— Даниил, контур закрывается завтра в полночь, — Воронов тяжело опустил ладони на стол, подавшись вперед. — Времени на рефлексию нет. Вообще.
— Илья, это кафедра теормеха. Сто человек на место. Молодые ребята, они...
— Они мечтают, я знаю, — отрезал Воронов. — «Норд-Ресурс» сегодня прижали на сингапурских шлюзах, тридцать миллиардов уже падают в бюджет. Остальные мешки, кстати, всё поняли — деньги у нас есть. Но мне нужны фанатики, Даниил, а не симулянты. Урежь набор на девяносто процентов.
— Здесь нет симулянтов! — Шелест наконец поднял взгляд. — Они учились по пятнадцать лет. Ты ломаешь им жизни.
— Игры в науку закончились. Система, в которой они учились и росли, мертва и не сможет прокормить. Она производила мишуру и красивые отчеты для инвесторов, пока фундаментальная физика тридцать лет топталась на месте. Отрежь эту опухоль, Даниил. Или мы останемся на этой погибающей планете, уткнувшись в экраны смартфонов.
Шелест занес карандаш над списком аспирантов. Рука слегка дрожала. Он вспомнил, как сам тридцать лет назад, в сытом западном университете, выбивал деньги на исследования у венчурного фонда. Ему приходилось доказывать улыбающимся менеджерам, что его квантовые уравнения «помогут увеличить кликабельность рекламы». Он улыбался в ответ, ненавидел их и себя, и продавал свой разум за кусок хлеба. Это называлось «свободой научной мысли». Свободой продаваться.
Карандаш с сухим хрустом перечеркнул первую строку. Потом вторую. Третью. Тридцать молодых ученых только что лишились статуса исследователей Острова и превратились в обычных гражданских служащих.
— Вот и всё, — Шелест отложил карандаш. — Первую часть твоей программы я выполнил. Мы очистили вход. Мы снизили базовые оклады до уровня квалифицированного рабочего. Теперь к нам не пойдут карьеристы. Жулье разбежится само. Но ты понимаешь, кто останется?
— Те, кто нам нужен, — жестко сказал Воронов.
— Нет, Илья. Останутся святые и чудовища. Люди вроде Перельмана — праведники, которые уйдут в подполье при малейшем запахе фальши. И люди, у которых вообще ничего нет внутри, кроме формул. Мы убираем из науки человеческое.
— Человеческое довело мир до тупика, — Воронов встал и подошел к окну, глядя на растущую в небо ракетную шахту. — Посмотри, как быстро фальшивый рыночный гуманизм сделал нас слабыми и никчемными. Зато эти «чудовища», как ты их называешь, построят щит, который никто не пробьет.
— Иди ты, — пробормотал Шелест.
— Вот еще что, — продолжал Воронов. Профессор Савельев отказался визировать новый медицинский регламент. Старик заладил про клятву Гиппократа. Но у Острова нет столько ресурсов. Медицинским сектором должен управлять тот, кто не дрогнет.
Шелест промолчал. Он взял второй черный карандаш и жирно, до хруста грифеля, перечеркнул фамилию Савельева в списке Совета Острова, нервно скомкал бумагу и бросил в сторону Воронова. В качестве компромисса, на место живого генетика пришел безэмоциональный алгоритм.
Даниил Шелест стоял у окна лаборатории, глядя на Остров. Кругом царила странная, монастырская тишина. Здесь не было рекламы. Не было ярких вывесок, дорогих автомобилей и ресторанов. Шелест всматривался в этот пейзаж, чувствуя, каким серым, стерильным и лишенным привычной человечности стал мир вокруг него. Ученые жили в аккуратных одинаковых домах из серого бетона. Одевались в простую, прочную одежду. Их зарплаты хватало на качественную еду, книги и медицинское обеспечение. Сверх этого не было ничего. Эта аскетичная, холодная реальность давила на сознание, но Шелест закрывал глаза, вспоминал прошлое и заставлял себя примириться с этой серостью.
Он помнил, как алчное жулье, искавшее в науке легких денег, покинуло Остров в первые два года, испугавшись уравниловки и отсутствия роскоши. Они бежали во внешний мир — туда, где еще сияли неоновые огни умирающих мегаполисов, обещая привычные сытые соблазны.
Перед мысленным взором Шелеста вставал Давос. Двенадцать лет назад он читал там доклад на Всемирном научном симпозиуме. Это был пик рыночной эры. Симпозиум назывался «Инновационный синергизм инклюзивного познания». В огромном зале, пахнущем дорогим парфюмом, кофе и свежей выпечкой, сидели три тысячи человек. Настоящих ученых среди них было от силы человек двадцать. Остальные — грант-менеджеры, венчурные скауты, эксперты по репрезентативности в точных науках и коучи личностного роста.
На сцене выступал профессор Джулиан Брукс, звезда мировой грантовой индустрии. Он презентовал проект стоимостью в сорок миллионов долларов, финансируемый конгломератом пищевых гигантов. Проект исследовал «Влияние гендерного разнообразия в алгоритмах искусственного интеллекта на оптимизацию цепочек поставок безглютенового печенья». Брукс сыпал терминами вроде «квантовый прыжок в маркетинговой инклюзивности», а зал взрывался аплодисментами. У Брукса было пятьсот публикаций в год, написанных бесправными аспирантами, вилла в Ницце и миллионные счета. Он был идеальным менеджером от науки.
Шелест вспомнил свой разговор в кулуарах с молодым, невероятно способным астрофизиком из МТИ — Джереми Хантером. Тот сидел на диване, обхватив голову руками.
— Даниил, я подаю эту чертову заявку в седьмой раз, — шептал Джереми, оглядываясь. — Семь раз! Конкурс — тысяча двести человек на один грант в сто тысяч долларов. Чтобы пройти первичный отбор, мне пришлось вписать в соавторы племянницу исполнительного директора фонда и добавить главу о том, как мои расчеты гравитационных линз помогут снизить углеродный след от серверов соцсетей. Они заставили меня снять тридцатисекундный ролик в TikTok, где я танцую на фоне уравнений Эйнштейна, потому что у фонда новое правило: «Наука должна быть вовлекающей и виральной». А такие, как Брукс, получают сорок миллионов на печенье!
— Не танцуй, Джереми, — тихо сказал тогда Шелест.
— А как мне жить? — Джереми сорвался на глухой хрип. — Моей лаборатории отрубят свет в следующем месяце. Если я не получу этот грант, меня вышвырнут из университетского жилья. Мой коллега химик три года подделывал результаты спектроскопии в статьях, просто чтобы продлить контракт. Его поймали, он повесился в подвале института. А жулье, которое пишет алгоритмы для удержания внимания подростков в игровых приложениях, получает миллиардные опционы! Капитализму не нужна физика, Даниил. Капитализму нужны клики. Наука превратилась в идиотизм, где побеждает тот, кто лучше врет и громче улыбается.
Через два года Джереми ушел из астрофизики. Система доломала его окончательно, когда банк Goldman Sachs предложил ему трехмиллионный контракт. Великий разум Хантера, способный разгадать тайну темной материи, был принудительно кастрирован. Семь лет он сидел в стеклянном небоскребе на Манхэттене и писал высокочастотные торговые алгоритмы. Его роботы за наносекунды перепродавали пустые фьючерсы, извлекая миллионы долларов из колебаний воздуха. Он стал сказочно богат, купил пентхаус с видом на Центральный парк и начал выпивать. Каждую ночь, глядя в окно на светящийся Нью-Йорк, Джереми понимал, что продал свои телескопы и свои звезды ради того, чтобы индекс Доу-Джонса рос на долю процента быстрее. Он ненавидел каждый цент из этих миллионов.
А потом рыночная система начала складываться внутрь себя. Это не был мгновенный ядерный взрыв. Это было постепенное, липкое разложение.
Когда финансовые пузыри лопнули, виртуальные миллионы Джереми превратились в мусор за три дня. Электронные счета заблокировали. Нью-Йорк погрузился в темноту. Банк закрылся, и вчерашние «повелители мира» оказались на улице. Грантовая империя профессора Брукса испарилась еще быстрее: пищевые корпорации обанкротились, виллу в Ницце сожгли мародеры, а его пятьсот публикаций в год не могли согреть замерзающую лондонскую квартиру.
Настоящее производство — заводы, электростанции, очистные сооружения — ветшало. Зачем ремонтировать турбину ГЭС, если можно выпустить коллекцию цифровых аватаров и заработать на ней за вечер больше, чем турбина выработает за год?
Шелест помнил свои последние поездки по городам внешнего мира перед тем, как Остров окончательно поднял ракетный щит. Это были декорации к техногенному аду. В центре мегаполисов все еще горели гигантские голографические экраны, рекламирующие новые модели виртуальных очков и курсы «как стать миллионером за неделю». А под этими экранами, в кучах невывезенного мусора, грелись у костров люди.
Электричество подавали на четыре часа в сутки. Водопроводные системы прогнили, и в кранах текла ржавая, пахнущая химикатами жижа. Но общество потребления продолжало симулировать жизнь. Повсюду открывались «центры психологической разгрузки», где людям предлагали забыть о голоде и разрухе, погрузившись в симуляцию сытого прошлого.
Ученые, оставшиеся там, деградировали вместе с городами. Старейшие библиотеки Европы закрывались, потому что книги жгли в котельных, чтобы обогреть кабинеты руководителей. Научные институты превратились в биржи труда для нищих. Бывшие профессора, авторы никому не нужных учебников, стояли на рынках, продавая свои медали и ордена за банку консервов или дозу синтетического наркотика, который производили тоннами на заброшенных фармацевтических фабриках.
Джереми Хантер тоже оказался там. Без тепла, без еды, в замерзающем Бруклине. Его пентхаус разграбили мародеры в первую же неделю хаоса. Он скитался по разрушенному городу, и его мозг, отравленный годами финансового рабства, внезапно очистился. Он вспомнил Давос. Вспомнил слова Шелеста. И понял, что единственный шанс вернуть свой разум — это прорваться на Остров. Он шел пешком через разрушенные штаты к побережью, спал в брошенных машинах, питался тем, что находил на свалках, пробираясь к кораблю.
На том же корабле бежал и профессор Брукс. Старый грантоед не собирался заниматься наукой — он вез в чемодане остатки драгоценностей и подписанные от руки рекомендательные письма, рассчитывая, что на Острове его оценят по прежним титулам. Брукс верил, что связи, пиар и привычные взятки работают везде. На полпути к контуру Брукс пытался нанять Джереми в качестве личного ассистента, обещая «вписать его в соавторы будущих марсианских отчетов», но Хантер лишь молча оттолкнул его в сторону.
Правительства внешнего мира все еще выпускали отчеты о «беспрецедентном росте интеллектуального потенциала», основываясь на том, что миллионы безработных граждан писали комментарии в соцсетях с помощью нейросетей-помощников. Это была цивилизация, у которой отказал мозг, но рефлекторно продолжали дергаться пальцы на сенсорных экранах.
Даниил Шелест шел по коридору сектора «Дельта». В свои поношенные пятьдесят пять он выглядел на все семьдесят. Седина полностью выбелила его виски, а лицо превратилось в карту из глубоких морщин.
Он остановился у стеклянной стены лаборатории квантовой топологии. Внутри, перед огромной меловой доской, стоял молодой человек. Его звали Никита. Ему было двадцать шесть лет, и он был продуктом нового набора — того самого, жесткого и ограниченного.
Никита не пользовался компьютером. Он писал мелом длинные, невероятно сложные тензорные уравнения. На нем были поношенные джинсы и серая футболка. Он не ел уже двенадцать часов, просто забыв о еде. Его глаза лихорадочно блестели.
Шелест тихо вошел. Никита даже не повернулся.
— Вы зациклились в третьем члене разложения, Никита, — негромко сказал Даниил. — Поток Риччи там дает сингулярность, которую нельзя обойти стандартным хирургическим методом.
Никита замер. Мел заскрипел по доске и остановился. Юноша медленно повернул голову. В его взгляде не было ни уважения к академику, ни страха перед начальством. Там была только холодная пустота, смешанная с чистой математикой.
— Я знаю, — ответил Никита. Его голос был плоским, лишенным эмоций. — Я не обхожу ее. Я иду сквозь нее. Если изменить метрику пространства-времени в точке коллапса плазменного фокуса, мы получим устойчивую метрику Шварцшильда без горизонта событий. Это даст нам тягу в десять тысяч секунд удельного импульса. Наш корабль долетит до Марса за три недели.
— И что потом? — спросил Шелест, подступая ближе. — Ты понимаешь, что расчет, который ты делаешь, требует полной мобилизации всех энергоресурсов Острова на три месяца? Нам придется отключить отопление в жилых кварталах. Люди будут мерзнуть.
Никита посмотрел на Шелеста так, словно тот заговорил на мертвом языке.
— Какое это имеет значение? — искренне удивился парень. — Люди могут надеть теплые куртки. Или умереть. Какая разница, если уравнение будет решено?
Шелесту показалось, что на него повеяло космическим холодом.
— Свобода, Никита... — тихо произнес Даниил, словно пробуя слово на вкус. — Как ты понимаешь свободу?
— Свобода — это отсутствие шума, — мгновенно ответил Никита, даже не задумавшись. — Во внешнем мире свободы нет. Там мозг человека бомбардируют терабайтами лживой информации, заставляя его выбирать между тридцатью сортами колбасы и пятидесятью моделями машин. Это рабство хаоса. Здесь я свободен. Мой разум чист. Мне никто не мешает думать.
— Но у тебя нет права уйти отсюда. Нет права выбрать другую профессию. Если ты перестанешь считать, тебя выселят в промышленную зону.
— Зачем мне уходить отсюда? — Никита посмотрел на доску. — Там, за периметром — гниение. Здесь — звезды.
Шелест ничего не ответил. Он вышел из лаборатории.
В дверь его собственной квартиры негромко постучали. На пороге стояла Елена, женщина-биолог, одна из тех исследователей, что приехали на Остров в первой волне. Ее лицо было бледным, руки дрожали.
— Даниил Петрович, я пришла попросить за Никиту, — тихо сказала она, проходя в пустую комнату.
— За Никиту? За нашего главного конструктора? — Шелест горько усмехнулся. — За него не нужно просить, Елена. Он здесь бог. Он отключает отопление в жилых блоках, чтобы пустить энергию на квантовые компьютеры, и Воронов целует его в лоб за это.
— Вы не понимаете, — Елена опустила глаза. — Вчера его младшая сестра... она не прошла медицинский ценз Острова. У нее обнаружили хроническую почечную недостаточность. Ресурсы медицинского сектора теперь расходуются строго по алгоритмам пропорционально коэффициенту интеллектуальной отдачи сотрудника. Она — всего лишь лаборант третьего разряда. Ей отказали в диализе. Оборудование перевели на жизнеобеспечение старших математиков.
— И что Никита? Он пытался оспорить приказ? Ходил к Воронову?
— Нет, — Елена подняла на Шелеста взгляд. — В том-то и кошмар, Даниил Петрович. Он лично подписал распоряжение об отключении ее от аппарата. Когда я спросила его, почему он не борется за сестру, он посмотрел на меня и сказал: «Ее содержание обходится Острову в триста киловатт-часов ежедневно. Это снижает точность расчета траектории торможения "Прометея" на одну миллионную процента. Жизнь одного лаборанта не может стоить задержки марсианской миссии. Это математически нецелесообразно».
Шелест молчал. Елена развернулась и молча вышла, закрыв за собой дверь.
До запуска «Прометея» оставалось несколько часов. Никита был на космодроме, ему сообщили, что сестра умерла сегодня утром, а он с холодным лицом продолжал проверять сопла двигателей. Даниил Шелест был поблизости и все это время, не обращая внимания на ракету, лихорадочно дозванивался профессору Савельеву — тому самому биологу, которого он вычеркнул черным карандашом в день старта космической программы Острова, — номер абонента заблокирован.
Бросив все, Шелест помчался в Институт общей генетики. Вахтер на проходной лениво проводил его глазами. Не здороваясь и не дожидаясь лифта, Шелест бросился в подвал, где пахло сыростью, машинным маслом и старой, трухлявой бумагой. Пробираясь мимо ряда списанных центрифуг, он услышал голос вахтера, спустившегося вслед за ним с фонариком.
— Савельева здесь нет. Говорят, старик умер у станка на штамповочном заводе год назад.
В самом дальнем углу, за ящиками с ржавым крепежом, Шелест наткнулся на тайник Савельева. Там, обернутые в грубый брезент, стояли три холста Рембрандта. Биолог тайно выменял их у беженцев за свой скудный паек и спрятал здесь, под землей.
Луч фонаря выхватил из темноты развернутое полотно. С темного, потрескавшегося от сырости холста смотрели глубокие, полные невыносимой человеческой скорби глаза старика. И в этих мазках "Возвращения блудного сына" было столько тепла, прощения и боли, что у Шелеста перехватило дыхание. Он протянул дрожащую руку, желая коснуться текстуры холста, но замер.
В этот момент бетонные перекрытия подвала содрогнулись. Наверху Никита запустил финальную продувку термоядерных дюз. Шелест оставил картины в темноте и вернулся на смотровую вышку.
— На Острове никто больше не спустится в этот заброшенный подвал. А если новые конструкторы и найдут эти картины, они оценят оригинальный химический состав пигментов XVII века, — убеждал себя Шелест.
Воронов уже стоял там, прижавшись лбом к бронированному стеклу. На мониторах системы «Периметр» автоматика Острова безэмоционально, лазерными вспышками, ослепляла остатки одичавших толп, пытавшихся от голода штурмовать дальние ворота. Внешний мир за периметром окончательно превратился в темное месиво из грязи и виртуальной мишуры.
В самом углу экрана Шелест заметил отчет тепловизора с внешнего КПП. Там перед запертыми воротами толпилась новая партия беженцев. Профессор Брукс, добравшись до фильтрационной зоны, пытался сунуть начальнику охраны завернутый в грязную тряпку бриллиантовый браслет. Он громко кричал, ссылаясь на свой раздутый индекс цитируемости, на сорок миллионов давосского гранта и старые связи, требуя личную лабораторию и спецпаек. Охранник даже не посмотрел на драгоценности. Автоматический цензор выдал вердикт: «Профессор Джулиан Брукс. Специализация: симуляция научной деятельности, грантовый менеджмент. Ценность для Объекта 14: absolute ноль. В доступе отказать». Брукса грубо оттолкнули прикладом в грязь, и его чемоданы тут же начали растаскивать голодные беженцы.
Чуть дальше, прижавшись к бетонной опоре, находился истощенный Джереми Хантер. Он прижимал к груди обрывок старой астрофизической карты. Джереми не предлагал взяток и не кричал о титулах. Он пришел за своими звездами. Но автоматика Острова уже выставила напротив его фамилии сухой статус: «Интеллектуальный потенциал необратимо деградировал в финансовых структурах Goldman Sachs. Профнепригоден. Доступ закрыт». Джереми стоял под дождем, глядя на закрытые стальные плиты, и его пальцы медленно замерзали вокруг карты созвездий. Ему не открыли.
— Мы спаслись, Илья? — тихо спросил Шелест.
Воронов не повернулся. Его лицо было мертвым.
— Мы выполнили задачу, Даниил. Теорема доказана. Ракета летит. Наш вид выжил.
— Старт, — монотонно произнес динамик.
Земля содрогнулась. В ослепительном пламени «Прометей» пошел вверх, унося к Марсу триста «идеальных ученых». Шелест смотрел на экран Центра управления. Никита сидел за пультом. Его пальцы безошибочно вели ракету сквозь облака. Он видел только цифры телеметрии.
Прожекторы погасли. Остров погрузился в холодные сумерки. Ученые в жилых модулях молча надевали куртки — Никита уже перенаправил их тепло на расчет следующей миссии к Юпитеру. Никто не радовался старту.
Шелест засунул руку в карман, нащупал обломок черного карандаша и швырнул его в угол кабинета. Карандаш тихо покатился по бетонному полу и затих в темноте.
«Прометей» долетит до Марса. Они построят города из титана и разгадают квантовую гравитацию. Но там, среди безупречных улиц городов, заселенных биороботами, никто и никогда больше не посмотрит на небо. Не посмотрит с той любовью и прощением, как на полотнах Рембрандта, запертых в сыром подвале умирающей Земли.
На вышке замигал сигнал новой тревоги: автоматические орудия снова разворачивались в сторону темноты, готовые очистить периметр от тех, кто остался замерзать под глухими стальными воротами.
Автор: Цензор. Опубликовано на Author.today
