— Эта, — кивнул один из сенаторов на девочку в углу, скорчившуюся в позе эмбриона. — Сколько?
— Она не продаётся, — усмехнулся организатор, мужчина в белом костюме с перстнем на каждом пальце. — Она здесь для удовольствия. Для любого удовольствия.
Сенатор кивнул и подошёл ближе. Девочка не пошевелилась. Она уже давно поняла, что шевелиться бесполезно.
У бассейна двое военных советников наблюдали, как две девушки, полностью обнажённые, пытаются изображать синхронное плавание под одобрительные крики толпы. Одна из них захлебнулась, вынырнула, кашляя, и кто-то бросил ей полотенце.
На столиках, рядом с бокалами и тарелками с морепродуктами, лежали дорожки кокаина, и никто их не прятал. Потому что прятать было не от кого.
Президент сидел в кресле у камина в одной из комнат и продолжал разговор с мужчиной в камуфляже без знаков различия — владельцем частной военной компании «Щит», той самой, что «помогала» в Гвадалахаре.
— Тысяча девятьсот сорок шестой, Нюрнберг, — говорил президент, и голос его был ровным, будто он обсуждал погоду. — Их повесили. А знаешь, за что? За то, что проиграли.
— Ты философ, — усмехнулся наёмник.
— Я реалист. Победителей не судят. А мы победили.
— Тысяча девятьсот сорок пятый, Дрезден. Двести тысяч за одну ночь. И ничего, живут дальше. Никто не вспоминает. А наши восемьдесят процентов — это даже не Дрезден, это так, мелкие неприятности.
— Восемьдесят процентов от полумиллиона, — уточнил наёмник. — Четыреста тысяч. За один день.
— Красиво, — президент улыбнулся, не открывая глаз. — И никто не спросит.
— Знаешь, что мне нравится в этом бизнесе? — наёмник подался вперёд. — Есть задача, есть исполнение. Всё.
— А есть совесть? — лениво спросил кто-то со стороны. Президент раскрыл глаза и повернулся на голос.
Хольт стоял у окна и смотрел на океан.
— Я не слышал, как вы вошли, маршал.
— Есть многие, кто заслуживают этого звания, господин президент, но уж точно не я.
— Бросьте, Хольт. Тут все свои.
Глава «Щита» встал со своего кресла.
— С вашего позволения, я вас оставлю. Сейчас должен прибыть катер с новыми... гостями.
После того как наёмник ушёл, президент, немного кряхтя, встал из кресла, затем подошёл к Хольту. Огоньки яхт мерцали в темноте, как светлячки.
— Не любите вы всё это, маршал, — сказал он без вопроса. — Я заметил. Все пьют, веселятся, девочки вон... стараются. А вы стоите у окна, как памятник самому себе.
— Я люблю тишину, — ответил Хольт, не оборачиваясь.
— Тишину? — президент усмехнулся и хлопнул его по плечу, фамильярно, как старого собутыльника. — Бросьте, Хольт. Победу надо отмечать! Четыреста тысяч — это ж не шутка. Вы герой нации. Да что там нации — всего западного мира.
Он говорил легко, с той особой развязностью, которая бывает у людей, привыкших, что им всё сходит с рук.
— Слушайте, я вот смотрю на вас и не понимаю, — продолжил президент, прихлёбывая из бокала. — Вы сделали то, что не удавалось никому сто лет. Картелей больше нет. Граница спокойна. Всё под контролем. А вы стоите тут, как будто похороны у друга.
— Может быть, так оно и есть, — тихо сказал Хольт.
Президент замер на секунду, потом расхохотался:
— Остроумно! Четыреста тысяч покойников — и все друзья? Ха! Ну вы даёте, маршал. Я б с вами выпил, но вы, я вижу, не пьёте.
— О чём? — президент подался ближе, и в его глазах мелькнуло любопытство — не глубокое, а так, поверхностное, как у человека, который смотрит реалити-шоу. — О чём можно думать, когда всё уже сделано? Всё работает, всё схвачено. Остров, девочки, деньги, власть. Что ещё надо?
Хольт наконец повернулся к нему.
— Вы правда не понимаете?
Президент удивлённо поднял брови:
— В смысле? Мы спасли мир от наркотрафика. Мы уничтожили картели. Мы...
— Мы убили четыреста тысяч человек, — перебил Хольт. — Четыреста тысяч. Из них триста восемьдесят — гражданские. Женщины. Дети. Старики.
Президент поморщился, как от кислого:
— Ну начинается... Вы прямо как эти, из правозащитных организаций. Цифры, цифры... Вы же сами военный, маршал. Должны понимать: омлет не приготовишь, не разбив яиц.
— Это не омлет, — Хольт покачал головой. — Это бойня.
— Бойня, — передразнил президент. — Знаете, что такое настоящая бойня? Вьетнам — три миллиона. Ирак — ещё миллион. Афганистан — полмиллиона. И ничего, живём дальше. Никто не вспоминает. А четыреста тысяч — это так, мелочь.
— Мелочь, — повторил Хольт, и в его голосе впервые появилась усталость. — Вы называете это мелочью.
Хольт молчал долго, очень долго. Президент ждал, но без нетерпения — ему было интересно.
— Знаете, господин президент, — сказал наконец Хольт, — я много лет работал на вас. На таких, как вы. Я думал, что мы делаем правильные вещи. Что война с картелями — это война со злом. Что гражданские — это неизбежные потери.
— И только сейчас, стоя здесь, глядя на всё это, — Хольт обвёл рукой зал, где гремела музыка, где девушки танцевали на столах, где сенаторы нюхали кокаин с живых тел, — я понял одну простую вещь.
— Картелей. Дона Себастьяна. Всех тех, кого мы убили. Они торговали наркотиками — мы тоже торгуем наркотиками. Только теперь героин плывёт на север под нашим флагом.
— Не надо, — Хольт покачал головой. — Я видел отчёты. Я знаю, кто теперь контролирует поставки. Картелей больше нет — да. Но маршруты остались. И люди, которые по ним ходят, теперь платят нам. Не мексиканцам. Нам.
Президент открыл рот, закрыл, потом снова открыл:
— Это... это стратегическая необходимость. Если не мы, то китайцы. Вы же понимаете.
— Понимаю, — кивнул Хольт. — Я всё понимаю. Мы убили четыреста тысяч человек, чтобы контролировать поток героина. Чтобы он плыл туда, куда нам надо. Чтобы деньги шли нам. Мы стали картелем. Только с ядерным оружием и правом вето в Совбезе.
Тишина повисла между ними, тяжёлая, как мраморные плиты.
— Знаете что, — президент вдруг усмехнулся, но усмешка вышла нервной, — я, пожалуй, пойду. А вы тут стойте, думайте. Только смотрите, не задумайтесь до смерти. А то мало ли...
Он развернулся, но Хольт протянул руку и мягко, но настойчиво взял его за локоть.
— Останьтесь, господин президент. Разговор ещё не окончен.
Президент обернулся, и в глазах его мелькнуло раздражение.
— Вы что-то хотели, маршал?
— Хотел сообщить новость. Эта пьянка — последняя. Завтра вы подадите в отставку. Федеральный резерв сложит с себя обязательства по поддержке доллара. Все ключевые предприятия будут национализированы. А выступите вы с этим обращением лично, в прямом эфире, в восемь утра по вашингтонскому времени.
Президент смотрел на него, открыв рот. Потом расхохотался.
— Вы что, маршал, коммунистом заделались? Национализация, отставка... Это что, шутка такая?
— А почему, интересно, я должен это сделать?
В здании раздалось несколько криков ужаса, затем какой-то грохот, шум и топот ног.
Дверь распахнулась. В комнату влетел наёмник — глава «Щита», тот самый, что полчаса назад рассуждал про Гаагу. Лицо у него было белое, глаза безумные.
— Там... там люди... — он схватился за горло, попытался сделать шаг и рухнул на колени прямо перед президентом.
— Что случилось? — президент вскочил. — Что с вами?
Наёмник открыл рот, чтобы ответить, но вместо слов из горла хлынуло — густое, тёмное, с ошмётками. Он забился в конвульсиях, глаза лопнули, и через несколько секунд он затих, уткнувшись лицом в ковёр.
Тишина. Только музыка из зала доносилась — всё та же рождественская мелодия. В окно было видно, как сам остров пришёл в движение — люди бежали куда-то к своим яхтам, падали.
Президент смотрел на труп, не в силах пошевелиться.
— Выборочная активация, — спокойно ответил Хольт. — Я пометил всех на этом острове. Каждого советника, каждого сенатора. Весь персонал, который доставляет сюда несовершеннолетних. И себя, разумеется. Для чистоты эксперимента. Сейчас были нейтрализованы только несколько человек со всего острова. Если их, конечно, можно назвать людьми.
— Могу. И уже сделал. Этот человек, — Хольт кивнул на труп, — был помечен ещё вчера. Я просто проверил, как работает система в полевых условиях.
Мимо открытой двери на негнущихся ногах прошла одна из девушек, привезённых на остров. Её глаза были широко раскрыты, она шла куда-то, смотря прямо перед собой. Всё её тело было покрыто чужой кровью. Хольт пощёлкал пальцами перед открывшим было от удивления ртом президентом.
Президент отступил к стене, вжимаясь в неё спиной.
— Зачем? Зачем вы это делаете?
— Затем, что так жить нельзя, — Хольт шагнул к нему. — Вы понимаете? Нельзя. Нельзя убивать четыреста тысяч человек ради героиновых маршрутов. Нельзя покупать детей для развлечения. Нельзя сидеть в кресле и рассуждать о Дрездене, как о забавной статистике.
— Но... но так всегда было!
— Было. И закончилось. Сегодня.
Хольт остановился в метре от президента и посмотрел ему прямо в глаза.
— Национализация предприятий — это только начало. Дальше будет всё. Границы, армия, образование, медицина. Всё, чем вы торговали, станет общим. Всё, что вы приватизировали, вернётся людям.
— Людям? — президент попытался усмехнуться, но вышла гримаса. — Каким людям? Тем, кого вы убили в Гвадалахаре?
— Тем, кто остался, — Хольт даже не моргнул. — Им нужен мир, в котором можно жить, а не выживать. Им нужна власть, которая не убивает их для статистики. Им нужна надежда.
— Тогда через минуту умрёт ещё кто-то. Потом ещё. И ещё. Пока на этом острове не останется никого, кроме нас двоих. А потом — мы. И завтра утром мир узнает, что президент Соединённых Штатов покончил с собой в припадке безумия, перебив всю свою свиту. Представляете, какой заголовок?
Президент молчал. Он смотрел на труп наёмника, на кровь, растекающуюся по ковру, и молчал.
— И сколько у меня есть времени? Мне надо закончить дела, дать указа...
— Нисколько, — оборвал его Хольт. — Бодрее, господин президент! С вас начнётся новая страница истории человечества. И вам наверняка выдадут премию мира. Честную, обоснованную. Ведь вы избавите человечество от таких тварей, как вы сам.
Хольт замолчал. Президент попятился, наступил в лужу того, что осталось от наёмника, не удержался на ногах и рухнул прямо в неё. Толстый и неуклюжий, он барахтался в останках своего недавнего визави. Хольт возвышался над ним как судья, который вынес приговор, но просто еще не объявил его подсудимому. Наконец правитель всего свободного мира с трудом встал и, тяжело дыша, вышел, весь в крови и внутренних жидкостях трупа.
Хольт дождался, когда президент уйдёт, и ещё минуту стоял неподвижно, глядя в окно, где появилась тонкая нитка рассвета.
Потом медленно расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Сунул руку во внутренний карман и достал оттуда маленького белого мышонка.
Мышонок сидел на его ладони, деловито шевелил усами и смотрел на Хольта чёрными бусинками глаз. На голове у него было серое пятно.
Хольт погладил его пальцем, осторожно, почти невесомо.
— Как ты думаешь, — спросил он тихо, ни к кому не обращаясь, — может, мы теперь справимся?
Сократ не ответил. Он только ткнулся носом в палец Хольта и замер, глядя куда-то в сторону океана.
За окном всё так же сияли огни яхт. В зале всё так же играла музыка.
Хольт смотрел на мышонка, и впервые за долгие годы в его глазах не было ни холода, ни расчёта.
Была только усталость и очень осторожная надежда.
