Привет! Меня зовут Лена Римская, я рассказываю о самых интересных расследованиях, старых убийствах и запутанных преступлениях.
TG: https://t.me/puarootdyhaet
VK: https://vk.com/puarootdyhaet
В разгар эпидемии гриппа 1891 года лондонская компания «Карболовый дымный шар» продавала резиновый мячик с трубочкой, набитый карболовой кислотой, а вместе с ним — редкое по тем временам обещание: сто фунтов тому, кто дышал шаром строго по инструкции и всё равно свалился с гриппом.
Реклама в «Пэлл-Мэлл газетт» расписывала средство щедро: дышите три раза в день, и болезнь обойдёт вас стороной, а если не обойдёт — вот вам компенсация. И чтобы никто не заподозрил в этом просто рекламный трюк, фирма положила тысячу фунтов на счёт в банке — в доказательство серьёзности своих намерений.
Среди тех, кто поверил обещанию, оказалась некая миссис Луиза Карлилл — дама рассудительная и практичная, купившая шар и добросовестно дышавшая через него почти два месяца, ни разу не отступив от инструкции.
В январе 1892 года она всё равно заболела гриппом, и муж, юрист по профессии, тут же отправил компании требование выплатить обещанные сто фунтов.Ответ пришёл уклончивый: приходите, мол, в контору и дышите шаром под нашим личным присмотром, тогда и поговорим о деньгах. Чета Карлилл сочла это оскорблением и подала в суд.
На процессе ответчики настаивали, что реклама есть реклама, а не юридическое обещание — мало ли что пишут в газетах ради продаж. Судьи с этим не согласились, а Апелляционный суд и вовсе встал на сторону миссис Карлилл единогласно: раз фирма сама положила деньги в банк в подтверждение своих слов, значит, эти слова были не пустой болтовнёй, а самым настоящим обязательством.
Дело вошло во все английские учебники права как хрестоматийный пример того, чем реклама отличается от контракта, если обещания в ней сформулированы слишком конкретно.
Само дело фирма проиграла, но выводов не сделала: в следующей рекламе подняла ставку до двухсот фунтов, между делом похваставшись, что из тысяч купивших шар за компенсацией обратились всего трое. Не помогло — уже через три года компания обанкротилась, а миссис Карлилл дожила до девяноста шести лет.
Умерла она, по иронии судьбы, от того самого гриппа.
Обожаю находить такие истории и рассказывать о них. Пишу это не для галочки — вкладываю в каждую историю много времени, и было бы очень приятно, если бы вы заглянули и подписались на мои каналы:
Куинс-Виллидж в марте 1927 года был из тех тихих пригородов Нью-Йорка, где по субботам играют в бридж у соседей, а по воскресеньям всей улицей ходят к мессе. Одноэтажные и двухэтажные дома с аккуратными крылечками стояли впритык друг к другу вдоль обсаженных молодыми деревьями улиц, а по вечерам из окон доносился привычный набор звуков благополучного среднего класса: радиоприёмник, звон посуды после ужина, детский смех. Сухой закон к тому времени длился уже седьмой год, и почти в каждом квартале был свой бутлегер, чьё имя произносили вполголоса и с некоторым уважением.
В доме номер 9327-222 по Гарфилд-плейс в тот субботний вечер, как и во многих домах по соседству, играли в бридж. Партии затягивались обычно до полуночи, а то и дольше — хозяйки выставляли на стол сэндвичи и контрабандный джин в чайных чашках, на случай если кто-то из соседей заглянет на огонёк без предупреждения. Хозяйка дома на Гарфилд-плейс, миловидная 32-летняя блондинка по имени Рут Снайдер, слыла среди соседок женщиной приятной, но с характером — из тех, кто первым предложит ещё партию и последним разойдётся по домам. Домой она вернулась около двух часов ночи вместе с мужем, молчаливым, погружённым в свои мысли 45-летним художником по имени Альберт, который в отличие от жены танцевать и засиживаться допоздна не любил вовсе. Соседи, доведись им заглянуть в окна Снайдеров тем вечером, не увидели бы ничего необычного: обычная семейная пара, чуть уставшая после карточной партии, обычное воскресное утро на подходе.
Рут Снайдер
Через несколько часов 9-летняя Лоррейн, единственная дочь Снайдеров, найдёт мать связанной на полу в родительской спальне, а отца — мёртвым в постели. А ещё через десять месяцев миниатюрный фотоаппарат, пристёгнутый к щиколотке совершенно постороннего человека, сделает единственный в своём роде кадр, который наутро раскупит четверть Нью-Йорка.
Но обо всём по порядку.
Предыстория. Рут Снайдер
Рут Мэй Браун родилась в Нью-Йорке в 1895 году и выросла бойкой, общительной девушкой, из тех, кому дома всегда было тесновато. В двадцать лет она устроилась секретаршей в редакцию журнала «Motor Boating», принадлежавшего медиаимперии Уильяма Рэндольфа Хёрста, и там же познакомилась со своим будущим мужем — художественным редактором издания, 33-летним Альбертом Эдвардом Снайдером, урождённым Шнайдером. Он неплохо зарабатывал, сто долларов в неделю по тем временам считалось приличным доходом, и в 1915 году сделал секретарше предложение.
Брак, впрочем, с самого начала был браком двух очень разных людей. Рут была живой, миловидной, любила компании, танцы, новые платья и внимание мужчин — из тех девушек, что притягивают взгляды в любой комнате, даже не особенно к этому стремясь. Альберт же, невысокий и грузноватый, оказался человеком домашним, замкнутым и на редкость требовательным к тому, как именно должен быть устроен семейный быт: обед строго по расписанию, дом в идеальном порядке, никаких визитов подруг без предупреждения. Вдобавок он так и не смог — или не захотел — забыть свою покойную невесту Джесси Гишар, умершую за десять лет до знакомства с Рут: портрет Джесси провисел в доме Снайдеров долгие годы, а свою лодку Альберт назвал в её честь и однажды, к слову совсем не к месту, заметил жене, что более достойной женщины в своей жизни не встречал.
Рут Снайдер
Романтично, что и говорить, — вот только едва ли это было приятно слышать той, с кем он делил постель каждую ночь. В 1918 году у супругов родилась дочь Лоррейн, и с её рождением напряжение в доме не исчезло, а скорее нашло себе новую почву: Альберт, судя по поздним показаниям соседей и родственников, хотел сына, страдал от перепадов настроения и требовал от жены и дочери если не идеального, то по крайней мере беспрекословного домашнего порядка. Рут же с каждым годом всё яснее ощущала, что вышла замуж не за спутника жизни, а за надзирателя над собственной кухней. Соседки, впрочем, знали её как женщину общительную и по виду вполне довольную жизнью — о том, что происходило за закрытыми дверями дома на Гарфилд-плейс, они могли лишь догадываться по обрывкам разговоров через тонкие стены.
Корсетный коммивояжёр
В 1925 году, спустя 10 лет после свадьбы, знакомая пригласила Рут пообедать в манхэттенском ресторане в компании ещё нескольких человек — и там же ей представили 32-летнего Генри Джадда Грея, коммивояжёра, разъезжавшего по Нью-Джерси и продававшего дамские корсеты и бюстгальтеры. Человек этот на первый взгляд меньше всего походил на будущего убийцу: женатый, отец маленькой дочери, прихожанин методистской церкви, преподававший в воскресной школе, член ложи «Лосей» в родном городке Ориндж. Соседи и коллеги называли его тихим, услужливым и слегка застенчивым — из тех мужчин, кого хозяйки хвалят за вежливость, а начальство ценит за исполнительность.
Удобная репутация для человека, который спустя два года окажется на первых полосах всех нью-йоркских газет, не находите?
Внешне Генри Грей производил впечатление человека мягкого и слегка неуверенного в себе: худощавый, в очках, с зачёсанными на пробор волосами, он одевался аккуратно, но без особого щегольства, а говорил вполголоса, будто извиняясь, словно постоянно опасался кого-то потревожить. Рядом с бойкой, разговорчивой Рут он казался ещё незаметнее, чем был на самом деле, — но именно эта его безобидность, видимо, и подкупала: рядом с ним женщина, привыкшая к вечному недовольству мужа, наконец почувствовала себя единственной, о ком заботятся, а не той, кого вечно есть за что упрекнуть.
Генри Джадд Грей
Рут и Генри быстро нашли общий язык — оба, по сути, тяготились собственными браками, оба искали хоть какого-то тепла за пределами дома. Встречались обычно днём, в номерах отеля «Уолдорф-Астория», куда Рут являлась под благовидным предлогом похода по магазинам, а маленькую Лоррейн оставляла кататься на лифтах в компании услужливых лифтёров — благо девочке нравилось это развлечение едва ли не больше, чем походы по магазинам с матерью. Друг друга влюблённые называли по-домашнему: она была для него Момси, он для неё — Бад. Со стороны, вздумай кто-нибудь подсмотреть за этой парой в гостиничном холле, они вполне сошли бы за скромных супругов из пригорода, коротающих день в городе, — настолько буднично и без тени интриги держались оба на людях.
Полтора года эта связь оставалась тайной ото всех — от мужа Рут, от жены Генри, от соседей с обеих сторон Гудзона. Но чем дольше тянулась тайная жизнь, тем настойчивее в разговорах любовников звучала одна и та же мысль: до тех пор пока жив Альберт Снайдер, будущего у них двоих нет.
Семь неудачных попыток
Мысль о будущем без мужа довольно быстро приобрела у Рут вполне практическое измерение. Ещё в начале романа она уговорила Альберта оформить страхование жизни — обычное дело для семейного человека, ничего подозрительного. Но при содействии страхового агента, впоследствии осуждённого за подделку документов, полис на сорок восемь тысяч долларов обзавёлся оговоркой о двойном возмещении: если смерть застрахованного наступит от несчастного случая или насильственных действий, вдова получит вдвое больше обычного. Сам Альберт об этой оговорке, кажется, ничего толком не знал — взносы по полису Рут исправно и тайком вносила из своих денег.
Предусмотрительно для женщины, которая уже присматривалась к вдовьей доле, согласитесь.
Дальше началась целая череда попыток избавиться от мужа — таких попыток набралось не меньше семи, и читаются они сегодня скорее как чёрная комедия, чем как хроника хладнокровного убийцы.
Дважды Рут пыталась отравить Альберта светильным газом [1], приоткрывая кран газовой плиты по ночам, — оба раза он просыпался среди ночи от головной боли и сам же закрывал утечку, так и не заподозрив жену. Один раз, воспользовавшись гаражом, она заперла его в машине с работающим двигателем — Альберт выбрался сам, не придав случившемуся особого значения. Ещё дважды она подмешивала яд в его виски, но муж, человек придирчивый и к качеству контрабандного алкоголя, распробовал неладное на вкус и решил, что бутлегер продал ему негодный товар, — и просто сменил поставщика. Наконец, когда Альберт слёг с простудой, Рут добавила снотворное в его лекарство, но и это обошлось без последствий.
Альберт Снайдер
Даже провидение было явно не на стороне Рут Снайдер — или на стороне Альберта, тут уж как посмотреть.
О своих неудачах Рут исправно докладывала Генри при каждой новой встрече в «Уолдорф-Астории», и с каждым разом разговор этот всё меньше походил на женские жалобы на несчастливый брак, а всё больше — на деловой отчёт о невыполненном плане. Генри слушал, кивал, время от времени советовал попробовать что-нибудь понадёжнее — и с каждым таким разговором превращался из стороннего сочувствующего в полноправного соучастника ещё не свершившегося убийства, пусть пока и на словах.
К началу 1927 года, после стольких неудач, любовники решили, что дальше действовать нужно наверняка и вдвоём.
Ночь на воскресенье, 20 марта 1927 года
В субботу, 19 марта, Генри Грей приехал из Нью-Джерси в Нью-Йорк, предварительно позаботившись о том, чтобы у него было алиби: приятель по его просьбе зарегистрировался под его именем в гостинице в Сиракьюсах и отправил оттуда несколько писем, которые должны были подтвердить, что коммивояжёр весь вечер провёл за много миль от Куинс-Виллидж. Сам же Генри тем временем проник в дом Снайдеров, пока хозяева были на бридже у соседей, и затаился в свободной комнате, дожидаясь их возвращения.
Рут и Альберт в тот вечер, как и планировалось, отправились на партию в бридж к соседям — обычное субботнее развлечение, ничем не отличавшееся от десятков предыдущих. Рут, по позднейшим воспоминаниям хозяев вечера, была необычно оживлена и разговорчива, то и дело поглядывала на часы — но, против обыкновения, в этот раз не она подгоняла компанию сыграть ещё партию: просто ждала, явно приберегая нетерпение для чего-то другого. Альберт же, ничего не подозревая, зевал над картами и рассуждал о том, что неплохо бы лечь пораньше. Домой супруги вернулись около половины второго ночи. Заботливая хозяйка проводила мужа в спальню и, дождавшись, пока он уснёт, впустила в дом своего любовника, всё это время просидевшего в темноте свободной комнаты в напряжённом, нарастающем ожидании.
Рут Снайдер
То, что случилось дальше, восстановят потом по показаниям обоих обвиняемых, каждый из которых впоследствии станет валить основную вину на другого. Первым делом в ход пошёл свинцовый груз от оконной рамы — обычный в те годы предмет обихода, которым балансировали тяжёлые оконные створки, а не орудие убийства.
Альберт не умер сразу, и в какой-то момент Генри, теряя самообладание, в панике позвал на помощь свою сообщницу: «Момси, ради всего святого, помоги!»
Рут довершила начатое, а затем, чтобы уж наверняка, оба туго стянули шею жертвы бельевой проволокой.
Сцену обставили под ограбление: ящики комода вывернули, содержимое разбросали по полу, а часть якобы украденных драгоценностей Рут сама же спрятала под собственным матрасом. Револьвер Альберта достали из тумбочки и оставили на кровати — сломанным, но неразряженным, будто грабители второпях позабыли им воспользоваться. Грабители, что и говорить, подобрались на редкость сентиментальные — унесли фамильные ценности, но почему-то не смогли расстаться с ними надолго и спрятали буквально под боком у хозяйки.
Ближе к утру Рут связала себе руки и ноги обрывком той же верёвки, легла на пол в собственной спальне и стала ждать, когда дом проснётся.
Расследование дела о булавке с чужими инициалами
Девятилетняя Лоррейн поднялась позже обычного и, зайдя к родителям, обнаружила мать лежащей на полу со связанными запястьями и лодыжками.
— Двое мужчин ворвались в дом, детка, — простонала Рут, едва девочка помогла ей подняться. — Они как-то одолели меня, а с папой, боюсь, случилось страшное.
Полиция прибыла в течение двух часов. Тело Альберта Снайдера обнаружили в постели с признаками тупой травмы головы и асфиксии, дом действительно выглядел перевёрнутым вверх дном — но чем дольше детективы осматривали место происшествия, тем меньше картина напоминала настоящее ограбление. Замки на дверях и окнах были целы, никаких следов взлома. На запястьях и лодыжках хозяйки не осталось и намёка на настоящие потёртости от верёвки, зато сама верёвка была завязана подозрительно аккуратными узлами. А главное — часть «украденных» драгоценностей полицейские нашли там же, под матрасом хозяйской кровати.
— Не похоже на ограбление, миссис Снайдер, — заметил один из детективов, не скрывая скепсиса. — Мы повидали немало грабежей. Так их не обставляют.
Запомните крохотную булавку с инициалами « JG», которую в то же утро подняли с пола спальни, — сама по себе она ни в чём не была виновата, но именно с неё начнётся дорожка, которая приведёт полицию прямиком к настоящему убийце.
Детективы, разумеется, решили, что инициалы могут принадлежать грабителю, и первым делом заглянули в записную книжку хозяйки — проверить, нет ли среди знакомых Снайдеров человека с такими же буквами в имени. Там, на букву «G», и обнаружилось имя некоего Генри Грея, коммивояжёра из Нью-Джерси. Уже позже выяснится, что булавка на самом деле осталась в доме ещё от покойной невесты Альберта, той самой Джесси Гишар, чей портрет столько лет провисел на стене, и к Генри Грею отношения не имела вовсе — но к тому времени она уже сделала своё дело.
Рут и Генри
Когда полицейские как бы между делом спросили у Рут, что ей известно об этом человеке, та мгновенно переменилась в лице и спросила о том, о чём спрашивать явно не стоило:
— Он что, признался?
Не самый умный вопрос, если хочешь и дальше выглядеть неосведомлённой вдовой, скорбящей по мужу.
Детективы блефовали — Генри Грей на тот момент ещё ни в чём не признался и вообще находился в Сиракьюсах, старательно поддерживая своё бумажное алиби. Но растерянности Рут оказалось достаточно, чтобы полиция отправилась на розыски коммивояжёра всерьёз. Найденный и доставленный в Нью-Йорк, Грей поначалу отделывался коротким «Чушь!» на все вопросы о своей причастности — пока ему не сообщили, что Рут Снайдер уже во всём призналась. После этого сознался и он, хотя и на свой лад: по его версии, идея принадлежала целиком любовнице, а сам он якобы действовал из страха, что она разболтает об их романе его жене.
Продуманное на бумаге алиби имеет обыкновение рассыпаться, стоит лишь спросить о нём у самого его автора.
Оба обвиняемых, что примечательно, дружно признавали убийство — и столь же дружно перекладывали основную ответственность друг на друга.
Суд в Лонг-Айленд-Сити
Судебный процесс открылся 27 апреля 1927 года в здании суда округа Куинс в Лонг-Айленд-Сити под председательством судьи Таунсенда Скаддера. Обвинение представлял окружной прокурор Ричард Ньюкомб, интересы Рут Снайдер отстаивали адвокаты Эдгар Хазлтон и Дейна Уоллес, а защиту Генри Грея вели Сэмюэл Миллер и Уильям Миллард. Поскольку оба подсудимых уже признали убийство и при этом обвиняли друг друга, процесс с самого начала обещал стать редкостью для американского правосудия: двух сообщников судили вместе, позволив им перекрёстно допрашивать друг друга прямо в зале.
Дело, что неудивительно, превратилось в главное медийное событие года. Три нью-йоркских таблоида — принадлежавшая Хёрсту «Дейли Миррор», «Дейли Ньюс» издательского дома Паттерсона и «Дейли График» Бернарра Макфаддена — соревновались в эпитетах для подсудимой: «безжалостная Рут», «женщина-вампир», «крашеная блондинка-убийца». «Миррор» даже наняла френолога [2], чтобы тот проанализировал черты лица обвиняемой по фотографиям и вынес заключение о её характере.
Наука в лице френолога, впрочем, недалеко ушла от гадания на кофейной гуще — но читателей это не смущало нисколько.
Ежедневно зал заседаний заполняли до полутора тысяч зрителей, а на улице у здания суда собиралось ещё около двух тысяч человек, жаждущих хотя бы краем глаза увидеть участников скандала. Среди тех, кто счёл нужным высказаться о личности подсудимой в печати, оказалась даже вдова кинозвезды Рудольфо Валентино, Наташа Рамбова, — по её мнению, главным изъяном характера Рут была не жестокость и не расчётливость, а элементарное отсутствие душевной теплоты, то есть, как она выразилась, «у неё просто нет сердца».
Прокурор Ньюкомб построил обвинение на корыстном мотиве: тайно оформленный полис с двойным возмещением, тайно вносимые взносы, тайная связь — всё указывало на спланированное убийство ради денег и свободы. Защита обеих сторон, впрочем, тратила едва ли не больше сил на то, чтобы утопить в вине другого подсудимого, чем на то, чтобы выгородить собственного клиента, — зрелище, редкое даже для видавших виды журналистов уголовной хроники. Присяжным потребовался час и сорок минут, чтобы вынести вердикт: виновны оба. Судья Скаддер приговорил Рут Снайдер и Генри Грея к смертной казни на электрическом стуле.
Губернатор штата Эл Смит, к которому впоследствии обратились с прошением о помиловании, отказал без долгих колебаний, заметив, что перед законом женщина обязана нести ту же ответственность за содеянное, что и мужчина.
Электрический стул Синг-Синга
Приговор привели в исполнение вечером 12 января 1928 года в тюрьме Синг-Синг [3]. Рут Снайдер стала первой женщиной, казнённой в этой тюрьме с 1899 года, и лишь третьей женщиной, казнённой в штате Нью-Йорк за всю его историю. Незадолго до полуночи её вывели из камеры и повели по узкому коридору к камере смерти — и тут, при виде самого электрического стула, Рут Снайдер окончательно потеряла самообладание: она разрыдалась и была вынуждена опереться на надзирательниц, чтобы вообще дойти до кресла.
«Иисус, помилуй меня, ибо я согрешила», — шептала она, пока её усаживали и пристёгивали ремнями, а когда на лицо ей опустили маску, успела произнести лишь короткое: «Иисус, помилуй».
Привести приговор в исполнение штатному палачу Роберту Эллиотту предстояло впервые в его карьере в отношении женщины.
Генри Грея, вполголоса бормотавшего молитву, провели тем же коридором спустя тринадцать минут после неё — как будто даже здесь, у самого порога смерти, устроители казни решили сохранить между бывшими любовниками привычную последовательность: сперва она, потом он. Свидетели казни в один голос отмечали, что держался он куда спокойнее, чем незадолго до того Рут, — то ли смирился с неизбежным раньше неё, то ли просто по природе своей был человеком менее склонным к открытому отчаянию.
Среди немногочисленных свидетелей казни находился и репортёр «Чикаго трибюн» Том Ховард, приглашённый газетой «Дейли Ньюс» специально ради этого вечера. Фотографировать казнённых в Синг-Синге строго запрещалось, и у входа охрана внимательно проверяла карманы и сумки журналистов. Но никому не пришло в голову заглянуть под брючину Ховарда, куда он загодя примотал ремешками миниатюрный фотоаппарат с одним-единственным кадром плёнки, соединённый тросиком с карманом пиджака. В момент, когда через тело Рут Снайдер пропустили электрический разряд, Ховард как бы невзначай скрестил ноги — и щёлкнул затвором.
Газетная заметка
На следующее утро «Дейли Ньюс» вышла с этим снимком на первой полосе под аршинным заголовком «МЕРТВА!». Тираж раскупили за пятнадцать минут, а скандал вокруг фотографии оказался таким, что власти штата спешно ужесточили правила допуска на казни, отныне куда тщательнее обыскивая всех приглашённых свидетелей.
Дальнейшие события
9-летняя Лоррейн Снайдер, в одночасье лишившаяся обоих родителей — отец убит, мать казнена, — стала предметом семейного спора об опеке между братом покойного Альберта, Уорреном Шнайдером, и матерью Рут, Джозефиной Браун. Осенью 1927 года, ещё до казни дочери, суд присудил опекунство бабушке, и девочку определили в католический приют. Сама Рут, дожидаясь исполнения приговора, написала дочери письмо, которое просила передать «когда она достаточно повзрослеет, чтобы понять», а на прощальное свидание перед казнью просила Лоррейн не приводить вовсе.
Страховая история тоже получила продолжение — пусть и не такое, на какое рассчитывала Рут. Один из полисов, оформленных на тридцать тысяч долларов в пользу дочери самого Генри Грея, компания выплатила без возражений. А вот полисы самого Альберта Снайдера, вместе тянувшие на пятьдесят тысяч с лишним, страховщик оспорил в суде — и к ноябрю 1928 года добился признания их недействительными как оформленных обманным путём. Апелляция два года спустя лишь подтвердила это решение.
Семье выплатили около четырёх тысяч долларов на содержание Лоррейн, дом же на Гарфилд-плейс так и остался непроданным — желающих жить под крышей, где произошло самое обсуждаемое убийство десятилетия, попросту не находилось.
Всякий раз, когда сегодня заходит речь об этом деле, вспоминают прежде всего один-единственный кадр — размытый, зернистый, снятый вслепую фотоаппаратом, привязанным к чужой щиколотке. Для одних он давно стал символом торжества правосудия над хладнокровной убийцей, для других — свидетельством того, как низко способна пасть жёлтая пресса в погоне за тиражом.
Спор этот, похоже, не разрешится уже никогда, как не разрешился он и в тот январский вечер 1928 года, когда фотография впервые легла на печатный станок. Сама же Рут Снайдер, отправляясь на встречу со своей судьбой, едва ли думала о фотографах, спрятанных где-то в зале, — она с куда большим страхом думала о девятилетней дочери, оставшейся в католическом приюте, и о письме, которое эта дочь когда-нибудь всё-таки прочитает. Двойная страховка, ради которой она семь раз пыталась и на восьмой всё же сумела убить собственного мужа, обернулась в итоге пустой бумажкой, оспоренной судом. Единственным подлинным наследством, которое Рут Снайдер оставила дочери, стали не деньги, а имя, ставшее нарицательным для целого поколения бульварных журналистов.
Какая из этих двух женщин была настоящей Рут Снайдер — расчётливая отравительница с семью неудачными попытками за плечами или испуганная мать, слишком поздно осознавшая цену собственной беспечности, — так и осталось вопросом, на который у присяжных, у таблоидов и у самого Голливуда нашлось куда больше готовых ответов, чем у неё самой. Электрический стул дал окончательный ответ лишь на один вопрос — жить ей дальше или нет. На все остальные с тех пор отвечают уже без её участия.
Обожаю находить такие истории и рассказывать о них. Пишу это не для галочки — вкладываю в каждую историю много времени, и было бы очень приятно, если бы вы заглянули и подписались на мои каналы:
[1] Светильный газ (он же «городской газ», coal gas / town gas) — это горючий газ, который получали из угля путём его нагрева без доступа воздуха. В XIX — первой половине XX века именно им освещали улицы и дома (отсюда название), а позже он же подавался по трубам для бытовых плит и обогрева — то есть это предшественник современного природного газа, которым сейчас топят дома и плиты. В отличие от нынешнего природного газа, светильный газ содержал заметную долю угарного газа (CO) — до 10–20%. Именно это делало его смертельно опасным даже без открытого огня и взрыва: достаточно было приоткрыть кран, чтобы человек в закрытой комнате отравился угарным газом во сне, что Рут Снайдер и пыталась использовать против мужа.
[2] Френология — псевдонаучная теория конца XVIII — начала XIX века, утверждавшая, что характер и способности человека можно определить по форме черепа и чертам лица. К 1920-м годам в научных кругах она давно считалась дискредитированной, но в бульварной прессе такие «экспертизы» ещё долго оставались в ходу как повод для эффектных заголовков.
[3] Синг-Синг — тюрьма строгого режима в городе Оссининг, штат Нью-Йорк, открытая в 1826 году и получившая печальную известность как место казней штата: именно здесь в 1890 году был казнён на электрическом стуле первый в истории человек, приговорённый к этому виду казни.
В доме номер 14 по Бисмарк-роуд в лондонском районе Хайгейт стоял декабрьский вечер 1914 года — тихий, промозглый, из тех, когда за окнами рано темнеет и хозяйки задёргивают шторы пораньше, лишь бы не выпускать тепло из комнат. Молодожёны въехали накануне: мужчина лет сорока с уверенными манерами и его свежеиспечённая жена, миловидная женщина неполных сорока лет, представившаяся хозяйке дома как миссис Лойд. Обвенчались они всего день назад, и хозяйка, женщина участливая, порадовалась за молодую пару, хотя, по правде говоря, назвать их совсем уж молодыми язык не поворачивался.
Шёл шестой месяц войны, и вся Британия уже привыкла к затемнённым по вечерам окнам, к сводкам с фронта на первых полосах и к тому особому, немного лихорадочному настроению, в котором молодожёны спешат обвенчаться, не откладывая счастье на неопределённое потом. Хайгейт войны почти не замечал — тихий, респектабельный район на холме, застроенный аккуратными террасными домами, где по вечерам пахло углём из каминов и кто-то неизменно упражнялся на фортепиано за плотно закрытыми шторами. Дом 14 по Бисмарк-роуд ничем не выделялся среди соседних: та же кирпичная кладка, та же невысокая чугунная ограда палисадника, то же крыльцо в две ступеньки.
Вечером хозяйка услышала, как наверху набирают ванну. Плеск воды, потом какая-то возня, потом тишина. А следом — совсем неожиданно — снизу, из гостиной, донеслись звуки фисгармонии: кто-то наигрывал старый протестантский гимн, «Ближе, Господь, к Тебе» [1], медленно, почти по слогам, будто разучивая его впервые. Хозяйка удивилась — не самое подходящее время для музицирования, — но не придала этому значения. Через несколько минут музыка оборвалась, хлопнула входная дверь, и на улице стихли шаги.
Запомните этот гимн, потому что раньше, чем закончится эта история, он прозвучит ещё не раз — и каждый раз будет означать одно и то же.
Через несколько часов хозяйка поднимется наверх и обнаружит, что новобрачная миссис Лойд мертва в ванне, а её убитый горем муж уже дал показания полиции: отлучился купить рыбы на ужин, вернулся — и обнаружил страшное. Ещё через несколько недель выяснится, что мистера Лойда на самом деле зовут иначе, что жена у него далеко не первая и что случайное совпадение в разделе некрологов одной воскресной газеты вот-вот превратит рядовое утопление в самое громкое судебное разбирательство английского 1915 года.
Предыстория. Джордж Смит
Джордж Джозеф Смит родился 11 января 1872 года в Бетнал-Грин, одном из беднейших районов лондонского Ист-Энда, в семье страхового агента, хотя тогда никто не мог предположить, как тесно эта профессия свяжется с его судьбой. Мальчишкой он был неуправляемым: мелкое воровство, порча чужого имущества, и уже в девять лет магистрат отправил его в исправительную школу в Грейвзенде, одно из тех суровых викторианских заведений, где из беспризорных мальчиков пытались лепить дисциплинированных работников, кормя их скудно, а наказывая щедро. Джордж Смит провёл там несколько лет и вышел оттуда не столько исправленным, сколько озлобленным — с твёрдым убеждением, что мир ему что-то задолжал.
Джордж Смит
Дальше была обычная для таких биографий цепочка: мелкие кражи, короткие тюремные сроки, случайные заработки. Обаянием природа Джорджа не обделила, чего нельзя было сказать о внешности: невысокий, коренастый, с тяжёлым взглядом, который недоброжелатели потом сравнивали со взглядом бешеной собаки, и пышными усами, которые слегка смягчали это впечатление.
Дар красноречия, видимо, компенсировал скупую внешность — женщины поддавались ему на удивление легко, а уж как обращаться с доверчивой, одинокой женщиной, мужчина выучил быстро на практике.
К слову, за всю жизнь Джордж женился по-настоящему лишь однажды, в 1898 году — на 19-летней Кэролайн Беатрис Торнхилл, и другого законного брака в его жизни больше не случится. Впрочем, супружеская идиллия продлилась недолго: мужчина подбивал жену на кражи у хозяек, у которых она служила, и в конце концов её осудили за одну из таких краж. Едва отбыв срок, Кэролайн уехала в Канаду и больше в Англию не возвращалась — а Джордж, оставшись формально женатым, но фактически свободным, обнаружил в этом занятную возможность.
Следующие десять лет он путешествовал по Британии под разными именами: каждый раз находил одинокую женщину с небольшими сбережениями, каждый раз женился на ней — незаконно, разумеется, — а когда её кошелёк пустел, исчезал вместе с последним, что там оставалось. В 1908 году, назвавшись на этот раз Оливером Джорджем Лавом, он обвенчался с Эдит Пеглер из Бристоля, женщиной простой и доверчивой, которая много лет свято верила легенде мужа о том, что тот торгует антиквариатом и подолгу разъезжает по делам. Её деньги он, впрочем, так ни разу и не тронул — редкое для него исключение. В том же году он обчистил на тридцать фунтов вдову Флоренс Уилсон из Уортинга. Год спустя настала очередь Сары Фримен, у которой наш мистер Смит выманил около четырёхсот фунтов сбережений и военных облигаций.
Эдит Пеглар — одна из жен Смита, что осталась в живых
К 1910 году подобная схема была отработана у него почти до автоматизма: знакомство, ухаживание, скорая свадьба, доступ к деньгам жены — и исчезновение. Не хватало малого: способа обзавестись действительно крупной суммой, не тратя времени на постепенное выманивание мелких сумм. Ответ мужчина нашёл там же, где искал его весь Эдвардианский Лондон, — в страховании жизни.
Невеста номер один: Бесси Манди в Херн-Бее
Летом 1910 года в Уэймуте, курортном городке на южном побережье, Смит познакомился с Беатрис «Бесси» Манди, 35-летней незамужней женщиной из состоятельной семьи, унаследовавшей после смерти отца солидную сумму в доверительном фонде. Бесси выросла в семье, где жениха полагалось сперва представить родным, а замуж выходили не раньше чем через год-другой знакомства. Но едва в её жизни появился представительный мужчина, назвавшийся Генри Уильямсом, все эти правила будто перестали для неё существовать — голова закружилась от любви в считаные недели. Уже в августе они обвенчались.
Родные Бесси, узнав о скоропалительном браке, забеспокоились всерьёз — жениха они видели впервые в жизни, а сумма в доверительном фонде была слишком заметной, чтобы не вызвать подозрений. Джордж, почувствовав, что фонд просто так не тронуть, повёл себя неожиданно: забрал у жены полторы сотни фунтов наличными и попросту исчез, оставив Бесси в недоумении и растерянности.
Казалось бы, на этом историю можно было считать законченной. Но полтора года спустя Джордж объявился снова, разыскал Бесси и с лёгкостью убедил её: дела вынудили его исчезнуть, а думал он всё это время только о ней. Доверчивая женщина простила его без долгих уговоров. Супруги составили обоюдные завещания, по которым всё имущество переходило оставшемуся в живых супругу — обычная по тем временам практика для молодой пары, вот только в нашем случае она звучала как заранее прописанный сценарий.
Джордж Смит с Бесси Манди — его первой женой, убитой в Херн-Бее в июле 1912 г.
Поселились они в Херн-Бее, тихом приморском городке в графстве Кент. Там, сняв дом на Хай-стрит, Джордж Смит первым делом купил подержанную чугунную ванну — деталь на первый взгляд совершенно бытовая. Спустя несколько недель Бесси начала жаловаться на внезапные приступы, похожие на эпилептические, хотя прежде ничем подобным не страдала: голова кружилась, руки немели, сознание на миг мутнело. Джордж заботливо водил свою супругу по врачам, послушно пересказывал симптомы и в целом производил впечатление образцового встревоженного мужа.
Утром 13 июля 1912 года Джордж Смит вышел из дома купить к завтраку рыбы. Когда он вернулся, Бесси была мертва — лежала в ванне, полностью погружённая в воду, и, как он потом опишет полиции, «голова была прямо под водой». В одной руке покойной так и остался зажат кусок мыла. Врач, вызванный на место, констатировал утопление, вероятно, во время очередного приступа, и, не найдя ничего подозрительного, подписал свидетельство о смерти без малейших колебаний.
По завещанию, составленному всего за пять дней до гибели жены, Джорджу досталось около 2579 фунтов — по тем временам сумма, которой хватило бы небогатой семье на десятилетие безбедной жизни. А спустя всего несколько дней после похорон безутешный вдовец наведался к хозяину дома и потребовал вернуть деньги за прокатную ванну, за ненадобностью более ему не нужную. Получил фунт семнадцать шиллингов возврата.
Бережливый человек, что и говорить — даже свежее вдовство не помешало ему проследить за возвратом мелкого залога.
Яйца на завтрак: Элис Бёрнем в Блэкпуле
Осенью 1913 года, чуть больше года спустя, объявление в брачной газете свело мистера Смита, теперь представлявшегося собственным именем, с Элис Бёрнем — 25-летней медицинской сестрой из Астон-Клинтона, доброй, работящей девушкой, откладывавшей жалованье на будущее. Полноватая, круглолицая, с открытой, доверчивой улыбкой, Элис была из тех девушек, кого соседи в один голос называют «золотым сердцем»: подрабатывала сиделкой у пожилых пациентов, часть жалованья исправно отсылала родителям, а свободные вечера коротала за чтением романов с продолжением в дешёвых журналах — мечтала, как и многие её сверстницы, о собственном скромном, но настоящем счастье. Джордж Смит, представившийся вдовцом с солидными сбережениями, для такой мечты подходил идеально.
Родные Элис, познакомившись с ее избранником, сразу насторожились: излишне гладкие манеры, слишком быстрый интерес к деньгам невесты. Отец, Чарльз Бёрнем, прямо предупредил дочь, что жених ему не по душе. Элис, однако, была влюблена и предупреждений слушать не стала.
Обвенчались они в ноябре того же года, и почти сразу Джордж настоял на страховании жизни жены на пятьсот фунтов — предложение, которое сам он подал как разумную заботу о будущем семьи. На медовый месяц молодожёны отправились в Блэкпул, приморский курорт на северо-западе Англии, и поселились в пансионе у супругов Кросли. Хозяева, люди приветливые и наблюдательные, отметили, что мистер Смит первым делом поинтересовался, есть ли в доме ванна.
Вечером 12 декабря 1913 года миссис Кросли заметила, что с потолка кухни, расположенной прямо под ванной комнатой, закапала вода. Поднявшись наверх проверить, в чём дело, она встретила мистера Смита — тот показался ей странно возбуждённым, объяснил, что как раз спускался за яйцами к завтраку, и попросил его не беспокоить. Когда дверь ванной всё же открыли, Элис Бёрнем была мертва — утонула точно так же, как за полтора года до неё Бесси Манди в Херн-Бее: в позе почти безмятежной, без единого синяка или ссадины на теле.
Элис Бёрнем — вторая жена Джорджа Смита, утонула в Блэкпуле в декабре 1913 г.
Из всех продуктов, за которыми мужья бегают в разгар семейного несчастья, яйца — не самое убедительное алиби, но, к сожалению для Элис, убедило оно решительно всех.
Джордж Смит получил страховую выплату в пятьсот фунтов и уехал из Блэкпула так же скоро, как появился. Тело Элис он похоронил в общей могиле, отказавшись платить за отдельное захоронение, — жест, который семья Бёрнем сочла оскорбительным, но списала на скупость безутешного вдовца, а не на что-то более зловещее. Впрочем, отец Элис своих сомнений на этот счёт так до конца и не оставил.
Гимн на фисгармонии: Маргарет Лофти в Хайгейте
Осенью 1914 года, когда Британия только-только вступила в войну и вся страна жила ощущением, что обычная жизнь ненадолго прервалась, мистер Смит завёл знакомство с Маргарет Элизабет Лофти — 38-летней дочерью священника, работавшей экономкой и присматривавшей за престарелыми джентльменами. Женщина она была одинокая, благовоспитанная и, что важнее всего для Джорджа, обладала скромными, но вполне определёнными сбережениями.
Маргарет давно свыклась с мыслью, что замужество, скорее всего, обойдёт её стороной: строгое воспитание в доме священника приучило её к сдержанности, к аккуратной экономии в мелочах и к тому, что о собственных чувствах не принято рассказывать посторонним. Тем неожиданнее для неё самой оказалось знакомство с Джорджем— обходительным, внимательным мужчиной, который слушал её так, будто ничего интереснее в жизни не слышал. Подругам она успела написать всего одно письмо о новом знакомом, восторженное и немного сбивчивое от переполнявших её чувств.
Маргарет Элизабет Лофти — третья жена, погибла в Хайгейте в декабре 1914 г., прожив замужем меньше суток
Ухаживания заняли считаные недели. 17 декабря 1914 года пара обвенчалась в Бате, а на следующий же день, ещё до заката, Маргарет составила завещание в пользу мужа и оформила страховку на семьсот фунтов — сумму по тем временам огромную, сопоставимую в пересчёте на нынешние деньги с несколькими миллионами рублей. В тот же вечер молодожёны заселились в съёмную комнату на Бисмарк-роуд в Хайгейте — ту самую, с которой начинается эта история.
Хозяйка дома, женщина участливая, слышала, как набирают воду в ванну, слышала плеск, а следом — гимн «Ближе, Господь, к Тебе», негромко и неумело сыгранный на фисгармони (клавишный инструмент XIX века) в гостиной внизу. Кто в тот вечер сидел за инструментом, хозяйка так и не узнала: то ли сам мистер Смит, коротавший время, пока где-то наверху затихала его новая жена, то ли звук доносился из соседней квартиры, а хозяйка просто ошиблась этажом. Как бы то ни было, вскоре музыка стихла, хлопнула дверь, и Джордж Смит ушёл — по его словам, за едой к ужину.
Маргарет Лофти прожила замужем меньше суток. Когда хозяйка поднялась наверх проверить, всё ли в порядке, она обнаружила ту же картину, что уже дважды случалась прежде в разных концах Англии: неподвижное тело в наполненной ванне, ни следа борьбы, ни единого крика, который хоть кто-то бы услышал.
Расследование дела о трёх ваннах
Смерть Маргарет Лофти пришлась на военную осень, когда фронтовые сводки на время примолкли, и в разделе некрологов воскресного выпуска «News of the World» заметка о трагически погибшей молодой жене заняла своё скромное место среди десятков подобных. Прочитал её, среди прочих, Джозеф Кросли — тот самый хозяин пансиона в Блэкпуле, у которого годом раньше утонула Элис Бёрнем.
Совпадение бросилось ему в глаза сразу: муж, отлучившийся якобы за едой, ванна, тело без единого синяка. Мистер Кросли вырезал заметку, приложил к ней вырезку годичной давности про смерть Элис и отправил обе в Скотленд-Ярд. Почти одновременно с ним точно такое же письмо, независимо, написал и отец Элис, Чарльз Бёрнем.
Для Джорджа, только что похоронившего третью жену за два с половиной года, эта случайная бдительность Кросли и Бёрнема обернётся крайне неприятным сюрпризом.
Дело поручили детективу-инспектору Артуру Нилу — человеку методичному, не склонному верить очевидному на слово. Осмотрев ванну, в которой погибла Элис Бёрнем, — тесную, едва достававшую взрослому человеку до середины бедра, — мистер Нил, по собственному позднейшему признанию, поначалу усомнился, что в подобной посудине вообще можно утонуть без посторонней помощи. Дальнейшая проверка быстро вывела его на след: «Генри Уильямс», «Джон Лойд» и мистер Смит, ныне пытавшийся получить страховую выплату по полису Маргарет Лофти, оказались одним и тем же человеком. 1 февраля 1915 года Джорджа Смита арестовали прямо в конторе страхового агента, куда он явился за деньгами.
За дело взялся патологоанатом Бернард Спилсбери, уже успевший заслужить репутацию лучшего судебного эксперта Англии. Тела Бесси Манди и Маргарет Лофти эксгумировали, но следов насилия экспертиза так и не нашла: ни ушибов, ни следов удушения, ни болезней сердца, которые объяснили бы внезапную смерть в воде. Господину Спилсбери пришлось строить версию не на теле жертвы, а на геометрии самой ванны: Бесси Манди, ростом почти в пять футов семь дюймов, лежала в ванне длиной едва ли пять футов. Стоило резко потянуть её за ноги вверх, и голова мгновенно уходила под воду — жертва теряла сознание от шока и захлебнувшегося дыхания прежде, чем успевала хоть как-то сопротивляться.
Бернард Спилсбери — патологоанатом, эксперт обвинения на суде в Олд-Бейли
Чтобы проверить теорию на практике, инспектор Нил пригласил опытную пловчиху, примерно того же роста и телосложения, что и погибшие женщины, усадил её в такую же ванну и на глазах у прокурора резко дёрнул за щиколотки. Женщина мгновенно ушла под воду и потеряла сознание настолько стремительно, что приводить её в чувство пришлось больше получаса — эксперимент удался блестяще, почти ценой ещё одной жертвы, на сей раз безо всякого злого умысла.
Суд в Олд-Бейли
Судебный процесс открылся в Олд-Бейли 22 июня 1915 года, и лондонская публика, изголодавшаяся по новостям, не связанным с фронтовыми сводками, восприняла его почти как театральную премьеру: галерея для зрителей была забита до отказа, а у входа в здание с самого утра выстраивалась очередь из желающих попасть в зал. Джордж Смит на скамье подсудимых держался с деланым спокойствием, изредка поправляя усы и оглядывая зал тяжёлым, немигающим взглядом — тем самым, что когда-то заставлял недоброжелателей вспоминать бешеных собак.
По английским законам мистера Смита можно было судить лишь за одно убийство единовременно, и обвинение выбрало смерть Бесси Манди, но добилось права представить присяжным обстоятельства двух других смертей — как доказательство единой, тщательно отработанной «системы». Защита во главе с сэром Эдвардом Маршаллом Холлом, одним из самых прославленных адвокатов эпохи, категорически возражала против такого допущения, справедливо указывая, что присяжным трудно судить об одном убийстве непредвзято, зная о двух других столь похожих смертях. Судья Скраттон возражение отклонил.
Джордж Смит от дачи показаний отказался — Маршаллу Холлу он оставил короткую записку с одной-единственной строкой, из которой прямо следовало: свидетельствовать в свою защиту подсудимый не намерен. Прокурор Арчибальд Бодкин зачитал присяжным хронику всех трёх браков подряд: одинаковые ухаживания, одинаковые поспешные завещания, одинаковые ванны, одинаковое алиби с отлучкой за едой. Спилсбери повторил перед присяжными свою версию о резком рывке за ноги, а инспектор Нил рассказал о чуть не обернувшемся трагедией эксперименте с пловчихой.
Свидетельствовать пришлось и Эдит Пеглер — той из женщин Джорджа, кто провёл рядом с ним больше всех лет, к кому он неизменно возвращался все эти годы, несмотря на семь других фиктивных браков, которые он успел заключить между делом, — и она так и не заподозрила ничего. На суде выяснилось: муж не раз предупреждал её быть осторожнее в ванне, потому что женщина, дескать, может там упасть в обморок и погибнуть. Заботливый муж, что и говорить, — вот только заботился он не о жизни жены, а о собственной безопасности сценария, отработанного на других.
Здание Олд-Бейли (Центральный уголовный суд Лондона) — современное фото места, где в июне-июле 1915 г. судили Джорджа Смита
Присяжные совещались около двадцати минут. Ровно столько же времени у самого Смита обычно уходило на то, чтобы очаровать очередную одинокую женщину задолго до свадьбы. Первого июля 1915 года был оглашён вердикт: виновен по всем пунктам, вынесенным на рассмотрение.
Услышав приговор, Джордж Смит нашёл в себе силы лишь на одну сдержанную фразу: «Всё, что я могу сказать, — я не виновен». Скромное заявление для человека с тремя утопленными жёнами за плечами.
Дальнейшие события
Апелляцию, поданную Маршаллом Холлом на предмет неправомерного допуска «системных» доказательств, лорд главный судья Ридинг отклонил без долгих раздумий — тем самым решение по делу Смита на десятилетия вперёд стало юридическим прецедентом, которым английские суды пользовались при разбирательстве серийных преступлений [2].
13 августа 1915 года в тюрьме Мейдстоун Джорджа Джозефа Смита повесили; экзекуцию, как гласил официальный протокол, провели «гуманно и без промедления». Палач Джон Эллис исполнял приговор буднично, как исполнял их не первый десяток раз.
Кэролайн Торнхилл, единственная законная жена мистера Смита, всё это время жившая в Канаде, вернулась в Англию специально ради суда — как утверждали позже журналисты, отчасти из любопытства, отчасти для того, чтобы окончательно закрыть эту главу своей жизни. На следующий день после казни бывшего мужа она вышла замуж за канадского солдата, будто торопилась стереть память о человеке, чьё фамилию когда-то согласилась носить.
Эдит Пеглер, узнавшая на суде о существовании ещё как минимум пяти других «жён», больше замуж не вышла. Лишь после его казни выяснилось и вовсе горькое: их брак с самого начала был недействителен — Джордж, как оказалось, был уже законно женат на Кэролайн Торнхилл ещё в 1898 году. Много лет спустя она признавалась знакомым, что до последнего не могла поверить: человек, годами приносивший ей букеты и оплачивавший закладную на дом, оказался тем самым чудовищем, о котором писали все газеты страны. Верность, которую он меньше всего заслуживал.
Дело против Смита стало одним из первых в британской истории, где суд позволил доказывать вину через доказанную схожесть преступлений, а не через прямые улики по каждому эпизоду в отдельности — прецедент, к которому английские прокуроры возвращались десятилетиями. Сам же Джордж Смит, по свидетельству тюремного капеллана, так ни разу и не произнёс ничего похожего на раскаяние: до последнего дня он держался версии, что стал жертвой нелепого стечения обстоятельств, а вовсе не расчётливым убийцей трёх женщин.
Три года спустя после последней ванны на Бисмарк-роуд гимн «Ближе, Господь, к Тебе» всё ещё звучал в английских церквях по воскресеньям — той же мелодией, что когда-то заглушила для случайных соседей звук чужой смерти. Для семей Манди, Бёрнем и Лофти эта музыка так навсегда и осталась связана не с утешением, а с последними минутами, прожитыми их родными в чужом доме, рядом с человеком, который для каждой из них когда-то казался спасением, а не приговором.
Трудно сказать, помнил ли сам Джордж Смит мелодию, которую наиграл — или кто-то наиграл рядом с ним — в тот декабрьский вечер в Хайгейте. Но три женщины, вышедшие за него замуж с разницей в несколько лет и в разных концах страны, в одном сходились безоговорочно: каждая искренне верила, что наконец нашла мужчину, который позаботится о ней до конца её дней. В каком-то смысле так оно и вышло — просто конец оказался куда ближе, чем кто-либо из них мог вообразить себе в день свадьбы.
Обожаю находить такие истории и рассказывать о них. Пишу это не для галочки — вкладываю в каждую историю много времени, и было бы очень приятно, если бы вы заглянули и на мои каналы:
[1] «Ближе, Господь, к Тебе» (англ. «Nearer, My God, to Thee») — популярный протестантский гимн XIX века на слова Сары Флауэр Адамс, часто исполнявшийся на похоронах и поминальных службах в Британии; по легенде, его же играл оркестр на тонущем «Титанике» в 1912 году, всего за два года до событий в Хайгейте.
[2] Речь о доктрине допустимости доказательств «схожего поведения» (similar fact evidence) — юридическом принципе, позволяющем суду учитывать эпизоды из прошлого обвиняемого, если они демонстрируют характерный, узнаваемый почерк преступления. До дела Смита британские суды применяли этот принцип крайне осторожно.
Теодору Хуку было двадцать два года, и он поспорил с приятелем, что за неделю превратит любой лондонский дом в самый обсуждаемый адрес города. Дом он выбрал не глядя — вернее, глядя из окна съёмной комнаты напротив: дом номер 54 по Бёрнерс-стрит, где жила ничего не подозревающая миссис Тоттенхэм.
Шесть недель Хук писал письма. От тысячи до четырёх тысяч штук, по разным подсчётам — булочникам, трубочистам, торговцам мебелью, священникам, врачам. Каждому — свой предлог, но одна и та же просьба: явиться по адресу к миссис Тоттенхэм в определённый час утром 27 ноября.
Теодор Хук
В пять утра в дверь дома номер 54 постучал первый трубочист. За ним — ещё один. И ещё.
К шести подъехали угольные повозки с пристаней Паддингтона — одна за другой, пока улицу не запрудило совсем. Следом явилась дюжина кондитеров с многоярусными свадебными тортами, которые никто не заказывал. За тортами — сапожники. За сапожниками — фургоны с органами, роялями, коврами, драгоценностями и мебелью, которую доставляли прямо на мостовую, потому что в доме её принимать никто не собирался.
Хук разослал приглашения и людям посолиднее. К полудню у дома топтались председатель Ост-Индской компании, председатель Банка Англии, герцог Глостерский. Ближе к вечеру — уже лорд-мэр Лондона, лично, в парадной карете.
Полиция перекрыла улицу с обеих сторон. Не помогло: люди всё равно продолжали прибывать, каждый уверенный, что его-то дело — настоящее. В пять вечера подошла целая толпа горничных и лакеев — все получили письма с приглашением на собеседование.
Миссис Тоттенхэм, по некоторым свидетельствам, за этот день несколько раз лишалась чувств.
Сам Хук всё это время наблюдал за происходящим из окна напротив — вместе с приятелем, тем самым, с кем спорил, и, видимо, с чашкой чая. Разъехались последние экипажи только глубоко затемно.
Обожаю находить такие истории и рассказывать о них. Пишу это не для галочки — вкладываю в каждую историю много времени, и было бы очень приятно, если бы вы заглянули на мои каналы:
Детектив Скотленд-Ярда Роберт Андерсон прозвал его “Наполеоном преступного мира”. Не столько за рост — хотя Адам Уорт и правда был невысоким, — сколько за то, с каким изяществом он десятилетиями обходил закон. Именно с него Артур Конан Дойл во многом списал профессора Мориарти.
Адам Уорт
Весной 1876 года Адаму Уорту срочно понадобились деньги. Его брата арестовали, а на залог нужна была крупная сумма. Как раз в это время на аукционе Кристис установили рекорд: портрет герцогини Девонширской кисти Гейнсборо ушёл за 10 500 фунтов — дороже любой картины, проданной с молотка до этого. Полотно повесили в галерее торговца Уильяма Агню на Бонд-стрит. Провисело оно там от силы три недели.
Ночью Адам Уорт забрался в галерею через окно второго этажа. Явился при полном параде — лучший костюм, цилиндр. Снаружи караулили двое сообщников. Холст он аккуратно вырезал из рамы и скатал в рулон, красочным слоем наружу.
Дальше всё пошло не так, как рассчитывал воришка. Брата отпустили без залога — деньги так и не понадобились. Продавать картину стало незачем. А Адам посмотрел на герцогиню и понял: расставаться с ней он не хочет.
Следующие 25 лет картина путешествовала вместе с ним. В Лондоне холст, растянутый между двумя досками, всегда лежал у него под матрасом. В разъездах он возил его в потайном дне дорожного сундука.
Сообщники такой сентиментальности не оценили. Ни цента от кражи они так и не увидели, и обида копилась годами. Но в тюрьму Адам Уорт попал совсем за другое. В октябре 1892 года он сам пошёл на ограбление в бельгийском Льеже — редкий для него случай. Попался. Получил семь лет тюрьмы в Лёвене. Тяжёлый режим и побои от сокамерников, подстроенные старым врагом, здоровье ему подкосили окончательно. Вышел он в 1897-м уже совсем другим человеком.
Могила Адама Уорта
К старости мужчина спился и заметно сдал. И тогда неожиданно сблизился с детективом Уильямом Пинкертоном — тем самым человеком, что охотился на него почти полвека. Через этого старого противника, ставшего под конец кем-то вроде друга, он и договорился вернуть картину — за 25 тысяч долларов.
Сделка состоялась в Чикаго 28 марта 1901 года. Портрет герцогини позже выкупил банкир Джон Пирпонт Морган.
Сам Адам Уорт умер в Лондоне 8 января 1902 года — меньше чем через год после того, как расстался со своей герцогиней. Похоронили его на Хайгейтском кладбище, в общей могиле для бедняков, под чужим именем: Генри Дж. Реймонд.
В очередной раз Жоао Пимента да Силва видел странный сон. Ночь за ночью мужчину посещал некий дух и говорил ему (по-видимому, весьма убедительно), что под его ногами лежат несметные богатства.
Однажды утром 71-летний бразилец проснулся с полной уверенностью, что под его домом в штате Минас-Жерайс спрятано золото.
Жоао Пимента да Силва
Несмотря на предупреждения соседей, он начал рыть туннель в своем доме, который за год вырос до трех футов в ширину и 130 футов в глубину - высота 12-этажного дома.
Вскоре Жоан начал нанимать помощников. Вначале он платил 70 бразильских реалов (примерно 15 долларов) в день, но чем глубже он опускался, тем больше росли расходы.
Старик продал "все, что у него было", включая недвижимость. В итоге он платил около 100 долларов каждому, кто спускался в яму и помогал вынимать землю.
По мере реализации проекта все усложнялось. Но трудности не остановили мечтательного мужчину, и он продолжал копать вместе с другом по имени Антонио Уилсон Коста.
Однажды наш кладоискатель поскользнулся на деревянной доске, упал вниз и погиб.
Говорят, что нужно следовать за своей мечтой, и Жоао Пимента да Силва, конечно, так и поступил.
К сожалению, пророческое видение о золоте под его домом привело не к богатству, а к трагической гибели.
