватил меня за руку, развернулся и решительно зашагал прочь, таща меня за собой. Его шаги были тяжелыми и мерными, как всегда, этот безмятежный ритм вопреки всему помог мне успокоиться. Я посмотрел на него снизу вверх. Он сильно закусил губу и напряг челюсть, чтобы та не дрожала.

Райан отделался сотрясением мозга, что меня ужасно разочаровало – я-то хотел, чтобы он сдох. Он заявил, что Стивен ни с того ни с сего набросился на него, а потом ударил меня, когда я пытался его унять. Я, конечно, яростно это отрицал. Но Стивен не проронил ни слова, даже чтобы защитить себя.

За Райаном давно закрепилась слава задиры, и многие дети видели, как все было на самом деле, так что никто не строил иллюзий насчет его невиновности. Но видите ли, Райан был «нормальным» ребенком. Местным в четвертом колене. А Стивен был просто нескладным косноязычным фриком с бегающим взглядом и любовью к ползучим гадам. В итоге Райан получил строгий выговор, а Стивен – исключение.

И все его за это возненавидели.

Он не мог зайти в магазин, чтобы не наткнуться на шепотки и косые взгляды. Даже просто погулять не получалось без издевательств. Как-то раз мы гуляли с его собаками, и мимо прошли две соседские девчонки, шушукаясь и пялясь на нас.

Разумеется, на следующее утро в школе пополз новый слух. Эти девчонки – тупые, богатенькие церковные дочки, помешанные на лошадках и хвостиках – раззвонили всем, что видели, как Стивен забивал своих собачек ногами до смерти. Слух разлетелся по школе, а затем и по всему району.

И вот так Стивен перестал выходить из дома. Мой брат, яркая и сияющая звезда, умирал. И никто, кроме меня, этого не видел.

Все, о чем он грезил – сцинки, пауки, космос, наука – перестало иметь для него значение. Я больше не видел, как он взахлеб глотает книги или бережно разгребает землю и листву в поисках тарантулов. Я видел лишь закрытую дверь его спальни или его замершее тело с остекленевшим взглядом на стуле или диване. Безжизненное. Потухшее.

Эта несправедливость раздавливала меня. Нет, она переполняла меня, пока не хлынула через край, отравляя все вокруг. Несправедливость – даже такая, школьная – кратчайший путь к ненависти. И видит бог, я ненавидел. И ненавижу.

Такие люди, как Стивен – трагедия. Они рождены летать, но никто не знает, как их этому научить, и в итоге они всю жизнь пытаются освоить ползание. Чем глубже брат погружался в себя, чем сильнее меркло его сияние, тем яснее я понимал: он не звезда. Просто раздавленный изгой.

Просто трагедия.

Трагедия или нет, я любил его больше всего на свете. И если он сидел за кухонным столом, устало глядя в книгу о насекомых, квантовой механике или галактиках, я сидел рядом. Если он валялся на диване, уставившись в потолок расфокусированным взглядом, я усаживался рядом и засыпал его вопросами о пауках, ящерицах и пчелах, на которые он почти никогда не отвечал. И если он смотрел телевизор, я смотрел вместе с ним.

Какое-то время мы смотрели мультики – просто потому, что их хотел смотреть я. Как и большинство детей, я был эгоистичным маленьким засранцом и считал, что Стивену они тоже нравятся. Вечер за вечером, выходные за выходными…

До того дня.

Однажды ночью я уснул на диване, совершенно вымотанный, и проснулся уже в темноте. Стивен все еще был рядом и смотрел телевизор.

И он улыбался.

Слабо, немного неуверенно, но искренне. А потом – о чудо – рассмеялся.

Это было волшебно и немного пугающе. Он так давно не смеялся, что я засомневался, не сплю ли.

Шоу внезапно прервалось на рекламу, и чары развеялись. Улыбка Стивена погасла. Я спросил:

– Что это за передача?

– «Парни в коридоре», – ответил он. – Довольно круто.

Когда реклама закончилась и шоу вернулось, я смотрел во все глаза. Стивен тоже. Каждый раз, когда он смеялся – странно, но знакомо, пугающе, но прекрасно, – я старался смеяться тоже.

Когда все закончилось, Стивен вздохнул.

– Это было потрясающе.

– Точно, – горячо подтвердил я.

Оказалось, что это его любимое шоу, но ему нравились и другие. «Фрейзер», «Симпсоны», «Ее звали Никита» и «Полиция Майами» замыкали его топ-пять. Раз он их любил – раз он оживал при просмотре, раз звездный свет в его глазах вспыхивал, стоило им появиться на экране, – я тоже научился их любить.

Последовали недели тихой, будничной радости. Золотые воспоминания о серебряных ночах перед мерцающим экраном, где глупые скетчи и мелодраматические приключения ненадолго раздували угли в душе моего брата. Это было похоже на настоящий дом.

До того дня.

В одну из ночей я уснул прямо во время «Парней в коридоре». Персонаж по кличке Капустная Голова пробрался в мои сны, завывая о вопиющей несправедливости своего бытия. Он пристально смотрел в камеру, кривясь. А потом его лицо начало меняться. Глаза обвисли, рот растянулся, кожа потекла каскадом разлагающихся морщин.

– Ты единственный, кто видит меня, – прохрипел он низким, тягучим голосом.

Я открыл глаза.

Подскочил, пытаясь сориентироваться и не разрыдаться. Я был один, в своей комнате, в кровати. Было темно и тихо, но не всепоглощающей тишиной: снизу доносилось едва слышное бормотание телевизора. Значит, Стивен еще не спит. И этот дурак Стивен переложил меня в постель, как маленького ребенка.

Но в тот миг я и чувствовал себя ребенком – дыхание перехватило, слезы подступили к глазам, а лицо из кошмара все кружилось в голове. Было так легко представить, как оно выглядывает из-под кровати своими яркими, как монеты, глазами, готовое наброситься в темноте.

Стиснув зубы, я перебежал комнату и захлопнул за собой дверь.

Телевизор работал, заливая лестницу мерцающим голубым светом. Я дошел до площадки, злясь на то, что Стивен выкинул меня из нашего телемарафона, и замер.

На секунду мне показалось, что на экране монстр из моего сна. Но все было хуже.

Там была мертвая женщина.

Ее лицо вздулось и потемнело, темный язык вывалился из губ, обнаживших зубы.

Стивен смотрел на экран, слезы катились по его щекам.

Женщина дернулась, оживая. Я вскрикнул.

Стивен резко обернулся. Свет экрана отразился в его слезах, превратив их в серебряные реки. Он открыл рот, но не смог произнести ни звука.

– Что ты смотришь? – прошептал я.

– Не смотри, – выдавил Стивен хриплым голосом.

– Что это за шоу?

– Это не шоу.

– А что это?

Он выглядел так, будто каждое слово причиняет ему физическую боль.

– Это будущее.

Женщина снова шевельнулась. Но она не двигалась сама. Кто-то тащил ее: мужчина, которого я не узнал, – и неудивительно: его лицо скрывал причудливый вихрь из сверкающих звезд и цветного дыма.

Я наблюдал, как мужчина дотащил мертвую женщину до реки и сбросил в воду. Течение подхватило ее. Волосы взметнулись темным веером, речная вода наполнила ее рот.

– Но пока я смотрю, – продолжил Стивен, – этого не происходит.

Я спустился на несколько ступеней, сердце стало биться ровнее.

– Как это возможно?

Стивен поправил очки на переносице и вздохнул:

– Ты слышал об эксперименте с двумя щелями?

Я покачал головой.

– Не думаю, что ты поймешь. Я и сам-то не до конца понимаю. Но ты знаешь, что такое атомы?

Мы проходили атомы в школе, так что я кивнул.

– Хорошо, – сказал Стивен. – Атомы состоят из протонов, нейтронов и электронов. Электроны – это важно; они, по сути, решают, что атом делает: стабилен он или нет, связывается ли с другими атомами и все такое. Электроны крошечные. Но у нас есть микроскопы и технологии, достаточно мощные, чтобы их увидеть. Мы можем наблюдать за ними. Если ты смотришь на электроны и они «знают», что ты их видишь – например, если они «видят» микроскоп или камеру, – то они и их атомы ведут себя так, как положено. Но если они не знают, что за ними наблюдают, тогда… ну, они начинают творить странности.

Я молча ждал.

Стивен кивнул на телевизор.

– Если я вижу, как люди совершают эти поступки, то эти люди – или, может, их атомы – они каким-то образом понимают, что за ними наблюдают. И они решают вести себя прилично, не делают того, что показывают по ТВ. Так что плохие вещи на самом деле никогда не случаются.

– Но если они этого не делают, как же ты это видишь?

– Не знаю. Я спрашивал у одного человека, чисто гипотетически. Он сказал, возможно, это как-то связано с квантовой запутанностью. Или с альтернативными реальностями. Когда-нибудь наука во всем разберется. А пока, – произнес он мрачно, – я один на один с этим.

– Нет, не один. – Я решительно спустился вниз и плюхнулся на диван рядом со Стивеном.

– Я не хочу, чтобы ты это видел, – сказал он.

– А я не хочу, чтобы видел ты. Так что мы квиты. Квиты-Стивены. – Я вызывающе скрестил руки на груди и уставился в телевизор. Женщина исчезла. Теперь экран показывал только речную воду, темную и безмятежную.

Затем экран вспыхнул ярко-желтым. Желтизна медленно распалась на пиксельные искры сотни разных цветов. Сцена сменилась.

Кто-то – подросток постарше или, может, тощий тинэйджер – приближался к старому дому с красной канистрой бензина в руке. Я не мог понять, парень это или девушка, потому что клубящаяся масса дыма и звезд скрывала лицо. Я завороженно наблюдал, как фигура обливает весь дом бензином, а затем достает зажигалку.

Дом вспыхнул как сухая щепа. Людям внутри пришлось не лучше.

Раньше у меня не было повода задумываться об этом, но если бы кто-то удосужился спросить меня, что происходит с человеческим телом в пожаре, я бы, наверное, сказал, что кожа плавится. Но это не так. Кожа взрывается. Она вскипает волдырями и лопается, опадает и раздувается снова, словно пузыри лавы или поджаристый сыр в духовке.

Я смотрел до тех пор, пока последняя жертва не перестала шевелиться, пока почерневшая, покрытая волдырями кожа не отслоилась, обнажая обугленные кости, блестевшие в свете пожара. Пока все не утонуло в черноте.

Стивен разрыдался. Я обхватил его руками и заплакал тоже.

К моему огромному облегчению, телевизор показывал такие вещи не каждую ночь. На самом деле, это случалось лишь раз в неделю: в субботу вечером, ровно в 23:24.

Так что каждую субботу в 23:15 мы со Стивеном усаживались на диван, ждали, пока экран мигнет желтым, и смотрели все, что за этим следовало.

Я видел худшее, самое худшее. Катастрофы, убийства, нападения, пытки, насилие – вещи, которые я не мог даже вообразить и едва ли способен описать. Ужас за ужасом, кошмар за кошмаром. От этого я плакал. Меня тошнило. Мне снились кошмары. Я боялся. Я ненавидел.

Однажды я спросил Стивена:

– Как долго ты это смотришь?

Стивен устало пожал плечами:

– С восьми лет. Со второго класса.

Осознание того, что Стивен выносил все это в одиночку столько лет, едва не свело меня с ума. Единственное, что удерживало меня на плаву – мысль о том, что теперь я с ним. Что благодаря мне он больше не один.

Мы смотрели вместе каждую субботу на протяжении многих месяцев. Прошли весна, лето и осень, и снова наступила зима.

В одну субботу в январе Стивен проснулся больным. Это было странно; он никогда не болел. Но казалось, что все гриппы, простуды и лихорадки за долгие годы обрушились на него разом. Температура взлетела и продолжала расти. Его увезли в больницу, где обложили льдом, пока жар не спал. Но домой его не отпускали. Он был слишком слаб, и врачи боялись осложнений. Родители остались с ним в палате. А я остался в доме один.

Один или нет, но за телевизором нужно было присматривать. И в 23:20 я спустился в гостиную и впервые в жизни начал дежурство в одиночку.

Экран пожелтел и рассыпался на миллион пикселей, мерцающих, как звезды. Затем потемнел, и шоу началось.

Дело было на улице, похоже, на какой-то ферме. В кадре появились двое парней-подростков. Лиц я, конечно, не видел – их скрывало уже знакомое облако дыма, газа и звезд.

– Вставай, придурок. Давай, чего ты разнылся? – спросил один бодрым, злым голосом.

Камера опустилась ниже. У их ног, с подбитым глазом и разбитой губой, сжался Райан.

Казалось, целую вечность я не мог пошевелиться.

Я вспомнил о Стивене. О том, как он годами возвращался из школы в слезах каждый божий день. Как над ним издевались и травили, когда он был совсем ребенком. Как его исключили просто за то, что он защитил меня. Как он больше не мог даже носа высунуть на нашу улицу.

И все это из-за Райана.

На экране Райан захныкал. Его слезы брызнули на землю, мерцая, как крошечные тусклые звезды.

Я закрыл глаза руками.

Я слышал жуткие звуки – удары и шлепки, хруст и возню, смех, надрывные, нечеловеческие крики Райана и радостные оскорбления его мучителей. Наконец Райан издал ужасающий вопль во все горло. Затем раздался глухой, влажный звук, будто тыква упала на бетон, и он затих.

– Ох, бля, – прошептал один из пацанов. – Бля, бля, бля…

Я открыл глаза.

На земле, в быстро растущей луже крови, лежал Райан; он дергался и извивался, как змея с отрубленной головой. Затылок превратился в вогнутый кошмар из слипшихся от крови волос и блестящих тканей.

Парни убежали. Я смотрел, завороженный, как одежда Райана впитывает кровь. Пятна расползались, словно руны, расширялись и сливались друг с другом, пока не превратились в огромные влажные цветы.

Затем экран погас.

Где-то сбоку, в углу под потолком, что-то шевельнулось.

Я обернулся и замер.

Лицо с ярко-желтыми глазами и влажной, древней кожей, свисающей складками, смотрело прямо на меня.

Его голова и плечи проступили из теней в углу. Только вот угла больше не было. Там, где должен быть потолок, зияло какое-то отверстие, похожее на окно. Сквозь него я видел разноцветную тьму, искрящийся дым и россыпь ярких звезд. Будто монстр открыл врата в открытый космос прямо из моей гостиной.

Монстр протянул руку и согнул палец, форму которого я не мог осознать: короткий, как большой палец, но длинный, как здание. Взгляд на него отозвался вспышкой боли в голове.

– Никто не видит меня, – прохрипел он жутким, медленным голосом. – Кроме тебя.

Слезы обжигали глаза и катились по лицу. Казалось, это целый поток. Настоящий каскад.

Внезапно свет фар прорезал шторы в гостиной, я услышал рокот двигателя, а затем хлопок автомобильной двери.

– Я в порядке! – огрызнулся Стивен, пока мама суетилась вокруг него. Затем я услышал его шаги – тяжелые, мерные, родные, – он поднимался по ступеням крыльца.

Там, под потолком, монстр сложился сам в себя, его глаза причудливо запузырились, а тело буквально вычло себя из реальности, унося с собой проход во вселенную.

Мгновение спустя Стивен ворвался в дом. Бледный словно мертвец. Он бросился ко мне, оставив родителей суетиться снаружи.

– Ты смотрел? – спросил он с тревогой. – Поэтому плачешь?

Я молча кивнул.

– Ты все видел? Даже когда стало совсем плохо?

Я снова кивнул.

Часть его напряжения испарилась.

– Хорошо. Прости, что тебе пришлось смотреть это одному.

Я попытался улыбнуться. Он улыбнулся в ответ и неловко, скованно обнял меня.

– Спасибо.

Я обнял его в ответ, ненавидя себя каждой клеткой тела.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я поржал про себя, но когда он ушёл, вчитался. Список выглядел как бред сумасшедшего:

ПРАВИЛА БЕЗОПАСНОСТИ ДЛЯ КРЕДИТНОГО СПЕЦИАЛИСТА:

1. Если в 23:00 в дверь постучит бледный студент в поношенном пальто — НЕ открывайте. Скажите через стекло, что программа зависла. Если он начнет цитировать статьи про «тварей дрожащих», включите на всю громкость песню «Бухгалтер» группы Комбинация. Это его дезориентирует.

2. Если клиент просит займ «до получки» и в качестве залога предлагает старинные золотые часы с цепочкой или серебряную табакерку — оформляйте отказ. Назовите причину: «Плохая кредитная история».

3. Если после полуночи вы услышите за стеной отчётливый, сочный стук топора по дереву (или по черепу) — ни в коем случае не ходите проверять.

4. Если студент всё же прорвался, под раковиной в туалете лежит книга «Идиот». Швырните её ему в лицо — это вызовет у него экзистенциальный кризис на полчаса, и вы успеете убежать.

5. Если к стойке подойдёт гражданин Мармеладов — вы узнаете его по запаху дешёвой сивухи и непреодолимому желанию расплакаться — выдайте ему 500 рублей из кассы. Это налог на атмосферу.

Я подумал, что это такой изощрённый тимбилдинг для новичков. Боже, как я ошибался.

Всё началось сегодня в 23:45. На улице шёл мерзкий, чисто питерский дождь (хотя я нахожусь в Новосибирске). Свет в офисе мигнул. Из подсобки донёсся глухой звук. Тук. Тук. Тук. Будто кто-то проверял заточку тяжёлого лезвия.

Вдруг входная пластиковая дверь задрожала. На пороге стоял он.

Высокий, худой, лицо серое, глаза горят безумным фанатизмом, ручищи длинные, а из рукава пальто торчит... деревянная рукоять.

Он подошёл к стеклу и уставился на меня. От него пахло старыми книгами, сыростью и кровью.

— Мне нужен микрозайм, — хрипло произнёс он. — Три тысячи рублей. До четверга.

— П-паспорт... нужен паспорт, — заикаясь, выдавил я, судорожно вспоминая правила.

— Мой паспорт — моя совесть! — рявкнул он и ка-а-ак шарахнет топором по защитному стеклу!

Стекло, сука, было не бронированное, а обычное, тонкое! Оно пошло трещинами.

Я понял, что «Комбинацию» включать поздно. В панике я открыл на телефоне приложение ChatGPT и судорожно набрал:

«Промпт: Я сижу в МФО, в меня летит топор, нападающий кричит про тварь дрожащую и право имеющих. Как спастись?»

Нейросеть выдала ответ через секунду:

«Судя по описанию, вы столкнулись с Родионом Раскольниковым. Проверьте адрес вашего офиса. Если вы находитесь на улице Достоевского, это системная пространственно-временная петля. Локация МФО на этой улице автоматически генерирует архетип Процентщицы, роль которой вы сейчас исполняете. Рекомендация: бегите. В качестве отвлекающего манёвра предложите ему жёлтый билет Сонечки или зачитайте Нагорную проповедь». Кстати, а вот был бы тогда ВТБ, он бы предложил Раскольникову рефинансирование под залог топора, и всех этих кровавых драм удалось бы избежать.
Вы достигли лимита для бесплатной версии модели...

— Какая проповедь, у меня план по страховкам не закрыт! — взвыл я.

В этот момент Раскольников ка-а-ак прыгнет прямо через стойку, разрубая монитор напополам. Клавиатура разлетелась в пластиковую щепу. Я рванул в туалет так быстро, как не бегал на физкультуре, и успел захлопнуть хлипкую дверь на задвижку.

И вот я здесь. Он ходит по офису. Судя по звукам, он сначала зарубил кулер с водой, потом принтер, а теперь подошёл к туалету.

— Выходи! — кричит он из-за двери. — Я пересчитал проценты! Под 1% в день — это же грабёж! Мой топор — единственный честный регулятор этой экономики!

Я в ужасе пишу нашему управляющему в рабочий чат, скидываю фотку лезвия топора, которое уже пробивает дверь туалета. На что наш эффективный менеджер лениво отвечает:

«Коллега, доброй ночи. Вижу деструктивное поведение клиента. Почему монитор оффлайн? С вас объяснительная за прерывание рабочего процесса. И почему вы в туалете? По регламенту перерыв на личные нужды — 10 минут в смену».

Я судорожно набираю слабеющими пальцами: «МЕНЯ СЕЙЧАС СУКА ЗАРУБЯТ ТОПОРОМ! ВЫЗЫВАЙТЕ ОМОН!»

Ответ управляющего убил во мне последние капли веры в человечество:

«ОМОН туда не поедет, у них по навигаторам там девятнадцатый век отображается. Короче, фиксируй убытки. Мы этот павильон завтра всё равно закрываем и перевозим на улицу Пушкина. Там, конечно, свои нюансы — в прошлый раз Кот Учёный заговорил кассу, три дня выдать ничего не могли, а Царевна-Лебедь требовала VIP-обслуживание без очереди, грозя облить весь офис морской пеной... Но там хотя бы по КЗоТу без поножовщины. В общем, досиди смену, утром примем товар по накладной. И не забудь предложить клиенту нашу дебетовую карту с кэшбеком».

И тут до меня дошло.

Вся эта чертовщина происходит не потому, что мне попался сумасшедший клиент. Это проклятие топонимики.

В каком бы городе нашей страны вы ни находились — в Питере, Москве, Новосибирске или Владивостоке. Если там есть улица Достоевского, на ней обязательно откроют микрозаймы. Архитектурный код вселенной так устроен! И каждую ночь, как только часы бьют полночь, МФО превращается в ту самую каморку старухи-процентщицы. А бедолага за стойкой автоматически становится целью №1 для материализовавшегося из русской тоски Роди Раскольникова.

Это его бесконечный, корпоративный день сурка. Он обречён вечно карать капитализм топором, а МФО обречены нанимать новых студентов на ночную смену за 25 тысяч рублей.

Петли на двери туалета со звоном отлетают. Хлипкий пластик разлетается в щепки. Родя смотрит на меня сквозь пролом, его глаза полны неизбывной скорби и жажды справедливости. Он поднимает топор.

— Ну что, тварь дрожащая, — шепчет он, — давай пересчитаем твою процентную ставку...

В панике я заныриваю под раковину, нащупываю там какую-то забытую уборщицей книгу. Спасительный Достоевский! Инструкция! Правило номер четыре! Я со всей силы швыряю её прямо в лицо Раскольникову.

Но на лету я замечаю обложку. Это не «Идиот». Это иронический детектив Дарьи Донцовой «Маникюр для покойника». Кто-то подменил книгу.

Родя ловко перехватывает её левой рукой, хмурится и впивается взглядом в глянец, где нарисован весёлый мопс. Пробегает глазами пару абзацев. На его лице отражается запредельный экзистенциальный ужас.

— Что это?.. — шепчет он, и его колени начинают дрожать. — Где душевные мытарства? Где катарсис через страдание?! Кто этот мопс?!

Донцова намертво блокирует его девятнадцативековой процессор. Но книга со шуршанием выскальзывает из его пальцев. Ступор проходит. Взгляд Роди снова наливается кровью, а пальцы намертво сжимают топорище.

У меня 1% зарядки. Я вжался спиной в мокрую трубу под раковиной. Завтра меня ждёт улица Пушкина и морская пена. Если, конечно, моё завтра наступит.

Никогда не работайте на улице Достоевского. Топор пош...

(бонус в комментах)

Про мальчика я слышал давно, но не верил. В Зоне рассказывают о

многом: о призраках, о поющих антеннах, о говорящих мышах — я сам

был источником половины таких историй, и знаю, как быстро байка

превращается в легенду, а легенда — в память, которую уже никто не

может отличить от факта.

Про мальчика говорили: тот, кто встал у него на пути, — не

возвращается. Не «убит» — пропадает. Целиком, без следа, без

крови, без тела. И группировка, отправившая людей за мальчиком — а

находились желающие, потому что слух о «неуязвимом ребёнке в Зоне»

будоражил и учёных, и вояк, — теряла тех людей одного за другим,

пока не переставала посылать.

Я думал — совпадения, помноженные на страх. Пока не увидел сам.

---

Это случилось на Дикой территории, куда я редко хожу — слишком

много ржавого железа, слишком мало смысла. Но в тот день меня туда

привело моё чувство: тянуло, настойчиво, как тянет к открытой

ране, которую нужно осмотреть.

Я вышел на пустырь между двумя цехами и увидел отряд. Шестеро,

снаряжение новое, оружие — дорогое, нездешнее. Не сталкеры —

наёмники, судя по слаженности движений и одинаковым разгрузкам.

Кто-то заплатил за экспедицию, и экспедиция шла — целенаправленно,

по прямой, туда, куда указывал GPS-навигатор в руках командира.

Они охотились за мальчиком.

---

Я остановился за грудой ржавых бочек и наблюдал. Наёмники

продвигались осторожно, но уверенно — люди, привыкшие побеждать. И

тут — на краю пустыря, у входа в один из цехов — появился он.

Обычный с виду мальчик. Лет семь, может, восемь. Худой,

светловолосый, в потрёпанной куртке не по размеру — такой, какую

находят в брошенных домах. Босой. Стоял неподвижно и смотрел на

приближающихся людей теми глазами, которые я уже видел однажды — у

мыши в подземелье Агропрома. Не детскими. Старыми. Внимательными

настолько, что от этого внимания хотелось отвернуться.

Командир отряда поднял руку — знак остановиться. Один из

наёмников, самый молодой, шагнул вперёд с явным намерением —

просто подойти, поговорить, узнать, откуда здесь ребёнок.

Мальчик наклонил голову. Едва заметно. Как будто прислушивался к

чему-то, чего не слышал больше никто.

---

И земля под наёмником вздрогнула.

Не взрыв, не аномалия в привычном смысле — просто почва под его

ногами внезапно перестала быть твёрдой. Как будто под слоем грунта

открылась не яма, а — пустота другого порядка. Наёмник провалился

по пояс, вскрикнул, начал выбираться — и земля вокруг него начала

течь. Не проваливаться дальше, а именно течь, как густая жидкость,

обволакивая его ноги, талию, поднимаясь выше.

Он кричал, товарищи бросились к нему, схватили за руки, начали

тянуть. Земля держала крепко, но не рывком — медленно, неумолимо,

как будто у неё было бесконечно много времени и абсолютное

терпение.

Мальчик стоял и смотрел. Не двигался, не произносил ни слова.

Просто смотрел, и в этом взгляде было что-то вроде очень старой,

очень усталой печали — будто он видел эту сцену уже тысячу раз и

знал, чем она закончится, задолго до того, как она началась.

---

Через минуту земля наёмника отпустила — так же внезапно, как

схватила. Он вывалился на поверхность, мокрый, дрожащий, но целый.

Товарищи оттащили его назад, к остальным.

Командир — крепкий мужик с седой щетиной — крикнул мальчику:

— Пацан, ты кто такой? Откуда здесь?

Мальчик не ответил словами. Он поднял руку — тонкую, детскую руку

— и указал в сторону одного из ржавых цехов.

И цех — начал двигаться.

---

Не рушиться — двигаться. Стены, проржавевшие насквозь, начали

изгибаться, как будто металл вдруг стал податливым, как ткань.

Балки перекрытия скручивались, крыша прогибалась внутрь и наружу

одновременно — геометрия здания переставала подчиняться обычным

законам, становясь чем-то текучим, невозможным, неправильным до

тошноты.

Наёмники отступили, вскинув оружие, но стрелять было не во что —

не в мальчика же, стоящего неподвижно в тридцати метрах,

безоружного, беззащитного с виду.

Один из них всё же выстрелил. Не в мальчика — в цех, инстинктивно,

как стреляют в непонятную угрозу.

Пуля не долетела.

Она замедлилась в воздухе — я видел это отчётливо своим особым

зрением, — и остановилась, зависнув в метре от ствола. Просто

повисла, будто время вокруг неё застыло, а вокруг всего остального

— продолжало течь нормально.

Потом — медленно, очень медленно — пуля развернулась в воздухе и

полетела обратно.

---

Стрелявший едва успел уклониться. Пуля прошла в сантиметре от его

виска и с глухим стуком воткнулась в бочку позади.

Тишина. Абсолютная, если не считать далёкого скрипа продолжающего

деформироваться цеха.

— Уходим, — сказал командир, и голос его впервые за экспедицию

дрогнул. — Уходим, живо.

Отряд начал пятиться, не сводя оружия с мальчика, но и не стреляя

больше — видимо, инстинкт самосохранения оказался сильнее приказа.

---

Мальчик опустил руку. Цех за его спиной перестал деформироваться,

застыл в новом, неправильном положении — стены изогнуты, крыша

просела внутрь причудливой волной, — как памятник тому, что здесь

произошло.

И тогда мальчик заговорил. Впервые. Голос — тихий, ровный, без

возраста, без интонации, которая должна быть у ребёнка.

— Вы не первые, — сказал он. — И не последние. Но здесь — не ваше

место.

Наёмники замерли. Даже отступая, даже испуганные — они

остановились, услышав голос.

— Чьё же это место? — спросил командир хрипло.

Мальчик не ответил сразу. Он посмотрел вверх — на серое зоновское

небо, потом снова на людей.

— Тех, кто здесь остался, — сказал он. — Не ушёл. Не может уйти.

---

Я слушал из-за бочек, и внутри меня — то самое чувство, которому

нет названия, — трепетало на грани узнавания. Что-то в голосе

мальчика, в его словах, в самой сути происходящего резонировало с

тем, что я уже знал: с ходом под Зоной, с колодцем, с маленьким, с красным платьем.

Мальчик был — как я. Не человек в привычном смысле. Не мутант, не

аномалия сама по себе. Что-то — между. Интерфейс, только другого

рода. Не тот, что слышит и передаёт, а тот, что действует. Кто-то

— или что-то, — использующее детскую форму как проводник для силы,

которая не должна помещаться в такое маленькое тело.

---

Наёмники, наконец, повернулись и побежали — не героически

отступая, а именно убегая, теряя строй, бросая часть снаряжения.

Мальчик не преследовал их. Просто стоял и смотрел, пока последний

из них не скрылся за грудой металлолома.

Потом он повернулся — и я почувствовал, что он знает о моём

присутствии. Знал, наверное, с самого начала.

— Ты не такой, как они, — сказал мальчик, глядя в мою сторону,

хотя я всё ещё был скрыт бочками.

Я вышел.

---

Мы стояли друг напротив друга — я, взрослый мужчина с автоматом за

спиной, и он, босой мальчик в потрёпанной куртке. И всё же я

чувствовал себя — меньше. Не физически. По какой-то другой шкале,

которую не измеришь ростом или возрастом.

— Кто ты? — спросил я. Прямо, без обиняков, потому что вежливые

расспросы здесь казались неуместными.

Мальчик наклонил голову — тот же жест, что перед атакой на

наёмника. Слушал что-то внутри себя.

— Не знаю, — сказал он просто. — Я здесь давно. Не помню, откуда

пришёл. Помню только — они хотели, чтобы я защищал.

— Кто — они?

Мальчик обвёл рукой вокруг — не жестом ребёнка, показывающего на

что-то конкретное, а широким, почти торжественным движением,

охватывающим весь пустырь, все цеха, всю Зону за горизонтом.

— Те, кого забрала земля, — сказал он. — Те, кто умер здесь и не

ушёл. Их много. Очень много. Я — их голос. Их руки. Когда приходят

те, кто хочет отнять последнее — я не пускаю.

---

Я почувствовал, как слово от мыши шевельнулось внутри — не то

самое слово, но родственное ему, эхо той же истины. Земля, которая

помнит. Земля, которая держит. Мальчик — как колодец, как антенна,

как ход под Зоной — был проводником для чего-то большего, чем он

сам, чего-то коллективного, накопленного десятилетиями боли и

памяти.

— Ты не один мальчик, — сказал я медленно. — Ты — многие.

Он улыбнулся — впервые за всё время, и улыбка была странно

взрослой на детском лице.

— Ты понимаешь, — сказал он. — Другие — не понимают. Они видят

ребёнка и думают — можно взять, можно использовать, можно продать

науке или военным. Не понимают, что берут — не ребёнка. Берут —

всех, кто говорит через него.

---

Мы стояли молча несколько секунд. Деформированный цех за его

спиной медленно, со скрипом, оседал в свою новую неправильную

форму — уже навсегда.

— Тебе не одиноко? — спросил я. Вопрос вырвался сам, не

запланированный, но искренний.

Мальчик задумался — на этот раз действительно по-детски, наклонив

голову, размышляя.

— Иногда, — сказал он. — Но их так много внутри меня, что

одиночества почти не остаётся места. Только — иногда, ночью, когда

все они спят одновременно, тихо становится. И тогда — да. Одиноко.

Я кивнул. Понимал это чувство лучше, чем кто-либо в этой Зоне.

---

— Что будет, если тебя найдут снова? — спросил я. — С оружием

посерьёзнее. С планом получше.

Мальчик пожал плечами — детский жест, неожиданно контрастирующий

со всем остальным.

— Земля защитит, — сказал он просто. — Она всегда защищает. Я —

только форма, которую она выбрала. Если эта форма исчезнет —

появится другая.

От этих слов у меня похолодело внутри. Не страх за себя — страх за

то, каким терпеливым, каким неисчерпаемым может быть источник,

стоящий за этим мальчиком. Столетия боли, спрессованные в

готовность защищать любой ценой, принимающие любую форму,

необходимую для этого.

---

— Тихий, — сказал вдруг мальчик. Моё имя, без представления, без

вопроса — просто знание.

— Откуда ты...

— Земля знает тебя, — сказал он. — Ты тоже — форма. Только другая.

Ты — вопрос. Я — ответ. Ты — ищешь. Я — защищаю. Мы — не враги.

Он протянул руку — маленькую, детскую ладонь.

Я пожал её. Прикосновение было — тёплым, обычным, человеческим,

несмотря на всё, что я только что видел.

---

— Я не буду искать тебя снова, — сказал я. — И не буду

рассказывать, где ты.

— Знаю, — сказал мальчик. — Поэтому и показался тебе. Другим — я

не показываюсь. Только — действую. Ты — первый, кому я объяснил.

Он отпустил мою руку, повернулся и пошёл к деформированному цеху.

У входа — обернулся напоследок.

— Береги своё слово, Тихий, — сказал он. — То, что тебе передала

мышь. Оно важнее, чем ты думаешь. Возможно — оно свяжет нас всех

вместе. Землю, меня, тебя, всех застрявших.

И вошёл внутрь неправильного, изогнутого здания. Через секунду —

исчез из виду, будто цех проглотил его целиком.

---

Я стоял на пустыре один, и ветер шевелил ржавую траву вокруг. Три

ноты — колыбельная — звучали в голове тише обычного, будто уступая

место чему-то новому, чему-то, для чего у меня пока не было

мелодии.

Мальчик — многие. Земля, говорящая детским голосом. Защитник,

которому не нужно оружие, потому что оружие — сама реальность,

послушная его безмолвным приказам.

Самый страшный боец Зоны оказался вовсе не бойцом. Просто

ребёнком, через которого говорили мёртвые.

---

*Наёмный отряд, посланный за «неуязвимым мальчиком Дикой

территории», вернулся вчетвером из шести — двое пропали без следа,

и никто не смог объяснить, куда. Заказчик экспедиции, чьё имя

осталось неизвестным, прекратил финансирование дальнейших поисков

после этого случая. На Дикой территории с тех пор ходит негласное

правило: не соваться в определённый квадрат пустыря без крайней

необходимости. Те немногие, кто там всё же бывал, рассказывают о

деформированном цехе, стоящем как памятник — стены изогнуты в

невозможных углах, крыша просела внутренней волной. Мальчика

больше никто не видел. Но иногда, в тихие ночи, сталкеры, ночующие

поблизости, слышат детский смех — далёкий, эхом отражающийся от

ржавого металла. Не пугающий. Скорее — усталый. Как смех того, кто

слишком долго нёс на себе чужую память и на секунду позволил себе

просто побыть ребёнком.*

Сначала это был тревожный пост:
Кто-то проник в дом, пока хозяева были на работе, и… ну, вы понимаете.
Домашний любимец. Без подробностей.

Говорили, полиция дело завела, но как-то вяло — ну правда, не человека же.

Соцсети взорвались мгновенно.
Петиции, репосты, чёрные ленточки на аватарках, посты "доброй радуги".
Ещё через неделю — второй случай. Потом третий.
И стало ясно: это не совпадения.

Маньяк явно смаковал: выбирал любимцев, чьи профили сияли счастьем.
Изучал по фото планировку, по сторис — время выгула.
А потом звонил. И самое мерзкое — давал слушать.
Я не хочу заставлять вас представлять это, но вы понимаете, что после такого пап и мам хвостиков ждали годы кошмаров и боли.

Город накрыла паранойя.

Владельцы в один день стали массово чистить страницы.
Исчезали альбомы с котятами, пропадали сторис с попугаями, снимались метки с адресов.
Каждый думал: «Лучше я удалю всё сейчас, чем потом...».

Вот и я тоже думал. Долго смотрел на аватарку с Бегемотиком.
А потом сделал то, что велела любовь и осторожность: удалил все посты.
Кроме одного. Последнего. Только текст.

В часы отчаяния и страха хотелось поделиться радостью, что несмотря ни на что, жизнь продолжается.

Я написал, что у Бегемотика скоро появится подружка.
Что её зовут Принцесса.
Она просто полное очарование — неземное создание.
Пополнение в нашей животной части семьи.

Под ним набежало с полсотни комментариев:
«Берегите малыша!», «Принцесса — какая прелесть!», «Ждём знакомства с девочкой!».

Я не стал отвечать. Просто хотелось побыть с Бегемотиком и посмотреть футбол.
Мой лопоухий старичок обожал его.

Телефон зазвонил через три дня. Я сидел на работе.
Номер не определился, но я почему-то сразу знал.
В ухо полился вкрадчивый, почти ласковый голос.
Он не угрожал — он… делился.

Рассказывал, как долго наблюдал за нами, как восхищался Бегемотиком — «такой упитанный, такой трогательный, прямо булочка». Как легко было пройти мимо камеры и проскользнуть в дом. А потом он перешёл к главному:
«Ты столько писал о Принцессе, о том, какая она очаровательная. Щеночки такие маленькие, хрупкие. Как думаешь, сколько она продержится, пока я буду её свежевать? Слышишь?»

У меня перехватило дыхание, по телу пробежала дрожь.
Я заорал в трубку: "Это ты послушай, мразь! Я...".

Он не послушал.
В трубке раздался визг.
Высокий, пронзительный, полный боли и ужаса.
Я ощутил эту боль на себе.
Визги повторялись, и повторялись пока не сорвались в хрип, который перешёл в захлёбывающийся скулёж.
Я вспомнил все эти фото с черными ленточками.
Глаза наполнились слезами.
Я добрый человек, но я смаковал каждоё сказанное ему в трубку слово:

"Это ты послушай, мразь! Я никогда не уточнял, что Принцесса - собака.
Это взрослая евразийская рысь. Двадцать шесть кило, клыки 3 сантиметра.
И абсолютное отсутствие чувства юмора к чужакам."

В трубке раздался последний сдавленный всхлип, грохот, что-то похожее на попытку закричать — и звук оборвался.

Я не отключался.
Слушал низкий рык, потом урчание, потом уверенные шаги мягких лап по паркету.
И знакомое «мр-р-р-р», с которым Принцесса обычно требовала угощение.

Когда приехала полиция, Принцесса уже закончила своё дело.
Все ужаснулись, войдя в дом.
Мне ещё час пришлось её успокаивать, чесать за ухом и шептать, что она — хорошая девочка. Бегемотик как раз к тому времени проснулся. Поворчал на суету.
Обнюхал мои ботинки. И мы выложили новое старое фото. Втроём.

Молодой Бегемотик играет с совсем маленьким котенком рыси, и я, еще не такой лысый — но уже зоолог который работает с дикими животными.