Уэльская долина Аберт-Ридду в начале XX века пахла углём даже в те редкие дни, когда шахты простаивали.

Ещё в 1871 году через эти места провели железную дорогу, и это решило судьбу долины окончательно: уголь теперь можно было вывозить быстрее и дешевле, а вслед за углём в долину потянулись рабочие руки со всей Британии. Новые шахты открывались одна за другой, население росло, и вместе с ним росла нужда в жилье. Дома лепились друг к другу впритык, экономя каждый ярд земли, а по вечерам из открытых дверей доносился одинаковый набор звуков: звон посуды, детский смех, усталый кашель шахтёров, только что вернувшихся со смены.

В одном из таких домов, под номером пять по Аббефор-Террас, жила семья Лоуренс. Отец, Уильям, ходил на кораблях из Кардиффского порта и подолгу пропадал в море. Матери, Альме, приходилось справляться самой: двое детей на руках, и денег вечно не хватало. Многие соседки в те годы поступали одинаково: сдавали свободную комнату жильцам-шахтёрам, чтобы хоть немного пополнить бюджет. Альма Лоуренс не была исключением.

Дом был тесным настолько, что о личном пространстве говорить не приходилось вовсе. Всего две спальни на пятерых, если не считать отца, который спал внизу, в гостиной, когда бывал дома. Альма делила комнату с дочерьми — 19-летней Дороти и 14-летней Беатрис, — а взрослый сын Уильям-младший спал вместе с двумя постояльцами: Джоном Донованом, работавшим носильщиком на железнодорожной станции, и молодым шахтёром по имени Ноа Патрик Коллинз, которого все звали просто Перси. По утрам в доме царила настоящая толчея: кто-то умывался у таза с холодной водой, кто-то натягивал рабочую куртку, пропахшую вчерашней сменой, а Альма металась между плитой и дверью, стараясь накормить пятерых мужчин и двух дочерей до того, как гудок шахты позовёт мужчин на работу.

Предыстория. Анита Дороти Лоуренс и Ноа (Перси) Патрик Коллинз

Аниту Дороти Лоуренс, которую в семье и среди соседей знали как Дороти, родители любили сдержанно, но искренне. Она родилась 11 августа 1889 года, и к своим девятнадцати годам успела заслужить репутацию приветливой, аккуратной и симпатичной девушки. Соседки хвалили её за манеры, парни поглядывали ей вслед, а мать втайне гордилась тем, какой хорошенькой выросла её старшая дочь.

Перси повезло меньше. Он появился на свет в 1883 году в деревушке Кадокстон под Барри, и детство у него не задалось с самого начала: оба родителя умерли, когда он был совсем маленьким. В восемь лет мальчика отправили в Илийскую промышленную школу, заведение для сирот и бедняков при работном доме, где дисциплина была жёсткой, а образование, мягко говоря, скудным. Десять лет он провёл там, прежде чем вышел в мир, толком не подготовленный ни к чему, кроме тяжёлого труда.

Дальше был путь, знакомый тысячам мальчишек из угольных долин: шахта. Перси она не нравилась совершенно, и как только представилась возможность, он завербовался матросом на пароход. Так начались его странствия: Южная Африка, где он успел повоевать в англо-бурской войне, потом Индия, где он собирал фрукты, затем Бостон и, наконец, Канада. Для парня из шахтёрской деревни это было почти невероятной биографией, и когда в 1907 году он всё же вернулся в родные места, вернулся не с пустыми руками: с медалью за службу, которую носил с нескрываемой гордостью, и с целым набором историй о дальних странах.

Так Перси и оказался в доме на Аббефор-Террас. Ему было двадцать четыре, за плечами уже целая жизнь скитаний, и, что немаловажно, у Лоуренсов он впервые за долгое время почувствовал себя почти как дома. Семьи у него никогда толком не было, зато теперь появилась хотя бы иллюзия одной. Мистер и миссис Лоуренс относились к нему по-соседски тепло, не задавая лишних вопросов о прошлом, а по вечерам за общим столом Перси, обычно замкнутый и неразговорчивый на людях, вдруг оживал, стоило разговору коснуться его странствий.

Характером Перси был непростым: невысокий, жилистый, с обветренным на четырёх континентах лицом, он производил впечатление человека решительного и по-своему обаятельного, пока речь не заходила о том, что задевало его самолюбие. Тогда обаяние слетало мгновенно, и на смену ему приходила упрямая, почти детская обида, будто весь мир вокруг был обязан ему чем-то за годы, проведённые в приюте.

Постоялец

Поначалу Дороти едва замечала нового жильца. Ещё один шахтёр в доме, каких она видела десятки. Но вечерами, когда домашние собирались в гостиной, Перси охотно рассказывал о своих путешествиях, и рассказывал красочно: про пыльные дороги Индии, про лагеря буров, про огни американских городов. Для девушки, которая всю жизнь провела в тесной долине среди угольных терриконов, эти истории звучали почти как сказка. Со временем она стала прислушиваться к нему всё внимательнее, а потом и вовсе согласилась гулять с ним по вечерам.

На такие прогулки Дороти надевала лучшее платье, Перси, в свою очередь, доставал единственный приличный костюм. Соседи быстро приметили молодую пару, а сама Дороти без утайки сказала матери, что проводит время с постояльцем. Альма Лоуренс возражать не стала, лишь предупредила: пусть мистер Коллинз ведёт себя прилично, а там видно будет.

Начиналось всё вполне невинно. Обычная симпатия, обычные вечерние прогулки. Но Перси привязался к Дороти куда сильнее, чем она к нему, и однажды попросил у неё фотографию, студийный портрет, какие в те годы модницы заказывали для подруг и поклонников. Дороти сперва отнекивалась, отшучивалась, что карточки слишком маленькие, но в конце концов сдалась. С того дня Перси носил её фотографию при себе постоянно, будто талисман.

Запомните эту фотографию, потому что она ещё не раз всплывёт в этой истории.

Соседки поговаривали, что Дороти нравилось внимание Перси куда больше, чем она признавалась даже самой себе: приятно, когда взрослый, повидавший мир мужчина смотрит на тебя так, будто ты «единственная стоящая вещь в его жизни». Но одно дело наслаждаться ухаживаниями, и совсем другое — воспринимать их всерьёз, как обещание на будущее. Дороти, судя по всему, искренне не видела разницы между вежливой симпатией и тем, что Перси уже успел вообразить себе как настоящую любовь.

Обещание, которого не было

Перси, впрочем, оставался беспокойной натурой. Шахта его тяготила по-прежнему, и мысль вернуться за океан не оставляла его. В ноябре 1907 года он всерьёз собрался в Америку и даже доехал до Ливерпуля, чтобы сесть на пароход до Нью-Йорка. Но что-то пошло не так, то ли не хватило денег, то ли не хватило решимости, и он вернулся в Аберт-Ридду, снова поселившись у Лоуренсов.

Перед отъездом Дороти спросила его напрямик, правда ли он уезжает, и призналась, что будет скучать. Для Перси этого оказалось достаточно, чтобы убедить себя: раз девушка будет скучать, значит, она фактически обещала выйти за него замуж, стоит ему только устроиться в Америке и вернуться за ней. Самой Дороти, разумеется, ничего подобного и в голову не приходило: она просто была вежлива с человеком, который жил под одной крышей с её семьёй.

После возвращения из Ливерпуля отношения начали портиться. Дороти всё чаще уходила гулять без Перси, и он воспринимал это болезненно. А когда узнал, что она подарила свою фотографию другому молодому человеку, взревновал так, что устраивал ей форменные допросы. Подруги Дороти, видя, как быстро Перси теряет самообладание, забеспокоились всерьёз и советовали ей держаться от него подальше: этот человек, говорили они, вспыльчив не по-хорошему, и стоило бы поискать себе кого-нибудь понадёжнее.

Дороти в конце концов так и поступила и начала встречаться с другим молодым человеком. Узнав об этом, Перси пришёл в бешенство и заявил ей прямо: если он хоть раз увидит их вместе, застрелит обоих. Слова напугали Дороти по-настоящему. Она стала избегать Перси даже дома, разговаривала с ним лишь по необходимости. Под одной крышей они всё ещё жили, но той дружбы, что связывала их год назад, не осталось и следа.

Лето 1908 года

Лето 1908-го выдалось для Британии оживлённым: Лондон принимал Олимпийские игры (изначально их должен был принимать Рим, но два года назад там проснулся Везувий, и организаторам спешно пришлось искать новую площадку). Впрочем, шахтёрским долинам Южного Уэльса было не до олимпийского азарта: зарплаты не поспевали за ценами, и разговоры о забастовках звучали в каждом доме и в каждом пабе не тише, чем разговоры о спорте. Брат Дороти и оба постояльца то и дело спорили о трудовых распрях за ужином, но сама Дороти в эти беседы почти не вникала: своих забот хватало, помощь матери по хозяйству, встречи с подругами, а вдобавок она с нетерпением готовилась к поездке на побережье, куда собиралась ехать вместе со своим новым молодым человеком. По такому случаю она даже заказала себе новое платье.

Перси об этих планах, конечно, узнал, и легко догадаться, что радости они ему не доставили. Мысль о том, что Дороти отправится развлекаться, да ещё и в компании, где полно других молодых мужчин, не давала ему покоя ни днём, ни ночью.

По вечерам он теперь почти не выходил из своей комнаты, лишь изредка спускаясь к общему столу, где сидел молча, механически двигая вилкой по тарелке. Альма Лоуренс, привыкшая к его разговорчивости, недоумевала, что случилось с прежним весёлым постояльцем, и списывала перемену на усталость от шахты. Ни она, ни кто-либо другой в доме не догадывался, что за этой угрюмостью зреет что-то куда более серьёзное, чем обычная хандра уставшего рабочего.

В субботу, 15 августа 1908 года, Перси отправился в Кардифф с намерением купить револьвер. Денег на него, впрочем, не хватило, и вместо этого он приобрёл два ножа. Следующие два дня он провёл, как позже сам признавался, в тяжёлых раздумьях о своей жизни и о Дороти, всё ещё убеждённый, что она нарушила данное ему слово.

Вечером в воскресенье, 16 августа, вся семья собралась в гостиной. День выдался тёплым, летним, и настроение у всех было приподнятое. Дороти вернулась от подруг воодушевлённая и весело пересказывала, как провела день, то и дело упоминая имя своего нового кавалера. Перси слушал молча, и с каждой минутой его лицо становилось всё мрачнее. Когда он поднялся спать, у него уже не осталось сомнений: Дороти для него потеряна навсегда.

Понедельник, 17 августа 1908 года

Утром Перси на шахту не пошёл. Он проспал дольше обычного и спустился вниз, когда остальные домашние уже разошлись по делам: брат Дороти и Джон Донован ушли на работу, а Альма Лоуренс была наверху. На кухне осталась только Дороти, готовившая завтрак.

После завтрака Перси попросил у неё поцелуй. Она отказала. Он повторил просьбу, она снова сказала «нет», нервно рассмеявшись и добавив, что мистер Донован вот-вот может вернуться. Перси и не подумал отступить. Он подошёл к двери кухни и спокойно запер её на замок.

Дороти сразу почувствовала неладное. Потребовала открыть дверь, пригрозила позвать мать, попыталась обойти его вокруг стола, но Перси прижал её в угол, достал из кармана один из ножей и потребовал, чтобы она уступила. Дороти отказалась наотрез, закрыла лицо руками и заплакала, а потом закричала.

Перси, зная, что мать Дороти наверху и может услышать крик в любую секунду, впал в панику. И в этой панике он ударил Дороти ножом, пытаясь заставить её замолчать. Она вскрикнула и осела на пол. Он ударил снова. Затем достал второй нож и бил им ещё и ещё, пока рукоятка не сломалась прямо у него в руке.

Наверху Альма Лоуренс услышала крик дочери и бросилась вниз. Обнаружив дверь запертой, она принялась изо всех сил дёргать её, пока не сломала замок и не ворвалась в кухню. То, что она увидела, было немыслимо: Дороти лежала на полу в крови, а Перси стоял рядом. Альма закричала и бросилась звать соседа, мистера Трабриджа, но пока тот добежал, Перси уже скрылся из дома.

Он перемахнул через невысокую ограду соседнего участка, тяжело переводя дыхание, и свернул к железнодорожной насыпи, где рос густой кустарник.

Там его заметил стрелочник по имени Льюис Гринуэй, и заметил не только его самого, но и кровь на его руках. Перси, увидев стрелочника, не стал ни прятаться, ни оправдываться.

Он лишь спокойно произнёс: «Зовите полицию, когда захотите. Я сам собираюсь сдаться».

Полиция прибыла быстро. Перси не пытался ничего скрыть и дал развёрнутые показания: рассказал, как запер дверь, как угрожал Дороти ножами, как ударил её, когда она отказалась уступить. Уже во время допроса ему сообщили, что Анита Дороти Лоуренс скончалась от полученных ран.

Убийство потрясло небольшую деревню Аберт-Ридду. Дороти всегда считалась приличной, симпатичной всем девушкой, и жестокость произошедшего ужаснула соседей. Газеты по всему Уэльсу подхватили новость, и в большинстве заметок акцент делался именно на отчаянном сопротивлении Дороти и на болезненной ревности Перси.

Суд в Суонси

Суд над Ноа Патриком Коллинзом открылся в пятницу, 11 декабря 1908 года, на выездной сессии Гламорганского суда присяжных в Суонси. Обвинение звучало предельно ясно: умышленное убийство. Но, несмотря на то что Перси уже подписал полное признание, на суде он неожиданно заявил о невиновности на основании невменяемости.

Обвинение зачитало его собственное признание вслух, целиком, а затем вызвало медицинских экспертов, которые в один голос заявили: подсудимый прекрасно понимал природу и последствия своих действий и на момент преступления был юридически вменяем. Прокурор охарактеризовал Перси как человека угрюмого, самовлюблённого, упрямого и нелюдимого. Не самый приятный портрет, но, судя по всему, довольно точный: те же черты, которые Дороти когда-то принимала за уверенность бывалого путешественника, в зале суда прозвучали совсем иначе, как список тревожных сигналов, которые попросту некому было вовремя распознать.

Защиту вёл адвокат по фамилии Боуэн, и построил он её на ревности, эмоциональном расстройстве и, как он выразился, «унаследованной душевной слабости» подсудимого. Для этого он вызвал свидетельниц из Кадокстона. Семидесятисемилетняя Эллен Кронин рассказала суду, что помнит бабушку Перси и считала её женщиной со странностями: та, по словам свидетельницы, могла, к примеру, чистить картошку и тут же выбрасывать вполне хорошие клубни. Заодно старушка добавила, что и отец Перси, по общему мнению, был «не совсем в себе». Похожие показания дала и вторая свидетельница, Мэри Энн Мэттьюз: и бабушка, и отец подсудимого считались в округе безобидными, но определённо не вполне нормальными.

Был на процессе и момент, который заставил зал рассмеяться, хотя дело разбиралось совсем не весёлое. Защита попросила одного из медицинских экспертов, доктора Гудла, дать чёткое определение безумия. Тот честно ответил, что не смог бы сформулировать такое определение, даже если бы ему дали на это целую неделю. Зал, до этого напряжённо ловивший каждое слово, не сдержался, и по рядам прокатился смешок, тут же оборванный строгим взглядом судьи.

Публика в зале суда, к слову, собралась многочисленная: дело успело наделать шума на весь Южный Уэльс, и на скамьях яблоку было негде упасть. Кто-то приходил из чистого любопытства, кто-то, знавший семью Лоуренс лично, хотел своими ушами услышать, чем закончится вся эта история. Журналисты валлийских газет заполнили целый ряд, старательно записывая каждую деталь, вплоть до того, как менялось выражение лица подсудимого при чтении его собственного признания.

Присяжные совещались недолго, всего семь минут, и вернулись с вердиктом: виновен. Перед оглашением приговора Перси предоставили последнее слово, и тут он, что удивительно, не выразил ни малейшего раскаяния. Вместо этого он заявил, что девушка не вправе нарушать данное мужчине обещание жениться из-за вмешательства собственной матери, и обвинил именно Альму Лоуренс в том, что их отношения с Дороти прервались.

Судья в ответ заметил, что подсудимый признан виновным в одном из самых чудовищных убийств, какие только рассматривались в этом суде, добавил, что процесс был честным и защита сделала всё возможное, и приговорил Ноа Патрика Коллинза к смертной казни. В зале, по свидетельствам присутствовавших журналистов, повисла тяжёлая тишина: даже те, кто весь процесс сочувствовал доводам защиты о наследственном душевном нездоровье, не нашлись, что возразить против такого исхода.

Фотография возвращается

Ещё при аресте у Перси нашли ту самую фотографию Дороти, которую она когда-то так неохотно ему подарила. Судья, вынося приговор, распорядился вернуть карточку осуждённому: подробность довольно неожиданная, если вспомнить, чем закончилась история этих двоих.

Пока Перси ожидал казни, в его защиту подали прошение о помиловании на имя министра внутренних дел Герберта Гладстона. Тот, рассмотрев дело, отказал. В последние дни в камере Перси написал длинное признание, где, по свидетельствам тюремного персонала, раскаяние мешалось с жалостью к себе самому и попытками хоть как-то оправдать содеянное. Последнюю ночь в кардиффской тюрьме он провёл почти без сна, а рано утром его посетил священник для последнего напутствия. Свидетели описывали эту сцену как торжественную, но на удивление спокойную.

Ровно в восемь утра в среду, 30 декабря 1908 года, когда городские часы пробили нужный час, Перси ступил на люк эшафота. На голову ему надели белый капюшон, на шею затянули петлю, и через несколько секунд всё было кончено. Любопытных у стен тюрьмы собралось на удивление немного, меньше пятидесяти человек. Похоронили его без имени на могильной плите, в безымянной могиле на территории тюрьмы.

На эшафот Перси взошёл с медалью за англо-бурскую войну на груди и с медальоном на шее, в котором лежала та самая фотография Дороти Лоуренс, что она когда-то отдала ему с такой неохотой. Осталась ли фотография с ним в могиле, доподлинно неизвестно.

Дальнейшие события

Дом номер пять по Аббефор-Террас после того понедельника уже никогда не был прежним для тех, кто там остался. Семье Лоуренс пришлось жить дальше рядом с той самой кухней, где всё случилось, и с памятью, которую было невозможно оставить за порогом. Пресса тех лет подробно описала суд и казнь, но о том, как дальше сложилась жизнь Альмы, Уильяма-старшего, их сына и маленькой Беатрис, история умалчивает: газеты потеряли к семье интерес, как только приговор был приведён в исполнение, и дальнейшая судьба Лоуренсов растворилась в тех же валлийских архивах, что и десятки других подобных трагедий эпохи.

Странная всё-таки вещь эта карточка. Дороти согласилась сфотографироваться, как соглашались тогда сотни девушек её возраста, просто потому, что так было модно, а вовсе не потому, что видела в Перси будущего мужа. Для него же этот клочок бумаги превратился сперва в талисман, потом в доказательство мнимого обещания, а под конец и вовсе стал единственным, что он захотел унести с собой на тот свет.

Вот уж действительно: одна и та же вещь может значить для двух людей совершенно разное, и порой цена этому недопониманию оказывается непомерно высокой. Дороти, судя по всему, до последнего мгновения своей жизни так и не поняла, что для человека, стоявшего рядом с ней на кухне тем августовским утром, она давно перестала быть живой девушкой из плоти и крови, а превратилась в идею, в обещание, которое непременно нужно было получить любой ценой. И когда идея отказалась совпадать с реальностью, реальность заплатила за это самую страшную цену.

Обожаю находить такие истории и рассказывать о них. Пишу это не для галочки — вкладываю в каждую историю много времени, и было бы очень приятно, если бы вы заглянули и на мои каналы:

TG: https://t.me/puarootdyhaet

VK: https://vk.com/puarootdyhaet

____________________________________________________________________________________________

[1] Англо-бурская война (1899–1902) — конфликт между Британской империей и бурскими республиками на юге Африки за контроль над территорией нынешней ЮАР. Тяжёлая кампания, в которой участвовали десятки тысяч британских солдат, включая немало выходцев из шахтёрских районов Уэльса.