Creepy Reddit

Мы не видели Мэтта несколько недель. В компании все думали, что он уехал или что его сестре стало хуже. Даже босс ничего не знал, да и телефон Мэтта оказался недоступен. Я рассчитывал хотя бы на сообщение – после девяти лет дружбы не верилось, что можно испариться без предупреждения.

Тем сильнее был шок, когда в пятницу вечером он заявился в наш привычный бар. Мэтт, казалось, искренне обрадовался встрече, а вот я просто оцепенел: не раз к тому времени успел уже грешным делом подумать, что его уже нет в живых. В ту ночь мы долго говорили . Мэтт выглядел уставшим, но бодрым и полным жизни – все тот же чудаковатый, веселый парень. Мы просидели до закрытия. Планов на выходные у меня не было, и Мэтт позвал к себе. Прежде я бывал у него пару раз: в квартире всегда царил порядок, порой там даже собирались небольшие вечеринки. Он приглашал и других коллег – тех, кого недолюбливал меньше остальных.

Но стоило ему открыть дверь на этот раз, как увиденное повергло меня в ступор. В нос сразу ударил жуткий смрад. Повсюду высились горы мусорных пакетов, а кухня напоминала зону боевых действий. Грязная посуда, объедки и гниющие остатки еды валялись на каждом шагу.

– Э-э… Мэтт? – я замер на пороге. – У тебя точно все в порядке?

– Конечно. А что? – мгновенно отозвался друг.

Я обвел руками прихожую, указывая на царивший вокруг разгром.

– А, просто не успел прибраться, – весело отмахнулся он. – Проходи, давай бахнем по пиву.

Мэтт растолкал мусор на кухне и попытался открыть холодильник, но дверцу намертво заблокировали огромный мешок и пара коробок.

– Ох, Дэн, погоди секунду, – прокряхтел он, сражаясь с хламом. – Иди пока, устраивайся в гостиной. Я сейчас.

Нехотя я оставил его на загаженной кухне. Боком протиснулся по узкому коридору, обходя смердящие пакеты и коробки. Едва я добрался до дверного проема гостиной, как позади раздался оглушительный грохот, а следом – ругань и крик Мэтта, что все под контролем.

Нервы слегка сдавали, но я все же шагнул из заваленного хламом коридора в гостиную – и застыл. Словно пересек невидимую черту. Здесь царила идеальная чистота, вещи лежали на своих местах, пахло свежестью. Мебель блестела, будто ее только что натерли воском. Может, Мэтт и не врал – может, с ним действительно все хорошо.

И тут ноги буквально приросли к полу. В одном из кресел кто-то сидел. Фигура в белом балахоне. Лица разглядеть не удавалось: голова была низко опущена, а длинное одеяние скрывало тело с ног до головы. Виднелись только кисти рук – длинные, желтоватые, с обгрызанными в кровь ногтями. Существо восседало, как король на троне, положив мерзкие руки на подлокотники.

Я стоял, потеряв дар речи.

– Что не так? – раздался из-за спины голос Мэтта.

Я вздрогнул и обернулся.

– Это еще кто такой, черт возьми? – спросил я, отказываясь верить глазам.

– Ой, да брось ты так смотреть, – весело хмыкнул Мэтт, протягивая мне бутылку. – Это просто сосед.

– Сосед? С каких пор у тебя кто-то живет? – я все еще не двигался с порога.

– Недавно съехались, – ответил он, протискиваясь мимо меня в комнату. – Давай, Дэн, присаживайся к нам.

В гостиной повисла гнетущая тишина. Мэтт развалился на диване, потягивая пиво, а странная фигура замерла в кресле – неподвижная, исполненная какого-то торжества. Я же тем временем лихорадочно искал глазами путь к отступлению.

Как усердно Мэтт уговаривал меня присесть, так же усердно я отнекивался: мол, и так всю неделю торчал в офисном кресле, лучше постою. Я принялся мерить шагами комнату.

– Ну, как сам-то, Дэн? – спросил друг, прикладываясь к бутылке.

– Да нормально… – занервничал я, уставившись на старое фото на полке. – Все по-прежнему, в общем-то.

Гнетущая тишина вернулась. Тот легкий, веселый тон, что задавал нашу беседу в баре, испарился. Мы сидели в нелепом оцепенении – трое незнакомцев, запертых в четырех стенах.

– Слушай, Мэтт, – я наконец набрался смелости, – мне, пожалуй, пора. Завтра, э-э… дела с утра.

– В баре ты говорил, что на выходные планов нет, – мгновенно парировал он.

– А, ну да… – замялся я. – Точно, просто вспомнил только что.

Мэтт сделал еще глоток, прищурившись.

– Я… понимаешь, мне правда… – язык заплетался от нервов. – Правда пора идти.

Он тяжело вздохнул, поставил пиво на журнальный столик и уставился прямо на меня. Лицо его вмиг похолодело.

– Дэн. Что не так? – голос звучал бесстрастно.

Я огляделся, чувствуя, как внутри нарастает паника. Каждая клетка тела кричала: «Беги к двери и не оглядывайся!»

– Мэтт… – выдавил я наконец. – Да вся эта ситуация дикая. Разгром в прихожей… и вообще.

Он выглядел искренне озадаченным, будто только сейчас заметил, в какой помойке живет. В голове промелькнула мысль: может, его так называемый сосед тоже ничего вокруг не замечает?

– И… – я понизил голос, – вот этот тип.

– Я же сказал, это мой сосед, – резко отрезал Мэтт. – Проснется – познакомлю.

– Он… спит? – я с опаской покосился на фигуру в капюшоне. – Ладно, неважно. Мне надо идти, Мэтт. Прости, но я пас.

Я развернулся к коридору, успев сделать всего пару шагов.

Мэтт этого и ждал. Он подскочил, выхватил что-то из-под диванной подушки и, прежде чем я успел среагировать, с размаху впечатал мне в лицо разводной ключ. Кровь брызнула из носа, заляпав стену. Два зуба разлетелись в крошево. Доля секунды – и я уже валялся на полу. Мир завертелся. Горячая, с металлическим привкусом юшка потекла по щекам.

– Дэн… – донесся глухой голос друга. – Прости… Дэн, это воля Ангела.

В себя я пришел, не понимая, где нахожусь. Резкий свет, отражавшийся от белого кафеля, резанул по глазам. Я яростно заморгал, пытаясь вернуть четкость зрению и мыслям.

– Дэн, – голос Мэтта доносился как из бочки, будто откуда-то издалека. – Мне жаль, правда. Но я должен.

Я попытался поднять голову, но тело едва слушалось. Кровь капала изо рта и носа редкими, тяжелыми каплями. В этот момент до меня дошло: руки связаны.

Зрение мало-помалу восстановилось. Мэтт сидел передо мной на краю ванны. Самого меня прикрутили к радиатору. Но хуже всего был не он. В дверном проеме высился силуэт.

Белый балахон скрывал все тело, а капюшон сидел так низко, что лица было не разглядеть. Виднелась лишь морщинистая, темно-бордовая шея – будто ее измазали какой-то краской. Кожа казалась древней, человеческой и нечеловеческой одновременно. Ступни тонули в подоле, а руки тварь прятала в рукавах.

– Дэн, – снова подал голос друг. – Христианскую Библию помнишь?

Я уставился на него. Стоило шевельнуть головой, как рана на носу снова открылась, и теплая кровь потекла с новой силой. Я смотрел ему в глаза – со злостью, с ужасом, но ярости во мне сейчас было куда больше, чем страха. Как старый друг мог так поступить со мной?

– Значит, не помнишь, – заключил Мэтт, не дождавшись ответа. – Тогда я расскажу тебе историю. Историю Авраама.

Я не отводил от него взгляда. Ненависть полыхала внутри обжигающим пламенем. Как можно было так глупо и слепо угодить в ловушку?

Мэтт покосился на замерший в дверях силуэт. Тварь не двигалась и не издавала ни звука.

– Понимаю… – тихо обронил он в пустоту, словно подчиняясь приказу, который слышал только сам. – Тогда сделаем по-твоему.

Он поднялся с края ванны и сделал шаг ко мне.

– Дэн, Авраам был готов принести в жертву собственного сына, – холодно произнес друг. – Это была проверка веры. Но скажи мне – получил ли Авраам что-то взамен за послушание?

Я промолчал. Мысли путались: я не понимал, к чему этот бред, чем все закончится и в какой момент приятель превратился в религиозного маньяка.

– Тоже не знаешь ответа? – вкрадчиво продолжил Мэтт. – А вот я был избран. И уже получил награду.

– Что за херню ты несешь? – прорычал я, сплевывая на пол густой сгусток крови.

– Эбигейл идет на поправку, – сурово отрезал он. – Возможно, ее скоро выпишут из больницы.

Глаза мои округлились. Эбигейл – сестра Мэтта. Она годами боролась с раком. При последнем разговоре в офисе друг признался, что шансов почти нет. И вдруг, спустя пару недель, она идет на поправку? Религиозный бред пугал, но это… это уже пахло чистым безумием.

– Дэн, – выдержав паузу, повторил Мэтт. – Все благодаря ангелу. Я приносил ему подношения.

– Мэтт! – закричал я, когда сквозь туман в голове наконец пробилось осознание. – Ты сошел с ума!

– Тихо! – рявкнул он. – У меня есть доказательства! Сестра исцеляется! Мне нужно было лишь принести Богу и Его ангелу простые жертвы.

– Простые?! – взревел я в ответ. – Убить человека – это просто?

– Я никого не убивал, – занервничал он. – Только пищу… животных. Это другое.

– Ради всего святого, Мэтт! – взмолился я. – Зачем тогда ты пытаешься убить меня?

– Я не собираюсь тебя убивать, – мягко ответил он, снова косясь на фигуру в белом капюшоне. – Это история Авраама, Дэн. Тебе нечего бояться.

Затем он улыбнулся – ласково, почти по-доброму. Словно я не сидел привязанным к радиатору в ожидании смерти.

Мэтт и странная тварь оставили меня одного. Друг ушел готовить алтарь. Никаких сомнений: он окончательно лишился рассудка. А это белое чучело в дверях… никакой он не ангел. Черт, я вообще сомневался, что это человек. Нужно было делать ноги, пока меня не пустили на убой.

Я дернул трубу радиатора, пытаясь сорвать веревки с запястий, но путы не поддались.

– Дэн… что ты делаешь? – раздался от двери спокойный голос Мэтта.

Он стоял там и наблюдал за моими жалкими попытками сорвать трубу. В руке он сжимал тот самый ключ, которым вырубил меня. Я оставил трубу в покое и, насколько позволили веревки, приподнял связанные руки, сдаваясь.

Мэтт не спеша приблизился. Движения его оставались спокойными, естественными – словно он собирался устроить барбекю на выходных, а не принести меня в жертву. Он развязал узел и рывком поднял меня на ноги. Кисти все еще были связаны, но я получил свободу – и медлить не стал. Сильный толчок в грудь отправил друга прямиком в ванну, а я испуганным кроликом припустил к выходу.

Едва я добежал до гостиной и свернул к прихожей, как дверь перед самым моим носом с грохотом захлопнулась. Будто ее припечатало резким порывом ветра. Я вцепился в ручку и рванул на себя, но та даже не повернулась. Обернувшись, я увидел, что Мэтт уже выбирается из ванны, а фигура в капюшоне как раз выходит из гостиной. Мельком заглянув внутрь комнаты, я мгновенно понял: лучше сдохнуть прямо здесь, чем вернуться туда.

Стены гостиной были выкрашены в красный – скорее всего, кровью. Повсюду горели свечи, а с потолка свисало нечто, напоминающее части животных туш. Но главное – на диване лежала моя сумка. Смартфон был там, я всегда носил его внутри. В один прыжок я долетел до дивана и выхватил трубку. Мэтт, пошатываясь и держась за голову, только выходил из ванной. Белая фигура бездействовала. Она просто замерла в проеме, а подол ее балахона слегка колыхался, словно от сквозняка.

Шагнув в мою сторону, друг внезапно застыл. Казалось, тварь в капюшоне беззвучно говорит с ним, но я не слышал ни слова. Набрав номер экстренных служб, я едва успел заговорить, а в мою сторону уже донесся тяжелый топот. Это был Мэтт, летевший на меня со странным ножом в руке.

Сказать оператору много не удалось, но я надеялся, что криков и возни хватит для вызова патруля. Мэтт полоснул меня, и лезвие вошло глубоко в предплечье. Завопив от боли, я со всей дури пнул его между ног. Со стоном, он отшатнулся и выдернул нож из моей руки. Я бросился на кухню. Друг быстро пришел в себя и снова навалился сверху. Мы с грохотом врезались в кухонную тумбу у окна и повалились на пол.

Перехватив меня, он со всей силы съездил мне по лицу. В носу что-то хрустнуло, кровь брызнула на линолеум. Затем удары посыпались один за другим – в голову, по ребрам, в грудь, – и каждый следующий становился тяжелее предыдущего.

– Да неужели ты не понимаешь, Дэн?! – кричал он в исступлении. – Бог спас бы тебя в самую последнюю секунду!

Я мог лишь клокотать кровью. Лицо превратилось в месиво, от каждого тычка перед глазами вспыхивали искры. Мэтт поднялся, вытер пот со лба и принялся озираться в поисках выроненного ножа.

– Проклятье, Дэн! – заорал он. – Стоило мне войти в тот бар и увидеть тебя, как я понял: это Его воля! Я знал, что ты пришел помочь мне! Ну какого хрена ты все так усложняешь?!

Он нашел нож, подобрал и снова ударил меня ногой – с размаху. Сознание едва удерживалось; кровь заливала лицо, сочась и из разорванного предплечья. Перехватив меня за ноги, друг поволок мою тушу по полу обратно к гостиной. Сквозь пелену перед глазами я заметил валяющийся на линолеуме телефон – экран все еще светился, а линия оставалась открытой.

– Помогите… – прохрипел я изо всех сил, проезжая мимо трубки. – Помогите мне…

– Бог! – визжал Мэтт. – Бог и Его ангелы! Вот единственные, кто может помочь! Да неужели ты не видишь, Дэн?! Ангел здесь – он явился, он живет со мной!

Он затащил меня в комнату, где смрад гнили стоял столбом, и напоследок пнул. Белое чучело в капюшоне высилось тут же – или парило в воздухе, я уже не разбирал. Мысли путались, зрение отказывало, а в голове стучала одна-единственная мольба: «Только бы не сдохнуть здесь».

Мэтт замахнулся, высоко подняв нож над головой.

– А теперь Бог спасет тебя, – выдохнул он и обрушил лезвие вниз.

Обжигающая боль вспорола бок. Я закричал – сдавленно, надрывно, звук едва вырвался из горла, но этого хватило, чтобы всевышний, возможно, услышал.

Потому что следом раздался грохот снаружи. Входную дверь выбили. Мэтт взревел и с ножом наперевес выскочил из комнаты. Эхом грянули пистолетные выстрелы.

Я уставился на баранью голову, прибитую к стене. Угасающий разум почему-то зацепился за мысль: где он вообще ее раздобыл? В нашем городе овец отродясь не водилось.

Донесся топот ворвавшихся копов, крики, требования вызвать скорую. Один из офицеров опустился рядом и с силой зажал рану, пытаясь остановить кровотечение. Голос его звучал спокойно, но паника все же пробивалась. Шевельнуть головой я почти не мог, лишь слабо кивнул. Коп что-то крикнул напарнику и выбежал.

И тут в поле зрения поплыл край белого балахона. Подол его был измазан подсохшей грязью. А за ним… ноги. Даже сквозь туман они внушили мне дикий ужас. Это были не человеческие конечности. Из-под ткани виднелись ноги огромного козла, черные копыта тихонько цокали по деревянному полу.

– Мы еще встретимся, – прошептала фигура в белом капюшоне, наклонившись к самому моему уху.

В нос ударил запах – удушливая смесь крови, разложения и чего-то древнего. Где-то в глубине затухающего сознания я понял: эта тварь – корень всего безумия.

– А пока, – мягко добавила она, – береги себя, маленький ягненок.

И мир погас.

Пришел в себя я уже в больничной палате. Окружающие пребывали в шоке: никто и подумать не мог, что Мэтт способен так повредиться рассудком. В полиции заявили, что больше никого в квартире не нашли. Даже после того, как я выложил им все до единого слова. Они твердили, будто психика просто не выдержала травмы.

Но я отчетливо помню фигуру в белом балахоне. Смрад, исходивший от нее. И ноги.

И в одном я уверен на сто процентов: это был далеко не ангел.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я пишу это за библиотечным компьютером в четыре часа утра, потому что час назад бросил свой ноутбук и возвращаться за ним не планирую.

Если вы читаете эти строки и присматриваете недорогое жилье на тихоокеанском северо-западе, обходите район Грейстоун десятой дорогой. Не подписывайте договор, не берите ключи и, ради всего святого, если увидите в бумагах приложение под названием «Протокол полуночного гостя», бегите оттуда к чертям собачьим.

Я-то считал себя самым хитрым. Думал, что урвал сделку века. Двухкомнатный лофт всего за восемьсот долларов в месяц!

Мне было глубоко плевать, что управляющая – дерганая женщина, которую я буду звать миссис Джи, упорно прятала глаза, когда протягивала мне ручку и вскользь упоминала, что по ночам бывает странное клокотание, но это все трубы.

Я поставил подпись. Забрал ключи.

И тут она вручила мне «приветственный набор».

Там были отнюдь не фрукты. Это был ящик с инструментами, где лежали три рулона промышленного армированного скотча, стопка плотных светонепроницаемых штор и одинокий лист бумаги с дикими инструкциями, набранными жирным капслоком.

– Правила обсуждению не подлежат, – предупредила она. – Выселение – это самое меньшее, о чем вам придется беспокоиться, если вы их нарушите.

Я рассмеялся ей в лицо. Сейчас мне совсем не смешно.

Я младший архитектор, а это лишь красивое обозначение того факта, что я вкалываю по ненормированному графику за сущие копейки. Мне позарез нужно было жилье в пешей доступности от фирмы, и эти лофты казались идеальным вариантом. Окна от пола до потолка, обнаженная кирпичная кладка и суровый индустриальный шик – всё выглядело так, словно сошло со страниц дорогого журнала о дизайне.

Во время показа все окна были занавешены самыми плотными портьерами, что я видел в жизни. Даже зеркало в ванной – гигантский антиквариат, намертво прикрученный к стене, стояло укрытое черной простыней. Миссис Джи отмахнулась, заявив, будто прошлый жилец был светочувствительным ипохондриком.

Но когда дело дошло до подписания контракта, она раскрыла четырнадцатую страницу.

– Пункт седьмой, – прошептала она. – «Протокол полуночного гостя».

Там значилось следующее:

«Арендатор соглашается с тем, что в период с 2:14 до 4:44 утра все отражающие поверхности в помещении должны быть закрыты. Это включает в себя, но не ограничивается: зеркала, окна, телевизоры и полированные металлические плоскости. Несоблюдение данного требования расценивается как приглашение. Администрация не несет ответственности за любые физические или психологические страдания, понесенные вследствие полученного приглашения».

Я спросил, не шутка ли это. Не водятся ли в здании призраки.

Миссис Джи даже не улыбнулась. Она просто постучала по бумаге обломанным ногтем:

– Это условие проживания. Сниженная арендная плата как раз компенсирует… неудобства. Вы берете квартиру или нет?

Я был на мели и в отчаянии. И подписал договор.

Я рассудил, что подыграю их идиотскому суеверию пару месяцев, подкоплю денег и свалю. В призраков я не верил. А вот в контрактное право и дешевую аренду – да.

В первую же ночь после переезда мне было чертовски неловко, но я послушно обошел квартиру, закрывая всё, что отражает свет. Завел будильник на 1:50 ночи, задраил все шторы, накинул полотенце на зеркало в ванной и развернул монитор компьютера к стене. Чувствовал себя трехлетним ребенком, который играет в прятки.

Первая неделя прошла на удивление спокойно. Даже скучно, если честно. Я делал обход, а затем мирно засыпал под приглушенный гул уличного трафика. Стены тут толстые, из бетона и кирпича, так что при задернутых шторах ты словно запечатан в собственном маленьком мирке.

Но где-то в середине второй недели атмосфера начала меняться, хотя я и не могу толком объяснить, как это почувствовал. Накатило то самое липкое ощущение, когда затылком чуешь чужой пристальный взгляд, только помноженное на сто.

Как-то ночью, около трех часов, меня замучила жажда – из той породы полусонных состояний, когда на автопилоте плетешься на кухню за стаканом воды. Свет я включать не стал, ориентируясь по тусклому отсвету фонарей, пробивавшемуся сквозь щель между портьерами и окном. Взял чистый стакан из сушилки, открыл кран. И когда уже поднес воду к губам, замер на месте.

Микроволновка.

Про её дверцу я напрочь забыл.

Глянцевое черное стекло работало как идеальное зеркало, отражая за спиной погруженную во мрак кухню.

Вот только отражение было неправильным.

Там, в стекле микроволновки, кто-то стоял. Фигура была высокой, невероятно истощенной и сплошь замотанной в какие-то сырые, грязные бинты. Угол наклона её головы казался анатомически невозможным – череп практически лежал на плече.

И эта тварь смотрела прямо на меня.

Стакан выскользнул из моих пальцев и с дребезгом разлетелся по полу.

Я резко развернулся, сердце бешено колотилось в груди, и приготовился к нападению.

Но на кухне никого не было.

Я снова перевел взгляд на микроволновку.

Стекло отражало лишь мою темную, пустую комнату.

Я списал всё на обычную галлюцинацию, вызванную стрессом и самовнушением.

Но тут же заклеил дверцу микроволновки листом плотного картона. Убирал осколки дрожащими руками, до мяса порезал палец, а сон в ту ночь ко мне так и не пришел.

С тех пор у меня началась паранойя. Я не просто набрасывал ткань на зеркала – я намертво запечатывал их армированным скотчем. Обклеил блестящий хром на тостере. Закрыл стеклянный фасад духовки. Даже на ноутбук и телефон нацепил матовые защитные пленки, но все равно выключал технику и прятал под подушку задолго до 2:14 ночи.

Я начал копать. Стал завсегдатаем городского архива. Выяснилось, что в 1920-х годах в здании этих лофтов располагалась текстильная фабрика, сгоревшая дотла в 1928-м. Двенадцать человек погибли тогда в комнате, стены которой были сплошь увешаны зеркалами.

Затем я разузнал про жильцов, съехавших до меня. Они не просто упаковали чемоданы и свалили. Наткнулся на полицейский отчет по квартире тремя дверями дальше. Вызов по поводу домашнего насилия. Нанимателя нашли в ванной: он визжал и в кровь раздирал руки, царапая зеркало и вопя: «Это не я! Там внутри не я!»

Надо было делать ноги еще тогда. Заплатить неустойку за разрыв контракта и ночевать в машине. Но человек – упрямая тварь. Я уверял себя, что полностью контролирую ситуацию. У меня ведь отлаженная система. Пока соблюдаются правила, Полуночный гость не сможет переступить порог.

В договоре четко стояло: открытая отражающая поверхность – это приглашение. Не будет приглашения – тварь не войдет. У нее есть свои законы.

Вот только я упустил из виду одну деталь. Самая опасная отражающая поверхность – это вовсе не стекло и не окно.

Сегодня ночью у меня горели дедлайны по огромному проекту стадиона. Я держался исключительно на кофеине и дикой тревоге. Засиделся допоздна, стрелки плавно подошли к двум часам. Я сохранил рендер, вырубил компьютер и отправился на обход.

Большое зеркало запечатано.

Окна проверены.

Бытовая техника закрыта.

Полная безопасность.

Я зашел в ванную почистить зубы. Свет в коридоре включать не стал, зажег лишь тусклый ночник – чтобы хромированный смеситель случайно не пустил блик и я не поймал собственное отражение.

Сплюнул в раковину, лениво наблюдая, как вода закручивается воронкой в слив.

Но вода вдруг перестала уходить.

Она начала скапливаться в белой фарфоровой чаше. Поднималась всё выше – темная, абсолютно неподвижная гладь.

И вот оно. Идеально круглое, безупречное зеркало.

Я уставился в эту лужу. Не мог отвести взгляд, словно прирос к месту.

В отражении стоячей воды я увидел собственное лицо. Но картинка была неправильной. Мой двойник не смотрел из глубины раковины вверх на меня. Он глядел прямо перед собой. Мне в глаза.

И улыбался.

Это не была человеческая улыбка. Пасть растянулась едва ли не до ушей.

Вместо нормальных глаз в отражении зияла сплошная чернота – никаких зрачков или белков, просто две бездонные пропасти.

Я попытался отшатнуться. Попробовал закричать. Тело сковал паралич. В этот раз Гость не стоял у меня за спиной. Он находился по ту сторону и поднимался на поверхность.

Вода в раковине пошла рябью, но не от слива, а из самого центра – будто кто-то с силой выталкивал себя наружу.

Руки моего двойника начали вылезать из воды вверх, в мою реальность.

Ледяные пальцы намертво сомкнулись на моем горле.

Они ощущались твердыми, точно железные штыри. Кожу обдало таким жутким холодом, что стужа, казалось, прошила насквозь. Долетел слабый, тошнотворный запах болотной гнили и меди.

Тварь потянула меня вниз. Мое лицо оказалось в считанных сантиметрах от водной глади. Две черные дыры на месте моих собственных глаз пригвоздили меня к месту, и в черепной коробке, не в комнате, а прямо у меня в мозгу, громом отозвался голос:

«Спасибо».

Я задергался. Стал брыкаться. Рука вслепую взметнулась вверх, нащупала и сбила тяжелую фаянсовую крышку от сливного бачка.

Не раздумывая, я наотмашь обрушил её вниз, со всей дури впечатал массивную керамику прямо в раковину.

Раздался оглушительный треск, фарфор разлетелся на куски, вода брызнула во все стороны, мгновенно промочив мне штаны. Отражение разбилось на тысячу сверкающих мокрых осколков.

Хватка на горле тут же ослабла.

Я рухнул на кафельный пол, жадно хватая ртом воздух и заходясь в лающем кашле.

Тишина.

Остатки воды с шумом уходили сквозь трещины в разбитом поддоне, в лопнувшую трубу.

По-пластунски, пятясь задом, я выполз из ванной и с размаху захлопнул дверь.

Я не стал дожидаться продолжения. Схватил бумажник и пулей вылетел из квартиры, оставив входную дверь распахнутой настежь.

Я скатился пешком через все шесть пролетов. Мысль о том, чтобы зайти в лифт, стены которого были зеркальными, вызывала у меня подкатывающую к горлу тошноту.

На улице стеной лил дождь. Я замер на тротуаре, вымокший до нитки, тяжело хватая ртом холодный воздух.

И именно в этот момент до меня дошло, какую непоправимую ошибку я совершил.

Я опустил взгляд на растекшуюся у ног лужу.

Отражения не было.

Я посмотрел на витрину ближайшего магазина. Пусто.

Заглянул в боковое зеркало припаркованной у обочины легковушки. Никого.

Я больше не оставлял отражений.

Ну, по крайней мере, таких, какие способен увидеть я сам.

Зато краем глаза я отчетливо фиксирую чужое присутствие.

Полуночный гость.

Он идет в точности там же, где и я. Отстает всего на долю секунды, с каждым мгновением подбираясь всё ближе к поверхности.

Что бы там ни выползло из разбитой раковины, это был далеко не я. Возможно, мы почти поменялись местами.

А тварь, что крадется следом?

Она просто ждет. Ждет, когда я застыну перед каким-нибудь зеркалом достаточно долго, чтобы она могла окончательно занять мое место в реальном мире.

Поэтому я вас предупреждаю. Если решите снять лофт в Грейстоуне – ни за что не подписывайте договор, если увидите там этот пункт.

И раз уж вы читаете это прямо сейчас со своего телефона…

Пожалуйста, не смотрите в экран, когда он погаснет и превратится в черное стекло.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Ну что, встрял по полной, придурок? Нашел хату по дешевке, раскатал губу на красивый фасад, который казался слишком идеальным, чтобы быть правдой, и сдуру хапнул его. А теперь, когда чемоданы распакованы, до тебя наконец начали доходить первые звоночки.

Сам знаешь, о чем я: вся эта мистическая хренотень с того света. Стуки по ночам, хлопающие сами по себе двери, слуховые галлюцинации вроде чужих голосов и шепотков за спиной. Такое дерьмо случается гораздо чаще, чем ты думаешь, просто не все сразу врубаются, чем это пахнет.

Подобные симптомы – живейшее доказательство, что на твоих квадратных метрах прописались какие-то проклятые заблудшие души. Может, прошлая бабка-хозяйка устроила самосожжение на чердаке. Может, примерный отец семейства внезапно словил шизу и перекрасил стены кровью собственных деток, или мамочка пыталась ублажать демонов в подвале. Если все это звучит хоть каплю знакомо, а ты приполз за помощью к старому доброму интернету – считай, по адресу пришел.

Видишь ли, есть у меня один приятель… ну, точнее, был приятель по имени Нейтан. Пару месяцев назад этот кадр откопал объявление о продаже дома на юге Джорджии, в глухом лесу прямо на выезде из Уэйкросса. Место с историей: старый особняк в колониальном стиле, без малого пятьсот квадратов, шесть спален, шесть ванных, белый штакетник и пять гектаров земли в придачу. Короче, образцово-показательная американская мечта, куда ни плюнь.

Ценник стоял неприлично низкий. Но когда Нейтан связался с риелтором, оказалось, что никакой ошибки в объявлении нет – за сколько выставили, за столько и отдают. У любого нормального человека тут же включился бы сигнал тревоги, но Нейтан был идиотом. Из той породы самоуверенных идиотов, что искренне верят, будто напускного мачизма достаточно для решения любых жизненных проблем.

Знаю, некрасиво так говорить о покойниках (спойлер, ага), но я просто пытаюсь набросать честный портрет этого деятеля. Ну, вы представляете: типичный альфа-самец, который подкатывает к чужим девкам, ночует в качалке и наверняка наяривает на собственные селфи. Для таких, как Нейтан, слово «друг» – просто синоним бесплатного ублажителя его эго.

Спеси в нем было выше крыши, и гордыня регулярно отключала ему мозг. он женился на Джанель, к слову, – моей бывшей. Та еще шалава, но выглядела как супермодель. Они успели наклепать двоих детей: Натали и Мейсона, оба – редкостные избалованные выродки. Опять же, я даю им честную оценку исключительно ради того, чтобы мы все извлекли урок из этой кровавой истории.

Ведь то, что случилось с Нейтаном (детали позже), можно было элементарно предотвратить. Достаточно было следовать паре простых инструкций. После похорон я хорошенько пораскинул мозгами и понял: нам всем позарез нужен четкий свод правил на случай, если в доме завелась чертовщина. Итак, погнали.

Правило №1. Покупаешь или арендуешь жилье? Всегда потроши его подноготную. Если дом скидывают по цене сильно ниже рыночной, для этого стопудово есть чертовски веская причина.

Нейтан на это забил. Он решил, что бросовый ценник – это просто очередной подарок от вселенной, которая и так регулярно подносила ему ништяки за красивые глаза. Нейтан уцепился за предложение, и через пару недель семейство получило отмашку на въезд. Я вызвался помочь им с коробками, и, если честно, особняк был просто отвал башки.

Поначалу все шло как по маслу, но вскоре Нейтан стал замечать странности. Началось с глухого стука, который в самые неподходящие часы разносился по всему дому. Приятель жаловался, что никак не мог определить источник: звук никогда не шел из одного и того же места дважды. В конце концов он списал все на усадку здания, но это была лишь разминка.

Правило №2. Верь своей чуйке.

Дом – это последнее место на земле, где ты должен чувствовать себя не в своей тарелке. Если на периферии сознания зудит липкий дискомфорт, который никак не проходит, – обрати на него внимание. Это подсознание пытается предупредить, что ты в дерьме.

Нейтан пытался игнорировать шумы. Твердил жене, что это обычные шорохи или ветер, и утешал напуганных мелких. У него жили два черных лабрадора – Расти и Сейлор. Оба пса после переезда стали жутко дергаными. Нейтан даже пытался пичкать их таблетками, чтобы они расслабились, но толку от этого было мало.

Отсюда вытекает Правило №3. Наряду с чуйкой, доверяй своим кошкам и собакам.

У зверья инстинкты развиты куда мощнее, чем у людей. Кто-то правильно сказал: человек – единственная тварь, которая жопой чует опасность, но все равно прет на рожон. Животные же видят потустороннюю шваль насквозь. Если они рычат на пустоту или часами залипают в одну точку дома – сними лапшу с ушей. Скорее всего, они видят то, от чего у тебя бы инфаркт случился.

Нейтан рассказывал, что Расти – тот, что постарше – каждую ночь часами мерил шагами коридор. Будто стоял на страже. Не раз и не два Расти внезапно заходился яростным, свирепым лаем. Нейтан вылезал из постели на шум, но в коридоре никого не было. Встревожившись за пса, он потащил его к ветеринару, но тот подтвердил, что собака полностью здорова.

Тем временем Сейлор – младший пес – каждую божью ночь спал у кровати Мейсона. Бедного пацана вскоре скрутили лютые кошмары, которые терзали его без продыху, и лабрадор это чуял. Стоило Мейсону проснуться с воплями, Сейлор тут же утыкался в него носом, пытаясь успокоить.

И это идеальный мостик к следующему пункту.

Правило №4. Не игнорируй кошмары.

Маленькие дети в этом плане похожи на зверей: они куда восприимчивее к чертовщине, которую взрослые в упор не видят. Тут, конечно, легко запутаться. Мало ли от чего у мелких сдают нервы – тревожность, депрессия или еще какие заскоки. Но есть один железный маркер: ребенка начало крыть по-черному именно после переезда в новый дом.

Бедного Мейсона выворачивало наизнанку от жутких видений ночь за ночью. Он постоянно плел про какого-то «размытого мужика», который заявлялся во сне и нашептывал всякую мерзость. Пацан божился, что иногда видел эту тварь и наяву – мелькнет на долю секунды в тенях или снаружи, среди деревьев, и пропал.

Нейтан с женушкой уже испугались, что у мелкого стартовала шизофрения, но орава врачей в один голос твердила: пацан здоров. Ему пытались давать снотворное, пичкали бадами и жгли аромапалочки, чтобы тот спал спокойно. Какое-то время это даже помогало. Пока кошмары не начались у Натали.

Правило №5. Попытайся пробить, что за призрак к тебе подселился.

Если по ночам в коридорах мелькают силуэты бегающих детей или в воздухе кружатся светящиеся шары – скорее всего, твой бесплотный сосед относительно безобиден. Некоторые даже находят особый кайф в сожительстве со спектральной хренью и считают их выходки забавным аттракционом.

Принято считать, что духи, которые двинули кони, не успев закончить земные дела, зависают в своего рода чистилище. Многие из них напуганы, дезориентированы и злы, но некоторые – особенно дети – временами ведут себя чуть ли не жизнерадостно. От этого, конечно, крипово, но вреда от них ноль. Но бывает и другая шваль.

Правило №6. Если ты или твои домашние находите на теле необъяснимые синяки, порезы или язвы – шутки кончились.

Это не просто тревожный звоночек, это долбаный набат. Если кажется, будто тебя мутузят во сне, а просыпаешься ты в царапинах и ранах – просто вали из этого дома к чертовой матери, серьезно.

Злобный дух, способный наносить физические увечья – это тебе не шутки. Стопудово демон, и, честно говоря, это еще лучший расклад. Существуют и другие твари, никак не связанные с авраамическими религиями, которые могут стоять за этим дерьмом. Встречаются они редко, но если нарвешься – боюсь, тут даже мой охрененный свод правил не спасет от деревянного макинтоша.

Натали и Мейсон ходили вечно искусанные, в царапинах и синяках, которые больше походили на следы от зубов. Жене Нейтана, Джанель, тоже прилетало вовсю. Школьные учителя заметили эти следы на детях и нехило так обеспокоились за их безопасность.

Естественно, про чертовщину они подумали в последнюю очередь. Решили, что в семье процветает домашнее насилие. Только когда органы опеки пригрозили отобрать детей, Нейтан наконец разродился решением увезти семью из этого ада. Джанель с детьми укатила к матери за пару часов езды отсюда, а этот баран остался в особняке один как перст, если не считать собак.

Правило №7. Не молчи.

Да, я знаю, каково это – признаться близкому другу, что у тебя в доме завелись привидения. Стремно, что тебя сочтут за поехавшего. Но это один хрен лучше, чем альтернатива.

В современном мире к таким заявлениям относятся как к бреду сумасшедшего. Мы пихаем призраков в кино и видео, но когда живой человек заявляет, что видел привидение, мы не спешим ему верить. Технологии и наука внушили нам иллюзию безопасности. В этом наша глупость, но об этом как-нибудь в другой раз.

И это еще одно правило, на которое Нейтан положил болт. Чем глубже они с семьей погружались в дерьмо, тем сильнее он закрывался от мира. Несколько раз он обрывал телефоны полиции, уверяя, что в дом кто-то залез, но копы ни черта не находили. В итоге его просто занесли в черный список и пригрозили судом за ложные вызовы.

Вместо того чтобы поплакаться родителям, брату или друзьям, он ушел в глухую оборону. Стал дерганым параноиком, временами тупо игнорировал звонки и сообщения от близких. Просто оборвал все контакты, а тучи над ним становились только гуще.

Правила №8 и №9 идут в одном флаконе, хотя одно из них чутка экстремальнее другого.

Правило №8. Почуял неладное? Не обломайся сделать очищение.

Как я уже говорил, у современного мира нет времени на сказки про призраков, но тебя это волновать не должно.

Если сомневаешься, проклят твой дом или нет, старый добрый ритуал очищения может творить чудеса. Зуб даю, что в твоей глухомани найдутся медиумы или священники, способные провернуть это дельце. Если совсем туго с местными кадрами, всегда можно залезть в сеть и нарыть инструкции для самостоятельной работы. Эффект, конечно, будет послабее, но это лучше, чем сидеть на попе ровно.

Правило №9. Если отчетливо кожей чуешь, что дело пахнет керосином, не побрезгуй вызвать экзорциста.

Это тот самый шаг, от которого до последнего открещивается любой здравомыслящий человек, но отчаянные времена требуют радикальных мер. Священники и разного рода духовные наставники – как раз те люди, к которым стоит ползти на поклон. Даже если ты убежденный атеист, эти ребята, поверь, действительно знают, как закрывать подобные порталы в ад.

Судя по некоторым деталям, Нейтан пытался предпринять нечто подобное, но бог весть, почему затея провалилась. Возможно, в последний момент он включил заднюю, решив, что справится сам, а возможно – его непомерное эго снова перехватило штурвал.

К тому моменту этот идиот уже прилично накопил улик. В его распоряжении были аудиозаписи со стуками в стены и шагами на чердаке. Он отснял кучу видеоматериала, но на кадрах не было ровным счетом ничего интересного – за исключением самой последней записи. Но к моменту ее расшифровки дергаться было уже поздно. Кроме того, в своем дневнике он утверждал, будто вещи в доме несколько раз левитировали на его глазах, но документальных подтверждений этому не нашлось.

Правило №10 – ключевое. Что бы ни происходило, никогда не пытайся провоцировать сущность.

Звучит как прописная истина, но быковать на духа или слабоумно требовать его материализации – идея паршивая от слова «совсем». Но, как ты уже, вероятно, догадался, Нейтан с его бесконечным фонтаном тестостерона решил поступить с точностью до наоборот.

В одну из ночей он изрядно набрался вискаря и принялся крутить в башке события последних недель. Нейтан всегда оставался дуболомом-скептиком, но даже до его непрошибаемых мозгов дошло, как сильно вся эта хренотень бьет по психике его домашних. Он осознал, что браку с Джанель приходит крышка, сын с дочерью превращаются в невротиков, а новенький особняк стал зоной боевых действий. И это его знатно разозлило.

Короче говоря, Нейтан встал посреди гостиной и давай орать на пустые стены, требуя, чтобы дух явился и ответил за свои фокусы. Дом встретил его мертвой тишиной. Тогда он заорал еще громче, щедро матеря углы и вызывая тварь раз на раз. Ноль эмоций. Выдав напоследок еще парочку пьяных угроз, этот идиот зашелся хохотом – видимо, сам понял, как глупо выглядит со стороны, горлопаня в пустоту. Вот только те, кто наблюдал за ним из темноты, его юмора не оценили.

Кое-как доковыляв до кровати, Нейтан отрубился за пару минут. На свою беду, он держал в спальне камеру наблюдения, надеясь поймать духа с поличным. И в ту ночь копеечный объектив действительно кое-что зафиксировал.

Примерно в 2:13 ночи на записи видно, как Нейтан начинает беспокойно ворочаться. Он что-то мычит, бурчит пару неразборчивых фраз. Вдруг его глаза распахиваются во всю ширь, и он начинает бешено озираться по сторонам.

Было очевидно, что он пытается вырваться, но тело его не слушалось. По всей видимости, парня прижал к матрасу классический сонный паралич, превратив в живое бревно. Глазные яблоки так и ходили ходуном. И тут началось то, что никто из видевших запись так и не смог вменяемо объяснить.

Дверь в спальню медленно, со скрипом поползла внутрь, но за ней простиралась лишь чернильная, абсолютная тьма коридора. Грудь Нейтана заходила ходуном, он дышал как загнанная скотина, а глаза едва не вылетали из орбит.

Из темноты коридора что-то выдвинулось. Сперва это можно было списать на игру теней, но затем в комнату просунулась рука. Сухая, узловатая, с неестественно длинными пальцами – точь-в-точь костлявая лапа какого-нибудь болотного черта.

Тварь не спеша вплыла в спальню. Высокий темный силуэт едва не цеплял макушкой дверной косяк. Никаких черт лица – просто горбатая гуманоидная фигура в капюшоне. Ни глаз, ни рта, натуральное воплощение ночных кошмаров Нейтана, обретшее плоть.

Бедный Нейтан судорожно хрипел и скулил, но, скованный параличом, не мог ни дать отпор, ни сделать ноги. Ему оставалось лишь с первородным ужасом наблюдать, как тварь приближается. Она остановилась у изножья кровати и безмолвно гипнотизировала его около минуты.

Нейтан дышал через раз и, кажется, за все это время ни разу не моргнул. Наконец, существо сделало шаг ближе. Оно наклонилось к самому его лицу – буквально на расстояние пары сантиметров – и, судя по всему, что-то прошептало. Микрофон на камере не вытянул этот звук, но, ясен красен, Нейтану от этого шепотка легче не стало.

Вдруг эта хтонь выкинула вперед свои искалеченные руки, мгновенно сомкнув их на горле Нейтана, словно питон. Из-за паралича он даже дернуться не мог против своего палача. Меньше чем через минуту его грудная клетка замерла, а остекленевшие глаза уставились в потолок.

Сущность убрала руки и еще с минуту постояла над трупом. А затем – чисто ради того, чтобы поиздеваться над будущими зрителями этой записи – повернула голову прямо к объективу. Опять что-то беззвучно прошептала и так же внезапно, как появилась, вальяжно шагнула из комнаты, растворившись во тьме.

***

Нейтана нашла его благоверная Джанель через пару дней и вызвала полицию. Вскрытие показало, что бедолагу банально задушили – точь-в-точь как на видео. Копы перерыли весь дом и нашли следы обуви злоумышленника. Вот только, сюрприз-сюрприз, эти следы идеально совпали с парой собственных ботинок Нейтана.

Детективы, само собой, не спешили верить в сказки про привидений-убийц. Они начали трясти соседей, друзей и родственников, но ни у кого не было ни возможности, ни весомого мотива шлепнуть этого качка. Никаких следов взлома, из дома ничего не пропало.

Ко мне они тоже пришли с допросом, но это были пустые хлопоты. Ну да, тот факт, что Джанель была моей бывшей девушкой – отличный пововод повесить мокруху на меня, но я быстро их осадил. Нейтан был моим другом, пускай и паршивым. Ну а какой нормальный друг станет спать с твоей бабой у тебя за спиной? Хотя я зла на него не держу… ну, по крайней мере, так я задекларировал следствию. Мое алиби было железобетонным, и копам пришлось утереться.

Это подводит нас к финальному пункту.

Правило №11 – сперва переверните вверх дном все земные, рациональные варианты, прежде чем заявлять, что ваш дом проклят.

Если бы только Нейтан потратил чуть больше времени на то, чтобы обшарить свой дом и проверить самого себя, возможно, он до сих пор коптил бы небо. Возможно, он нашел бы копеечные беспроводные колонки, спрятанные на чердаке для распространения того самого стука. Возможно, наткнулся бы на дыры в воздуховодах, через которые в особняк порциями шло легкое дурманящее вещество. Глядишь, и откопал бы ультразвуковой свисток, заставлявший собак дуреть.

Если бы кто-то удосужился проверить его собственный организм, то нашел бы в крови следы суксаметония – парализующей дряни, которая после глотка оставляет тебя бревном, но в полном сознании и чутким к любой боли. Найти ее непросто: наши деревенские коронеры обычно не проверяют трупы на эту хрень без особого пинка.

Как ни крути, все крутится исключительно вокруг самого Нейтана. Будь он мужиком получше, не унижай он соседей на каждом шагу, не будь столь упрям и горд – все могло пойти по-другому. Если бы он не ударил меня в спину и не перепихнулся с моей бывшей, помножив на ноль наше будущее и столкнув меня в пучину чернейшей, калечащей депрессии… возможно, я бы ему помог.

Вы, должно быть, задаетесь вопросом: неужели это мое чистосердечное признание? Ну что за глупости, конечно же нет. Это всего лишь список моих предложений и правил касательно того, как все могло бы повернуться для Нейтана и его семьи. Все эти объяснения чистой воды гипотеза, и их ни в коем случае нельзя рассматривать как улики, способные инкриминировать мне или кому-то еще вину в суде.

К тому же, будь это реальное признание, то любой, кто его прочитал, автоматически стал бы соучастником убийства, а нам с вами такие терки с законом явно не уперлись, да? Надеюсь, мы друг друга поняли, и в этом вопросе на вас можно положиться. В конце концов, у меня есть отличный софт для вычисления IP-адресов, а Reddit выдает их без лишнего шума.

Мы ведь не хотим, чтобы в ВАШЕМ доме завелись привидения?

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Оно не издало ни звука, пока я наблюдал за ним у кромки леса. Солнце почти зашло, и осенняя листва в северной части Британской Колумбии начала терять свое золотистое сияние. Листья уже казались жалкими на фоне своих вечнозеленых собратьев – усыпанных бесчисленными крепкими иглами, которые не опадут всю зиму, даже под натиском суровых ветров, гуляющих над озерами и равнинами.

Листья шуршали сами по себе, волосы и одежда существа метались и бились на ветру, но оно не пыталось согреться или уйти под защиту деревьев. Оно просто стояло и, судя по всему, пристально смотрело. Я возвращался домой с охоты, и просека, на которой я оказался, была кратчайшим путем к старой лесовозной дороге, где остался грузовик. Без добычи, которая могла бы поднять настроение, карабин на плече казался тяжелым, а вечер – куда более холодным, чем обычные минус два градуса.

Я прошел почти половину поля (оно было меньше километра в поперечнике), треть которого занимало небольшое озеро посреди увядающей травы.

Именно тогда я заметил это.

Я ловлю себя на том, что называю существо «оно», и, честно говоря, не знаю почему. То, что стояло у деревьев не далее чем в пятистах метрах, имело облик женщины. Темные волосы, казавшиеся черными, а на деле, скорее всего, глубокого каштанового цвета, прямыми прядями спадали с макушки. Они закрывали бледное лицо и ложились на белое платье с воротником, скрывавшее почти всё тело, напоминая потеки масла. Издалека я мог лишь гадать о росте, но, по сравнению с тонкими стволами позади, фигура казалась чуть ниже шести футов.

Однако это видение в образе молодой женщины в белом платье с темными спутанными волосами было кем угодно, только не человеком. Чем дольше всматривался в гаснущем осеннем свете, тем отчетливее понимал: я смотрю не на человека. Я смотрю на животное.

Мне потребовалась минута, чтобы осознать увиденное. Но когда я разглядел босые ступни и колышущуюся юбку, волосы встали дыбом – так бывает в момент, когда понимаешь, что за тобой следят. Пумы здесь обычное дело, и чаще всего ты их не видишь. Но они видят тебя, следуют по пятам, прячась в тенях и на периферии зрения.

Ощущение было в точности таким же.

Мне пришло в голову, что кто-то мог охотиться на меня, пока я сам выслеживал дичь в глуши. Единственная причина, по которой хищник обнаруживает себя до нападения – это уверенность, что добыче не сбежать. Что она уже практически мертва.

Винтовка всё еще висела на плече, но я осторожно потянулся пальцами к прикладу, надеясь успеть сделать выстрел. Больше всего пугало отсутствие доказательств, подтверждающих мою первобытную интуицию: этой штуке ничего не стоило пересечь поле быстрее, чем я вскину оружие.

И вот я замер на полушаге, скованный неразрывным зрительным контактом с существом у леса. И при всём этом – тишина.

Любой нормальный человек в таком виде истошно молил бы о помощи, но это создание молчало. Оно наконец шевельнулось. Я вздрогнул, сорвал ремень с плеча и начал досылать патрон в патронник. Никогда еще я не передергивал затвор так быстро, но когда я прильнул к прицелу, существо оставалось на месте.

Оно махало мне – нет, подзывало?

Словно ветка дерева, качающаяся на ветру, оно подавалось вперед, а затем назад, будто закидывало удочку и пыталось подтянуть меня к себе. Тело пронзил холод, и дело было вовсе не в северном ветре. Это снова было то самое чувство.

Чувство, что я сейчас умру.

Через оптику черты проступили яснее: грязь на руках, ногах и одежде, дыры и прорехи на подоле платья. Я попытался разглядеть лицо, но темные пряди хлестали по нему, облепляя рот, будто человека душили полиэтиленовым пакетом.

Затем на миг лицо открылось. Оно было длинным и изможденным, с губами, почти синими от холода. Глаза темные – вероятно, карие, но в сумерках казавшиеся черными. Тот мизерный свет, что еще остался в уходящем дне, не отражался в глубоких зрачках на фоне белков. В них не было жизни.

Такой взгляд я видел лишь однажды. Мой покойный брат в предсмертной агонии после долгой борьбы с зависимостью – в конце в его глазах не осталось надежды. Стало ясно: для меня здесь надежды тоже нет.

Порыв полярного воздуха пронесся по просеке. Глаза заслезились от ледяного ветра, щипавшего нос и терзающего деревья. Я моргнул, смахивая слезы, и снова прильнул к прицелу.

Когда перекрестие замерло, у меня внутри всё оборвалось.

Волосы отлетели в сторону, и я впервые увидел её по-настоящему. Она по-прежнему не издавала ни звука, но теперь я понял почему. Темно-фиолетовые кровоподтеки опоясывали её горло, словно жуткое ожерелье из лопнувших сосудов. След тянулся вокруг всей шеи, разветвляясь капиллярами в более тонкие отметины – будто отпечаток руки, сделанной из сучьев, сдавивший пищевод.

Её челюсть двигалась, почти выходя из суставов от усилия, рот открывался и закрывался. Но она не пыталась укусить – она пыталась что-то сказать. Нет – она пыталась что-то прокричать.

“Сзади”.

И тут за моей спиной раздался отчетливый, резкий хруст дерева.

Я был прав. То существо передо мной не было человеком, но оно было им когда-то,  еще этим днем. Теперь это безнадежное, жалкое создание в одном шаге от смерти, не смеющее сделать последний шаг в небытие, тратило остатки сил, чтобы сообщить мне лишь одно.

Что я буду следующим.

Я всё еще видел её лицо в прицеле и понимал: этому уже не помочь. Она тоже это знала.

В тот миг, когда всё замерло и слезы покатились по её грязному лицу, я набрал в легкие воздуха и сорвался на бег прежде, чем успел принять решение. Снова хруст – нет, треск ветвей – слева, в лесу напротив призрачной фигуры. Я тяжело переставлял ноги, прорываясь сквозь сухую траву; единственным звуком в тишине было моё неровное дыхание.

Мой грязный красный «Додж» стоял там, где я его оставил, в одиночестве на этой забытой старой дороге. Облегчение нахлынуло волной: ключ оказался на месте, в кармане, и я легко открыл дверь кабины. Только оказавшись внутри и заведя мотор, я оглянулся на просеку. Там никого не было. Ни призрака, ни пумы, ни некого третьего варианта.

Пока я гнал по дороге так быстро, как только мог, не рискуя перевернуть машину, мне пришло в голову: то существо на поле, может, и не было больше «человеком», но когда-то оно было живой женщиной, жертвой – и моей спасительницей. Оставшееся дыхание сдавило грудь, я беззвучно молился за её душу и обещал себе никогда не возвращаться в это место, заблокированное валунами в нескольких километрах от шоссе. Никто так и не смог объяснить мне, почему эту лесовозную дорогу вывели из эксплуатации, хотя теперь у меня есть подозрения.

С тех пор прошло шесть лет, и я ни разу не брал в руки ружье и не помышлял о возвращении. Я так и не узнал, о чем именно она меня предупреждала в ту ночь, но одно было ясно.

Я бы ни за что не заметил опасность. Пока не стало бы слишком поздно.

Оно не издавало ни звука.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Моя жена Самира годами работала в реставрации и в конце концов возглавила свой отдел. Она всегда была талантливой художницей, а научная сторона дела лишь добавляла профессии азарта. Я невероятно ею гордился – это была работа ее мечты.

Поначалу.

Весь первый год она пребывала в экстазе. Даже когда работала по шестьдесят часов в неделю, даже когда восстанавливала шедевры мирового значения или полотна настолько древние, что любая ошибка или неверная трактовка означала бы «буквальное уничтожение истории» (ее слова, не мои), она была по-настоящему счастлива.

У нас сложилась традиция: я заходил к ней в музей на обед, и она взахлеб рассказывала о делах. Если можно было безопасно сфотографировать объект работы (без вспышки, разумеется, – заверяла она), Самира с гордостью показывала мне снимки.

Но месяц назад что-то изменилось.

Впервые я заметил это в ее взгляде за ужином. Она смотрела куда-то вдаль с совершенно нечитаемым выражением лица. Выглядела она изможденной – сильнее, чем когда-либо на моей памяти.

– Итак... над чем ты сейчас работаешь? – попытался я нарушить тишину. Обычно она сама охотно делилась новостями, но об этом случае помалкивала, словно избегала темы.

– Ты наверняка о ней слышал, – ее лицо наконец оживилось. – «Слепой портрет».

Я покачал головой и спросил, может ли она его показать. Она сразу ответила «нет», добавив, что я, возможно, сам все узнаю, когда она закончит.

– Тебе очень понравится, когда увидишь, – лукаво произнесла она.

Самира пояснила, что полотно не из их коллекции. Его привезли из другого престижного музея; она помогала с реставрацией после того, как их собственная команда не справилась. «Не смогли сделать так, как оно того заслуживает», – добавила жена. Они потерпели неудачу.

Она описывала эту картину с такой нежностью, что я понимал, почему она отдает ей столько времени.

Однако вскоре она начала меняться.

И без того изнурительный график превратился в добровольное заточение: жена практически жила в музее. Когда я приходил на обед, она меня игнорировала, запираясь в лаборатории до тех пор, пока я не сдавался и не уходил на работу.

Мы не виделись днями, а когда все же пересекались, я видел, что ее что-то гложет. Она выглядела истощенной. Ее некогда прекрасные глаза – медовые, с искрами зелени, лазури и коричневого (первое, на что я обратил внимание при знакомстве), – потускнели и налились кровью, словно проваливаясь в глазницы. Их окружили темные круги, и мне даже казалось, что у нее начали выпадать волосы.

За следующую неделю я, должно быть, тысячу раз спрашивал, как она себя чувствует, потому что на ее лице застыла паника, но она ни разу не ответила.

В конце концов она призналась, в чем причина стресса.

– Они говорят, что я медленно двигаюсь... Что вкладываю недостаточно сил. Им всегда мало, – она посмотрела на меня красными, сухими глазами, будто выплакала все слезы до последней капли.

– Картина должна быть готова. Ее должны увидеть, но у меня заканчиваются материалы, – добавила она, долго и странно изучая меня взглядом, от которого мне стало не по себе.

Я был в бешенстве на ее руководство. Самира – самый трудолюбивый человек из всех, кого я знаю, и говорю я это не потому, что она моя жена. Она отдает всю себя каждому холсту, и я никогда не слышал, чтобы на нее так давили.

На следующее утро я проснулся весь в мелких, но глубоких порезах. Простыни были в пятнах засохшей липкой крови, а на двери спальни красовался отчетливый кровавый отпечаток ладони.

***

Вскоре она принесла ее домой – хотя я знал, что это строго запрещено. За годы ее работы я усвоил, что картины требуют особого света, влажности и температуры. Она всегда относилась к искусству с благоговением, поэтому, когда увидел, как она идет к нашему старому грязному сараю, прижимая сверток к груди и кутая его в неопрятную простыню, я понял: дело плохо.

На следующий день я вернулся с работы пораньше. Я надеялся серьезно поговорить с ней вечером и решил заняться домашними делами, обдумывая слова. Я включил свет в гараже и вздрогнул: она стояла там в темноте, совершенно неподвижно, хотя должна была быть на службе.

– Малыш, ты в порядке? Вернулась пораньше, потому что приболела?

– Где пила? – спросила она так, будто и не слышала меня. Голос был сорван, словно она кричала несколько часов напролет.

Если бы я не видел, как она шевелит губами, я бы никогда не поверил, что этот звук может исходить из ее рта. От неожиданности все мысли о том, чтобы устроить ей допрос, вылетели у меня из головы.

– Какая именно?

Она долго и молча смотрела на свою руку, сжимая и разжимая пальцы.

– Циркулярная, – прохрипела она.

– Тебе помочь?

Она прижала пилу к груди, развернулась и ушла, не удостоив меня ответом.

Она просидела там весь день. Даже из дома я слышал, как визжит лезвие, с трудом прорезая какой-то твердый материал.

Она появилась только к ужину – бледная, пошатывающаяся, с правой рукой, замотанной толстым слоем бинтов. Меня затошнило от вида проступившей сквозь ткань крови – и накрыло чувством вины. Она не позволила мне осмотреть рану и яростно закричала, когда я сказал, что нам нужно в травмпункт.

Я не из тех, кто лезет в чужую работу, но это был предел.

Я решил поговорить с ее начальницей, Лесли. Они с Самирой работали вместе так давно, что мы неплохо ее знали – даже пару раз ужинали семьями. Я поехал в музей и попросил ее выйти.

Не знаю, чего я ждал. Скандала? Противостояния? Но едва увидев меня, Лесли неловко обняла меня.

– Аллен, мне так жаль, что нам пришлось ее отстранить. Как она? Мы надеялись, что она обратится за помощью.

Замешательство, должно быть, так явно отразилось на моем лице, что выражение лица Лесли зеркально изменилось.

– Она тебе не сказала?

Я лишь тупо покачал головой, окончательно сбитый с толку.

– Самира... она все время работала над той ужасной картиной. Мы даже не знаем, откуда она взялась. Это не из наших фондов.

– Она сказала, что это из другого музея, которому вы помогаете с реставрацией? – я попытался выговорить название, но в итоге сдался.

Лесли нахмурилась:

– Нет, мы сейчас ни с кем не сотрудничаем – у нас самих завал. Поэтому нам и пришлось отправить ее в отпуск. Да, она забросила свою основную работу, но больше всего нас напугало то, как это на ней сказалось. Эта штука... она отвратительна. Я редко такое говорю, но это не искусство. В искусстве есть душа, оно что-то дает зрителю. А эта вещь не способна давать – она хочет только забирать.

Я ехал домой злой и ошарашенный тем, что моя жена, всегда честная до тошноты, неделями мне лгала.

Я негромко позвал Самиру, но в доме ее не было. Я направился к нашему сараю, который она превратила в мастерскую, чтобы проверить ее, но и там было пусто.

Я подошел к картине. Она даже не пыталась скрыть результаты своих трудов – будто и не видела в этом ничего дурного.

С чего бы начать? Сама картина была преступлением против разума.

Я гуглил «слепой портрет» после того, как она отказалась его показать. Учитывая ее пугающее поведение, я чувствовал, что обязан знать, над чем она работает. Я не нашел конкретной картины с таким названием – термин означал технику рисования вслепую, упражнение для развития фундаментальных навыков.

Но нет, работа моей жены была безупречной. Кто-то создал ее, используя все свое зрение и внимание до последнего штриха. Я не эксперт, но эта гладкость, то, как смешивались цвета, детализация одежды и волос на фоне вихрей красного – это завораживало. Если бы картина не была такой чертовски жуткой, ее можно было бы назвать шедевром.

Модель, женщина, была красива... вернее, могла бы быть такой, если бы плоть над обнаженными зубами не была разорвана так, что это напоминало игривый изгиб верхней губы. Зубы – верхний ряд, так как нижняя челюсть отсутствовала полностью – сияли ослепительной белизной. Они были прорисованы так детально, так реалистично, вместе с корнями, что казалось, до них можно дотронуться.

Тут я понял, почему портрет назвали «слепым». У молодой женщины не было глаз – лишь темные дыры в черепе там, где они должны быть. Две струйки крови и поврежденная кожа вокруг глазниц, выписанные с болезненной точностью, подсказывали: когда-то глаза здесь были.

Чем дольше я смотрел, тем сильнее становилось искушение потянуться и коснуться холста. Завершить его. Я почувствовал, как делаю шаг вперед, как мои ногти впиваются в мою собственную кожу... я тянулся к своим глазам. С ними она выглядела бы просто невероятно.

Из оцепенения меня вывел запах. Когда я подошел достаточно близко, вонь ударила в нос так резко, что глаза заслезились, и зрительный контакт с портретом разорвался.

Меня едва не вывернуло наизнанку, когда я осознал, как именно Самира ее реставрировала.

Красные вихри на фоне пахли медью и едва уловимым тленом – запекшаяся кровь, смешанная с краской. Длинные куски белой кости со следами распилов были небрежно добавлены в пустующие части рамы.

Зубы. Вот почему они выглядели столь реалистично. Обнаженные корни были любовно вставлены туда, где должны были быть зубы женщины. Всего вчера вечером Самира ослепила меня странной, но безупречной улыбкой... я задался вопросом: сколько еще людей пытались реставрировать эту картину? И что именно она имела в виду, когда говорила, что они «потерпели неудачу»?

Слова Лесли о том, что картина только забирает, зазвучали в моей голове с новой силой.

В ту ночь я часами ждал Самиру. Наконец я услышал, как она вошла, и как наш старый диван протестующе скрипнул, когда она на него рухнула.

– Малыш, – прошептал я осторожно. – Нам нужно поговорить.

Она проигнорировала меня, не оборачиваясь, и в конце концов я поднялся наверх.

Я не должен был ее оставлять. Нужно было сильнее настаивать на необходимости помощи.

Утром ее снова не было. Я обыскал дом и нашел ее в темном углу сарая. Она рисовала пальцами какие-то грубые, закрученные лица. Даже в скудном свете я понял, чем именно.

Я хотел подойти к ней, очевидно, что она была не в себе и нуждалась в помощи, но на полпути поймал себя на том, что снова иду к картине. Как бы я ее ни ненавидел, как бы меня от нее ни тошнило, я не мог выкинуть ее из головы. Мне нужно было ее увидеть. Нужно было ее закончить.

Я подавил рыдание, откинув ткань, прикрывавшую холст. До сих пор ненавижу себя за ту мимолетную вспышку ревности, которую почувствовал.

Картина была завершена. С моего последнего визита на ней появилась новая деталь.

Пара идеальных медово-карих глаз.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Свой первый поход в «дом с привидениями» я совершил еще мальчишкой. Это был соломенный лабиринт на ферме – со всеми полагающимися пугалами, старыми сараями и дешевыми аниматронными воронами с горящими красными глазами. В финале какой-то театрал, наряженный деревенщиной, гнал нас к выходу с хлопушкой-дробовиком.

– А ну проваливайте, мелюзга! – орал он с уморительно переигранным аппалачским акцентом. – Сейчас я вас поймаю! Бегите, кому жизнь дорога!

Место было дешевым, низкобюджетным и совершенно нелепым, но я все равно в него влюбился. Год спустя мы посетили другое заведение – «Дом ужасов мисс Ретчед» где-то на Гардерсдейл. Такое же безвкусное поместье с выскакивающими скелетами и рыцарскими доспехами, ронявшими резиновые топоры прямо к ногам, что сопровождалось запоздалым металлическим лязгом из плохо спрятанных динамиков. Мне понравилось и это, так что еще через год я настоял на покупке поддельных удостоверений, чтобы попасть в «аттракцион для взрослых», о котором тогда все только и трубили. Назывался он «DarkHouse» – отчетливо помню кроваво-красный «вампирский» шрифт над дверью. Там я впервые столкнулся с профессиональными актерами, руганью, кромешной тьмой и бензопилами. Выйдя оттуда, пятнадцатилетний я почувствовал себя настоящим мужчиной.

Но шло время, и подобные развлечения приелись. Я попытался повысить ставки. Честное слово, я старался: как только подрос, стал ездить в другие города, посещая самые жуткие места в штате и за его пределами. За этот период я отметил в своем списке несколько «настоящих» домов с привидениями, где ровным счетом ничего не происходило, парочку аттракционов из серии «продержись ночь и получи приз», в которых победил, просто уснув, и два печально известных «взрослых» хоррора в Вегасе, где подписываешь отказ от претензий и соглашаешься на тесный (но на деле не такой уж и тесный) физический контакт. Они впечатляли, спору нет, но после второго визита даже они потеряли в моих глазах всякую ценность.

К двадцати семи годам я изголодался по настоящему страху. И вот тогда на форуме в даркнете, где собирались такие же адреналиновые наркоманы, я впервые услышал об аттракционе под названием «Лабиринт». Один из пользователей упомянул его вскользь, а когда я попытался разузнать подробности, ответ оказался раздражающе туманным: «Много рассказать не могу. Они сами с тобой свяжутся, если захотят».

Да ради бога.

По моему опыту, за подобной пафосной игрой в «плащ и кинжал» редко скрывается что-то действительно стоящее. Я закрыл форум и к концу недели напрочь об этом забыл.

А потом пришел черный конверт. Внутри лежало черное письмо (ожидаемо) с изящно напечатанным на вкладыше словом «Лабиринт», а ниже был указан адрес, дата и время.

Судя по названию, я ожидал увидеть нечто вроде запутанных коридоров или квест-комнату с упором на хоррор. Вместо этого я стоял перед роскошным поместьем в стиле французского шато невероятных размеров, со шпилями, башнями, флигелями и прочими излишествами. Вид был величественный. Я как-то посетил поместье Билтмор в Северной Каролине, так вот оно впечатляло ничуть не больше, чем здание передо мной.

На двери висело второе Черное Письмо с лаконичной надписью:

Лабиринт. Сердце подскажет выход.

И несмотря на былой скептицизм, я почувствовал неподдельный интерес, в такой обстановке краткость записок казалась скорее изысканной сдержанностью, чем дешевым трюком. С каким-то странным оптимизмом я вошел внутрь и прикрыл за собой дверь, которая закрылась с едва слышным щелчком. Никаких механизмов, чтобы открыть ее изнутри, я не обнаружил. Интерьер дома до последнего дюйма соответствовал внешнему великолепию: все выглядело по-царски и безупречно чисто.

И совершенно пусто.

– Есть кто-нибудь? – позвал я. Отозвалось эхо. Я немного подождал и заговорил снова: – Я Эндрю Оуэнс. Получил вчера письмо, там было сказано прийти сегодня к трем часам… Ну, вот и я!

Тишина. Я сверил время по телефону – пунктуальность была идеальной. Видимо, в этом и заключается игра?

Я вспомнил письмо. «Сердце подскажет выход». Коротко. Туманно. Поле для интерпретаций. Поразмыслив над возможными смыслами, я решил, что должен как-то доказать свою храбрость – показать наличие сердца, чтобы меня выпустили. Одиночество было свежим ходом, как и вкрадчивая мысль: если что-то пойдет не так, на помощь никто не придет.

Стало немного не по себе. И мне это чертовски понравилось. Я решил осмотреться.

Не буду перечислять в строгом порядке, но на первом этаже рядом с парадным холлом обнаружились гардеробная; гостиная с двумя каминами и множеством одинаковых гарнитуров из столов и диванов; величественный кабинет с роскошным махагоновым столом у окна стоимостью в несколько тысяч долларов и стеллажами до потолка, книг в которых было больше, чем в любой частной коллекции из тех, что я знал; бильярдная; огромный банкетный зал с наполненными вином кубками у каждого места; кухня за ним со свежими фруктами в вазе на столе; и галерея с портретами молодых красивых людей. Я решил, что это либо владельцы поместья, либо их родственники (таблички искать не стал). Центральный портрет женщины в синем платье особенно притягивал взгляд.

Все это впечатляло. Но не пугало. И это мне как раз не нравилось – я ведь пришел за острыми ощущениями, верно? Несмотря на все величие этого места, я не понимал, почему это должен быть хоррор, а не просто гигантская головоломка.

Однако ответ не заставил себя ждать. Из бильярдной я перешел в гардеробную, а оттуда в длинный коридор, уставленный мягкими банкетками и застеленный персидскими коврами. В коридоре стояло механическое пианино, выводившее довольно приятную мелодию – единственный звук, кроме моих шагов. Я открыл дверь в конце коридора и… к своему величайшему изумлению, снова оказался в бильярдной.

Я замер как вкопанный.

С того момента, как я вошел в здание, я не сделал ни одного поворота, и уж тем более за ту минуту, что прошла с последнего визита в эту комнату. И все же я был здесь. Первой мыслью было: «Окей, вот в чем фишка: они построили идентичные комнаты, чтобы создать иллюзию ходьбы по кругу». Но теория рассыпалась, едва я присмотрелся. Совпадало все. Абсолютно – от расположения шаров на столах до порядка киев в стойке и крошек мела на подоконнике.

Тогда я решил, что это архитектурная уловка: коридоры едва заметно закругляются, создавая впечатление прямых линий, а на самом деле поворачивают тебя и возвращают в прежние залы. Отсюда и название – «Лабиринт». Я был впечатлен, по-настоящему. Не напуган, но меня обвели вокруг пальца, и даже такой прожженный критик, как я, должен был признать – эффект достигнут. Пожалуй, это место не такая уж пустышка. Я пересек комнату и открыл дверь на другом конце, ведущую обратно в коридор.

И шагнул прямиком в тот самый кабинет, который проходил пятнадцать минут и шесть комнат назад. Сердце пропустило удар. На этот раз я не смог найти логичного объяснения феномену. Никакие «хитрые изгибы коридоров» не могли привести к такому результату. Я решил проверить границы этого фокуса: не выходя из бильярдной, закрыл дверь и снова ее открыл – на этот раз передо мной был не кабинет, а новый коридор. Когда я закрыл ее в третий раз и распахнул снова, за порогом оказалась спальня. После четвертой попытки – кухня.

За этим последовали новые открытия: поместье, оставаясь во всем остальном прежним, начало вдруг стремительно дряхлеть. Я провел пальцем по кухонной столешнице и потер его о большой палец. На брюки посыпалась пыль. Пыль, причем в изрядном количестве, оседала в комнате, чистоту которой я еще недавно счел безупречной. Старый добрый страх начал подступать к горлу, и на этот раз я был не в силах его подавить.

Дверь отсюда привела меня не в банкетный зал, а снова в гостиную. И, как и кухня до этого, она выглядела гораздо запущеннее; не то чтобы грязной, но явно обжитой. Покосившаяся рама картины. Подушка на полу. Следы от чашек на столе. Плед, который во время моего первого визита был аккуратно сложен на диване, теперь валялся комком на подлокотнике. Тогда-то мне и пришла в голову идея: оставлять двери открытыми, чтобы обеспечить себе путь к отступлению (комнаты ведь не могут меняться, пока двери распахнуты, верно?). Оставив створку приоткрытой, я направился к выходу на другом конце гостиной.

Но у самого порога замер. Впереди меня ждала не бильярдная, не кухня, не галерея и не спальня, а снова гостиная – та самая комната, в которой я стоял, – только еще более замусоренная. А в дверном проеме напротив застыл я сам, наполовину высунувшись из-за порога и в точности такой же позе и с тем же выражением лица. Я резко обернулся: разумеется, позади я увидел еще одного себя, смотрящего из другой версии той же комнаты сквозь дверь, через которую я только что вошел.

– П-привет? – произнес я одновременно с хором своих двойников. В панике я захлопнул дверь и перешел к запасному плану: прорываться силой через окно. Схватив стул, я выкрикнул: «С меня хватит! К черту это место!» – и со всей силы швырнул его в стекло. Стул отскочил, не оставив даже царапины, и повалился на бок. Я повернулся, чтобы поднять его для второго броска, но замер.

На столе, прямо посреди слоя пыли, лежало третье Черное Письмо.

Никакого жульничества. Сердце подскажет выход.

Я замер, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Сердце бешено колотилось где-то в районе кадыка. Постояв мгновение, я бросился бежать. Я метался из двери в дверь, пытаясь отыскать парадный холл, но тщетно: бильярдная вела в банкетный зал, тот – в гардеробную, дальше была галерея, затем спальня, и в каждой новой комнате царило все больше беспорядка, разрухи и тлена. Дерево подернулось гнилью, лампочки перегорели, углы затянула паутина с жирными пауками. Холл так и не появился, и после третьего круга через кабинет я в изнеможении рухнул у ножки стола, пытаясь отдышаться.

И тут мне странно повезло: взглянув в другой конец комнаты, я увидел, что один из огромных стеллажей не выдержал тяжести лет и рухнул, рассыпав книги и придавив чей-то труп. Подойдя ближе, я понял, что тело очень старое; казалось, оно пролежало здесь десятилетия – достаточно долго, чтобы запах исчез, а одежда истлела. В руке мертвец сжимал покрытую пылью тетрадь или сборник заметок. Я перелистал страницы и наткнулся на важную запись:

Нашел закономерность в смещении комнат. Уйму времени убил, но нашел. Главное – успеть добежать до двери, когда закончу.

Ниже следовала нацарапанная схема: действие в определенной комнате открывало путь в следующую.

Разжечь камин в гостиной → кухня.

Съесть плод из вазы → бильярдная.

Забрать восьмой шар → гардеробная.

Найти ключ в правом кармане пальто → банкетный зал.

Испить из кубка → галерея.

Пройти насквозь → кабинет.

Повернуть глобус так, чтобы совп…

На этом записи обрывались. Могу лишь предположить, что именно в этот момент полка рухнула – то ли сработал какой-то механизм, то ли просто от возраста – и раздавила бедолагу. Сколько он здесь пролежал, я не знал, и, признаться честно, мне было все равно. Я лишь хотел избежать той же участи.

Я осторожно пробрался через кабинет к столу; пол под ногами скрипел, стонал и протестовал при каждом шаге. Добравшись, я положил руку на глобус и один раз крутанул его.

Совпало с чем?

Поискав глазами, я заметил старую карту XVIII века – пожелтевшую, потрепанную и надорванную по краям. Она висела над другой полкой в дальнем конце комнаты. Я вернулся к глобусу и стал медленно поворачивать его влево, пока и на нем, и на карте в центре не оказался Новый Свет.

– Вроде… подходит?

И тут мне в голову что-то прилетело – «бум!» – и свалилось на пол. Взглянув вниз, я увидел книгу, а когда поднял глаза, еще один том вылетел с покосившейся полки и угодил мне прямо в лоб. Еще удар. Затем посыпались остальные: одна, вторая, третья. Уворачиваться стало невозможно; я закрыл голову руками и бросился к выходу. Ручеек падающих книг превратился в поток, поток в водопад, а водопад в лавину, которая начала заполнять комнату. С каждой полки каждого стеллажа книги срывались вниз, скапливаясь на полу и затапливая пространство. Уровень «воды» рос подобно океанскому приливу; я карабкался по этой бумажной горе, получая болезненные удары по всему телу. Перед глазами все плыло, ребра ныли, у меня раза три перехватывало дыхание. Когда я добрался до двери, гигантский вал из энциклопедий, фолиантов и кожаных переплетов достиг потолка и с оглушительным, сокрушительным грохотом обрушился на меня. Я рванулся влево, к двери, и за секунду до того, как меня накрыло, распахнул ее и кубарем ввалился в следующее помещение, с силой захлопнув створку.

Когда я переступил порог, снаружи воцарилась странная тишина – ни грохота падающих книг, ни треска ломающихся полок. Словно всего этого хаоса никогда и не существовало. Я быстро осмотрел себя и ощупал – к счастью, ни переломов, ни ушибов. Наконец-то я позволил себе перевести дух.

– Мать твою, – выдохнул я. – Так, ладно. Ладно. Я цел. Я здесь. Я справился.

Немного придя в себя, я оглядел гостиную, в которой уже бывал не раз, и вспомнил инструкции из записок. «Разжечь камин в гостиной».

Что ж, проще некуда. Нужны только спички и дрова.

Я оглядел комнату и обнаружил, что на полу перед камином уже разложены старые газеты и растопка. На каминной полке лежали спички; я вытянул последнюю, чиркнул о коробок, и вспыхнул крошечный огонек. Я бросил его в топку. Но не успел я даже развернуться в сторону кухни, как пламя взревело и набрало силу с пугающей скоростью.

Секунду спустя послышался еще один свист пламени – я резко обернулся и увидел, что второй камин в комнате тоже зажегся сам собой. Пока я пытался осознать происходящее, огонь начал распространяться так же стремительно и угрожающе; языки пламени вырвались наружу, взвились до самого потолка и перекинулись на обветшалый ковер. Дымоходы в этом заброшенном месте были настолько забиты сажей, что едкий дым повалил прямо в комнату. Заметив это, я упал на пол и пополз. Но огонь оказался куда быстрее: меньше чем за минуту он пожрал диван у самой двери. Затем пламя добралось до стола – старое, ничем не обработанное дерево вспыхнуло мгновенно, затрещало и начало осыпаться пеплом. Вскоре я почувствовал, как жар лижет ноги и давит на спину. Бросив попытки ползти, я вскочил и побежал.

Я перемахнул через второй диван и столик как раз в тот момент, когда потолок позади с треском обрушился. Но стоило мне добежать до следующего мебельного гарнитура, как пламя из второго камина, уже поглотившее все вокруг, перекинулось на мои брюки и поползло выше. За считаные секунды я превратился в живой факел. Ни крики, ни отчаянные попытки сбить огонь не помогали. Волосы обуглились, одежда сгорела, а кожа начала пузыриться, чернеть и плавиться. Боль была неописуемой, но я знал, что на кухне должна быть вода. Собрав остатки сил, я доковылял до двери, распахнул ее и ввалился внутрь, захлопнув створку за собой...

...и замер. Снова ощупал себя. Я дышал. Волосы были на месте, и – черт возьми – огонь не оставил на мне ни единого следа. Даже одежда оказалась лишь слегка помята, как обычно. Привалившись к двери, я закрыл глаза, пытаясь собрать мысли в кучу.

Когда я их открыл, то увидел кухню – как и ожидалось, она была в еще более плачевном и запущенном состоянии, чем предыдущие комнаты. Свет давно погас, дерево прогнило и заплесневело, а развешанные кастрюли и кухонная утварь висели криво или были сломаны.

На столешнице я увидел свою цель. «Съесть плод из вазы → бильярдная». Вот только ваза больше не ломилась от свежих фруктов. Теперь в ней лежало нечто, напоминающее плесневелую, насквозь прогнившую жижу. Над ней роилось плотное облако мух.

– Ну уж нет. Ни за что. Ни за какие коврижки, – произнес я вслух. Но сам понимал: другого пути к спасению нет. Я подошел к вазе, зажмурился и запустил руку в копошащуюся массу насекомых, нащупав нечто, что когда-то, вероятно, было яблоком. Сделав несколько глубоких вдохов, я повторил про себя: «Это временно, как и огонь». Зажал нос и начал жевать эту дрянь так быстро, чтобы не успеть почувствовать вкус, и проглотил целиком.

Сказать, что фрукт просто испортился – значит ничего не сказать. Это была тошнотворная, омерзительно прогорклая гниль; половина этой субстанции прилипла к зубам, и мне пришлось слизывать ее или выковыривать пальцами. Меня замутило. Я содрогался в рвотных позывах, но сдерживался из последних сил, боясь, что если меня вырвет, то «достижение» аннулируется и придется начинать игру заново – или доедать остатки, перемешанные с собственной блевотиной. Кое-как проглотив все, я бросился к двери и с грохотом закрыл ее.

К счастью, Лабиринт оказался достаточно милосерден, чтобы стереть и этот привкус. Но память осталась. Убедившись, что гниль покинула мой желудок, я позволил выйти всему остальному и с влажным хлюпаньем выплеснул содержимое желудка прямо на пол.

Впрочем, местному декору это уже никак не могло повредить. Бильярдная, как и все остальное, пребывала в полнейшем упадке. Потолок почти полностью обвалился, а стол, на котором мне предстояло загнать восьмой шар (если память не изменяла), был старым и лишился сукна. Кий на нем лежал, а вот шаров нигде не было видно.

– Да издеваетесь вы, что ли... – пробормотал я под нос, осознавая масштаб предстоящих поисков. Но тут из дальнего угла донеслось нечто влажное: то ли чавканье, то ли хлюпанье. Я обернулся. Шары нашлись – они лежали у лап огромного, изъеденного чесоткой и, скорее всего, бешеного мастифа, который грыз их за неимением нормальной еды. К счастью, зверь был прикован цепью к столу в глубине комнаты, но насколько длинной была эта цепь, я не знал.

Секунду спустя пес заметил меня. Он встал и уставился в упор; долгое время мы просто изучали друг друга. Оскаленные зубы, агрессивная стойка и тягучие нити слюны, свисающие с брылей, не оставляли иллюзий относительно его намерений.

Прежде чем сделать шаг, я перебрал в голове несколько планов, как заполучить восьмой шар, не вступая в схватку с этой тварью. Я думал о том, чтобы забить пса кием до бесчувствия с безопасного расстояния или как-то его отвлечь. В итоге я решил использовать кий не как оружие, а чтобы просто выкатить шар подальше от него. Любое движение шара в мою сторону уже было бы победой. Бросив собаке кусок дерева, чтобы она чем-то заняла пасть, я присел и начал осторожно тыкать в кучу замусоленных бильярдных шаров. Они разлетелись в разные стороны, но я так сосредоточился на восьмерке, пытаясь подтолкнуть ее к себе, что совершенно упустил из виду пса. Деревяшку он проигнорировал. Мастиф прыгнул, перехватил мой кий челюстями и мотнул головой так, что швырнул и его, и меня вместе с ним прямо в стену.

ХРЯСЬ.

Я повалился на пол. Не успел я прийти в себя, как этот рычащий, лающий демон уже несся на меня с чудовищной яростью. Цепь не дала ему добраться до моего горла, но после панической борьбы он ухитрился вцепиться мне в лодыжку. Пес начал волочить меня в свой угол, пока я вопил, впиваясь ногтями в доски пола, но все было тщетно. В этот момент произошли две вещи, сыгравшие мне на руку. Во-первых, во время нашей возни шары раскатились по полу, и восьмерка оказалась в пределах досягаемости. Во-вторых, мне удалось извернуться и со всей силы заехать зверюге по челюсти свободной ногой, прежде чем он успел нанести смертельный удар.

Я вырвался, доковылял до восьмерки, водрузил ее на стол и снял со стены новый кий. Прицелился – ну же, милая. Давай, давай, давай... Удар – и шар в лузе. «ЕСТЬ!»

Но через полсекунды пес сорвался с цепи и рванул в мою сторону. У меня было мгновение на реакцию; я перевернул стол, чтобы сбить мастифа с толку, и сломя голову бросился к выходу, пока он несся за мной. Он оказался быстрее. Пес прыгнул, зарычал, и я перехватил его за горло в дюйме от своего лица. Его дыхание смердело концом света: разлагающейся плотью, костями, болезнью и тленом. Давясь рвотой, я толкал его и пятился к двери, но зверь прыгнул снова, сбил меня с ног и второй раз вцепился в мою многострадальную ногу. Я заорал, засучил конечностями, и рука наткнулась на обломок кия под перевернутым столом. Я схватил его, вогнал псу в пасть и вырвался, пока он скулил и скреб лапами рану. Я не стал ждать, выплюнет он дерево или нет, просто ввалился в гардеробную и с грохотом захлопнул дверь. Боль утихла.

Осталось три комнаты. Осталось три комнаты. Осталось три комнаты.

Немного погодя я открыл глаза и на всякий случай снова ощупал себя. Цел. Труп в кабинете ясно давал понять: эти опасности – не просто иллюзии, но все, по крайней мере, возвращалось в исходное состояние, стоило двери закрыться за игроком. Я огляделся. Посреди потолка мигала голая лампочка, давая ровно столько света, чтобы разглядеть одежду, но не пол. Я не придал этому значения, вспомнив инструкцию: Найти ключ в правом кармане пальто.

В гардеробной висели десятки, сотни всевозможных вещей: кожаные куртки, твидовые пиджаки, строгие пальто, ветровки, пыльники. Я начал с ближайшего; в карманах – ничего, кроме ворса. То же самое ждало меня и в следующих четырех пальто.

Лишь на пятом до меня дошло, что это вовсе не ворс.

– Ой! Какого... – я выдернул руку и увидел на коже красный волдырь с точкой прокола посередине. Я моргнул. Снял пальто с вешалки и вытряхнул его над полом. Звона ключа не последовало, зато даже в тусклом свете я разглядел паука, который шлепнулся на пол и юркнул в тень. Я посмотрел на руку: она начала опухать и гноиться, хотя с момента укуса не прошло и десяти секунд.

С этого момента я перестал совать руки в карманы и начал просто вытряхивать одежду. И в каждом, абсолютно в каждом пальто сидело от одного до четырех пауков. К двадцатой попытке вокруг стоял непрекращающийся шорох – орда расползалась по полу, шныряла туда-сюда, перебиралась через мои ботинки и ползла по ногам. Ключа все не было. Нервы начали сдавать.

– Твою ж... – я схватился за предплечье. Очередной укус. Виновник скрылся прежде, чем я успел отомстить. Первая рана на руке раздулась так, что вся конечность налилась тяжестью, а на ногах и щиколотках живого места не осталось. Что бы это ни был за вид, яд у них оказался чертовски мощным и быстродействующим. После десятка укусов я стал вялым. Мышцы перестали слушаться – я запинался на ровном месте, дыхание замедлилось. К тому моменту, когда я нащупал ключ в правом кармане сорок первого пальто, я считал их по ходу дела, в глазах уже двоилось. Я схватил его и тут же рухнул на пол.

И тогда нахлынула орда. Из теней позади, спереди, с боков и сверху – пауки были повсюду. Только на одном адреналине я заставил себя подняться, хотя это было труднее всего, с чем я сталкивался до сих пор. Тело с головы до пят покрывали волдыри и жалящие раны. Пауки были на ладонях. В ботинках. Под одеждой – везде. Они ползали по шее, по лицу, лезли в глаза, пока я неуклюже тащился к двери. Каждый шаг казался милей. Когда я наконец накрыл ладонью ручку и с нечеловеческим усилием вставил ключ (чудо, что я его не выронил – это стало бы смертным приговором), твари уже лезли мне в уши, в нос и в рот. Я пытался стиснуть зубы, но лицевые мышцы так отекли, что я не мог помешать им вползать внутрь и проскальзывать в горло. Я даже не мог кашлять. Все, что мне оставалось – вложить последние крохи сил в поворот ручки. Я тянул дверь запястьями, которые настолько распухли и покраснели, что каждое движение отзывалось хрустом ломающихся костей. Когда створка поддалась, я шагнул вперед ногами, которые так раздулись, что ботинки едва не лопались. Свет из соседней залы озарил гардеробную, выхватив из тьмы скелеты как минимум дюжины бедолаг, которые так и не вышли.

Я захлопнул дверь и рухнул, жадно глотая воздух. Как и прежде, раны исчезли, я был здоров: ни одного паука на коже или под одеждой. Но, как и в случае с гнилыми фруктами, память осталась.

– ЧТО ЭТО ЗА МЕСТО ТАКОЕ?! А?! – закричал я. Ответа, конечно, не последовало. В ярости я подошел к банкетному столу, схватил ближайший стул и со всей силы швырнул его вдоль столешницы. Тарелки и кубки полетели на пол, разлетаясь на тысячи осколков. Стул проскользил до самого конца стола и замер. Там, на другом краю, стоял кубок – нетронутый и чистый.

Испить из кубка → галерея.

Какое-то время я не шевелился. Просто сверлил его взглядом, чувствуя, что он делает то же самое – совсем как тот пес. Мой мозг лихорадочно перебирал варианты того, что может быть внутри.

Прокисшее молоко.Или чаша с насекомыми. Или свежая кровь.

Я был настолько измотан и подавлен, что одна мысль о необходимости пить какую-нибудь мерзость вызвала у меня слезы. Но я все равно заставил себя идти. Подойдя вплотную, я, хоть это и было плохой затеей, заглянул внутрь.

Похоже на вино. Я понюхал – пахнет вином. Поднял кубок, взболтал содержимое – тягучесть как у вина. Вытерев глаза, я собрал волю в кулак, приметил выход – позади и слева, зажал нос и осушил чашу.

Вкус был сладким. Совсем не алкоголь, как я ожидал, а нечто приторное, густое, прохладное и освежающее. Я выпил все до капли. Вытер рот, и не успел я подумать: «Это было слишком просто, в чем подвох?», как заметил, что выходов теперь, как ни странно, два.

Точнее, не просто два выхода – все вокруг поплыло, и я понял, что у каждого предмета появился двойник. Две двери. Две пары ног. Четыре руки, два стола, два кубка.

Я подумал: «Хм, странно», и тут же повалился на пол. Координация снова отказала: я не мог ни двигаться, ни соображать, ни фокусировать взгляд, ни дышать.

Дышать стало мучительно, до крика больно – каждый вдох приносил в легкие огонь. Вскоре яд так раздул мне горло, что воздух перестал проходить совсем. Я пытался судорожно глотнуть кислород, но не мог. Пытался засунуть пальцы в рот и расширить дыхательные пути – все тщетно. Я содрогался в конвульсиях, извивался, впивался ногтями в собственную шею, имитируя отчаянные попытки вздохнуть, но не получал ни капли воздуха.

Последней связной мыслью было то, что спасение, как всегда, ждет только у выхода. Игнорируя бунт собственного тела, я приказал ему подняться. Я шатался, спотыкался и падал в сторону двери, поднимался и падал снова, но каждый раз чуть ближе к цели, забивая в колени занозы. Вскоре даже тот тусклый свет, что был в этой проклятой комнате, начал резать глаза. Каждое движение превратилось в агонию. Но я зашел слишком далеко, чтобы сдаться и, уже теряя сознание, дотянулся до двери, рванул ее на себя и вывалился наружу. Только когда створка с грохотом закрылась, смог вздохнуть.

– Еще не сломали меня, ублюдки, – прохрипел я, заходясь в яростном кашле. – Еще нет.

Впереди ждала портретная галерея.

Пройти насквозь.

К этому моменту я окончательно лишился иллюзий: ни одна комната в этом безумном месте не была простой. И чем туманнее были инструкции, тем сложнее было им следовать. Я огляделся в поисках опасностей, но ничего не увидел. Ни пауков, ни собак, ни огня, ни яда, ни падающих книг; здесь даже не было привычной тьмы. Зал был таким же ветхим, как и предыдущие, но дыра в потолке позволяла лунному свету заливать пространство. В этом сиянии передо мной предстал лишь длинный коридор, увешанный старинными портретами.

Я пошел вперед – медленно, осторожно, чувствуя, как волосы на затылке и руках встают дыбом. Сначала бояться было действительно нечего.

Но потом я перевел взгляд на сами картины и понял, что они стареют. Когда я замирал, процесс прекращался, но стоило мне продвинуться хоть на дюйм к концу зала (который утопал в такой густой тени, что двери не было видно вовсе), фигуры на холстах начинали меняться. Не резко, не быстро – просто мелочи тут и там. Новая морщинка. Потускневшая ткань платья.

Единственным портретом, который я видел на протяжении всего пути, была та самая величественная женщина в синем. С каждым моим шагом она старела на год. Когда я вошел, она была юной, яркой и живой, с солнцем за спиной и в сияющем платье под цвет неба. Но на середине пути даже небо на картине посерело. Волосы женщины стали почти белыми, улыбка сменилась усталостью, а платье превратилось в ветхую, измятую и выцветшую тряпку. Она выглядела невыносимо печальной, и меня пронзило осознание: я сам убиваю ее. Каждый мой шаг приближал ее к смерти. Я остановился перевести дух, и какое-то время мы просто смотрели друг на друга. Мне почти хотелось сказать ей, как мне жаль.

Я сделал еще один мучительный шаг вперед. «Почти на месте», – твердил я себе. «Почти выбрался». Тазобедренный сустав прострелило болью. Дыхание стало тяжелым (снова, но по совсем иной причине), я обливался потом. Провел рукой по лбу, по гладкой коже головы и попытался выровнять шаг...

Стоп. Почему кожа головы гладкая?

Я ощупал макушку обеими руками. Ничего, кроме кожи. Посмотрел на руки – за те несколько минут, что я провел здесь, они состарились до неузнаваемости: морщинистые, с вздутыми венами и старческими пятнами. Ощущение ужаса, гнева и замешательства накрыло меня с головой. Я оглянулся, но знал, что пути назад нет. Только вперед, хотя каждый шаг приносил все больше боли. Суставы ныли. Глаза слезились от усталости. Я снова взглянул на портрет: женщина на холсте была уже глубокой старухой лет восьмидесяти или девяноста, на пороге смерти, у которой не осталось сил даже на гримасу. Я рванулся вперед, посмотрел на свою одежду – она тоже превратилась в истлевшие лохмотья. Старение шло по экспоненте: в начале комнаты шаг стоил мне месяца жизни. Потом месяца превратились в два, в три. К середине зала я старел на год с каждым шагом, а теперь... теперь каждое движение ноги стоило мне десятилетия или больше.

Вскоре я уже не мог стоять и просто полз; локти дрожали и подкашивались. И наконец – всего в паре рывков от того места, где должна была быть дверь (в тенях все еще невозможно было ничего разобрать), но в вечности от моего нынешнего состояния – я рухнул. Сил не осталось. Я в последний раз взглянул на картину. Плоть исчезла; остались лишь кости и прах.

И тогда от меня тоже остались одни кости.

Я не знал, что такое истинная тьма, пока не умер в Лабиринте. По ту сторону не было абсолютно ничего. Совсем. Я не видел собственной руки перед лицом, не было ни единой искры, которая дала бы чувство направления. Я просто парил в пустом, не оформленном пространстве. Время здесь не имело значения, но я смутно чувствовал, что провел там очень, очень много времени. Недели, месяцы, годы или десятилетия.

К тому моменту, когда передо мной возникла дверь, я уже давно забыл о Лабиринте и о том, кто я и что я. Просто открыл ее, как самую естественную вещь в мире. Внутри я увидел столп света, пульсирующий в ровном ритме. Как сердце. И тогда ко мне все вернулось.

Сердце подскажет выход.

Воспоминания об этом месте хлынули потоком. Меняющиеся комнаты. Стремительное гниение. Книги, огонь, тухлятина, пес и старение до самой смерти – все сразу. Я заставил себя шагнуть в этот свет и...

...И вывалился на траву. Поднял взгляд и увидел звезды. Я стоял перед особняком в сумерках. Инстинктивно подавил резкий укол облегчения и надежды, пока не закончил самоосмотр. А потом – позволил себе все. Я был жив. Жив, я дышал, я снова был молод и невредим. Впервые за долгие часы, дни или бог знает сколько времени я чувствовал себя свободным. Я смеялся и плакал одновременно, убегая прочь от этого жуткого места, мимо ворот, в поле, где все еще стояла моя машина.

Через час я был дома и провалился в глубокий, спокойный сон. Скажу лишь одно: кошмар в Лабиринте полностью и окончательно излечил меня от тяги к адреналиновым хоррорам. А вам посоветую: если когда-нибудь найдете в почтовом ящике черный конверт – выбросьте его к чертям.

А еще лучше – сожгите.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.