Все авторы фантастики и создатели Мультивселенных совершают одну и ту же ошибку. Они представляют выход за пределы нашей Вселенной так: человек в скафандре вылетает в абсолютную пустоту и летает там маленькой песчинкой между гигантскими пузырями других миров.Но если включить чистую логику и геометрию пространства, реальность окажется куда безумнее. Я додумался до парадокса, которого нет ни в учебниках физики, ни в голливудском Sci-Fi. Назовем его «Парадокс отделившегося пальца».Чтобы понять его суть, нужно пройти три простых шага.Шаг 1. Вселенная не разлетается, это МЫ постоянно растемСтандартная теория Большого взрыва говорит, что галактики разлетаются в пустом пространстве. Но это абстрактный тупик. Логичнее другая модель: Большой взрыв продолжается прямо сейчас, и это процесс равномерного геометрического разжатия.Мы все постоянно, ежесекундно увеличиваемся в размерах — наши тела, планеты, атомы и линейки, которыми мы эти атомы измеряем. Мы не замечаем этого роста только потому, что увеличивается абсолютно всё вокруг и пропорции сохраняются. Но если бы мы переместились в прошлое со своим нынешним масштабом, то увидели бы, что Земля миллиард лет назад была размером с футбольный мяч, а мы сами — космические титаны.Шаг 2. Выход за пределы «Пузыря»Наша Вселенная — это сдерживающий пузырь. Внутри него гравитация и законы физики удерживают наши атомы вместе, заставляя нас расти сбалансированно.Но что будет, если человек (допустим, ростом 180 см) пересечет границу этого пузыря и выйдет в абсолютное внешнее суперпространство?Внешнее давление падает до нуля, сдерживающие силы исчезают. Вся накопленная внутри ваших атомов энергия разжатия высвобождается мгновенно. Происходит индивидуальный Большой взрыв. Вы за долю секунды раздуваетесь до размеров новой Вселенной, порождая внутри себя пространство и время. Ваша скорость роста привязана к вашему «стартовому капиталу» — вашим бывшим 180 сантиметрам.Шаг 3. Взрыв мозга, или Сам парадоксА теперь представьте, что в процессе этого расширения вы отрываете от своего тела палец и бросаете его еще дальше во внешнюю пустоту.В этот момент палец перестает быть частью вашей системы и обретает независимость. И тут ломается привычная логика «часть всегда меньше целого»:В момент отделения палец измеряется уже не старыми человеческими мерками (не 8 сантиметрами), а масштабом той гигантской расширяющейся Вселенной, в которую превратилось ваше тело.Для внешней пустоты отделившийся палец со старта становится объектом космического масштаба — размером, например, в 100 миллиардов световых лет.Включается закон геометрии: чем больше стартовый радиус объекта, тем больший объем пространства он захватывает при расширении.Итог: Оторванный палец со старта больше вашего основного тела. Он превращается в дочернюю Вселенную, которая начинает раздуваться лавинообразно и расширяется быстрее вас. Осколок мгновенно перегоняет по масштабу своего создателя.Мы получаем бесконечную фрактальную иерархию миров, где любая отделенная частица тут же становится «старше», больше и агрессивнее родительской основы.Что думаете по поводу такой геометрии Мультивселенной? Жду физиков и фантастов в комментариях!

еще типо теория струн чушь потомучто в 4ом измерении нету пространства и времени,сделать законы для вселенной где надо учитывать отсутствия вп сложно.

p.s

Ребята, это мысленный эксперимент и гипотеза. Наша официальная физика И ТАК на практике не доказана в этих зонах. Теория струн — не доказана на практике, Мультивселенная — не доказана, что было до Большого взрыва — никто не видел. Мы все сейчас строим только математические и логические модели. Моя логическая модель объясняет масштаб без абстрактного "ничто". Есть косяки в моей геометрии? Ок, разложите по полочкам, где ломается логика масштаба. А слать меня к учебникам бессмысленно — в учебниках про Изнанку Вселенной ничего не написано

Висит такой градусник на Институте органической химии им Зелинского. Шкала у него не линейная. Кто знает, что там за жидкость?

Кухонные джунгли

Мама когда-то решила устроить дома настоящий цветник. Не просто пару горшков на подоконнике, а целые заросли. Кухня превратилась в оранжерею: по стенам вились плющи и вьюнки, они карабкались к потолку и свешивались с люстры пышными зелеными гирляндами. Мы, видя это каждый день, перестали замечать это буйство зелени. А вот гости, заходя к нам впервые, замирали на пороге от удивления, пораженные нашими «кухонными джунглями». Особой гордостью был цветок на столе, похожий на миниатюрную пальму. Он выпускал тонкие, упругие стебли, а от них, словно лучики, во все стороны расходились идеально ровные, плоские листья. Как-то раз мы ели за тем же столом арбуз. Одна из сочных черных семечек, выплюнутая мимо блюдца, незаметно упала прямо в горшок к пальме. Мы и не заметили. Но через некоторое время наш любимец стал чахнуть: листья пожелтели, стебли поникли. Когда мама, пытаясь его спасти, решила пересадить растение, она обнаружила в тесном горшке проросшую арбузную семечку. До сих пор не ясно, что именно погубило цветок — настырный арбузный росток, отнимавший все соки, или просто корням стало невыносимо тесно в своем глиняном плену. А однажды я вернулся домой и не узнал кухню. Она была пустой, светлой и… тихой. Зелени не было. Совсем. «Надоело, — коротко сказала мама. — Все выбросила». И правда, за красотой стоял бесконечный уход: обои, утыканные булавками-подпорками для лиан, вечная пыль на листьях, которую нужно было стирать, полив, пересадка. Сказано — сделано. И неожиданно выяснилось, что на нашей кухне, оказывается, довольно много места.

Опалиха: универсам с паровозиком

Город растет, обрастая новыми микрорайонами, которые тут же обретают негласные имена. Их называют то по заводусоседу — «Компрессорный», то по интересному месту — «Ботаника», то просто по географии — «Заречный». А иногда история дарит имя загадочное, такое как «Опалиха». Говорят, где-то оно пошло от опалы патриарха Никона, но в наших краях его истоки затерялись. Рядом течет речка Ольховка, но почему именно «Опалиха» — теперь уже не скажет никто. Сегодня этот район почти растворился в Заречном, но для нас, выросших здесь, он всегда был отдельным миром. Мы, живя в Заречном, ходили к бабушке как раз через Опалиху. И у каждого из этих двух миров был свой универсам — центр вселенной для местных жителей. В Заречном — большой, универсам «Заречный». В Опалихе — скромный, но свой, уютный универсам «Опалиха». Он размещался в двухэтажном здании, а под ним таился цокольный этаж — целое подземное царство с кафетерием. Это был конец 80-х. В кафетерии продавались бутерброды без изысков, какая-то выпечка и прохладительные напитки из двух стеклянных кубов, внутри которых постоянно крутились лопасти, перемешивая их. Они были всегда отпотевшие и полупустые. Но манило меня сюда не это. Всё мое внимание забирала стена. Вернее, целая картина, охватывавшая её всю. Художник изобразил бескрайние холмы и равнины с одинокими деревьями. И через этот идеалистический пейзаж тянулась крошечная железная дорога. По ней вечно ехал один и тот же маленький, упрямый паровозик. Я мог подолгу стоять, завороженно глядя на него, придумывая, куда же он так упорно едет. Эта картина была окном в другой, прекрасный мир. Где-то в середине 90-х универсам закрылся. Здание замерло, пустое и темное, медленно разрушаясь, напоминая о прошлом. Недавно его отреставрировали, сделали современный ремонт. Теперь оно яркое и новое, и ничто в нем не напоминает о том времени. А название «Опалиха» теперь живет лишь в имени Опалихинской улицы, которая сменила свое советское название — улицу Каляева. Новые времена — новые вывески. Но в памяти навсегда остался тот паровозик, вечно бегущий по нарисованным холмам в кафетерии универсама, которого больше нет.

Физики, карты и Баба Рая

Первые годы учебы на физфаке были по-настоящему веселыми. Две наши группы жили дружно, не то, что конфликтов — даже напряженности не помню. Просто кто-то сходился поближе, кто-то держался особняком. Когда началось программирование (а мы были не просто физиками, а физиками информатиками), кое-кто, бывало, «одалживал» чужие лабы, но это воспринималось как ерунда, часть учебного быта. Теперь я поражаюсь дальновидности нашего декана и его команды. Они без колебаний сменили нам специальность с «естествознания» на «информатику» в нужный момент, угадав тренд времени. А так как жили мы дружно, то между парами развлекались как могли. Главным развлечением стал «дурак». Собиралась толпа, колода из 36 карт раздавалась на шестерых — и начиналось! Подкидывали то все, то только крайние, но всегда — с громким хохотом, потому что кто-то вылетал в два хода, а кого-то закидывали картами под завязку. Мы никогда не играли на деньги, и никогда не было ссор — только азарт и веселье. Как-то раз у нас было большое окно, и мы с Серегой полтора часа просидели на третьем этаже, резались в дурака. Мы тогда эмпирически подтвердили теорию вероятности: никто не мог выиграть существенно больше раз, чем другой. Это было чистое, беззаботное развлечение. Карты, конечно, молниеносно исчезали, если в аудиторию заходил преподаватель. Но нас особо и не гоняли, карты не конфисковывали. С большинством преподавателей у нас установились особые, уважительные отношения. Не особо жаловали мы лишь тех, кто не уважал нас в ответ. Как-то парни из наших групп завалили «Основы медицинских знаний». Они и не ходили туда особо — было невыносимо скучно. От всех болезней Баба Рая, как мы ее прозвали, рекомендовала но-шпу и баралгин. Зато, нас научили бинтовать «шапочку Гиппократа» и «чепчик». И вот настала пересдача. Она сидела за столом на старом стуле, а парни — напротив и просто смотрели на нее. Она — на них. Они — на нее. И в этой напряженной тишине стул под ней вдруг предательски качнулся и с грохотом развалился, отправив Бабу Раю на пол. После пересдачи парни шутили: «Это потому, что мы все одновременно думали, чтобы она грохнулась!» Веселые были времена.

Уральский мороз

Мы уже привыкли, что зимы на Урале стали мягкими, малоснежными, и тридцатиградусный мороз — редкое явление. Но так бывает не всегда. Та зима выдалась настоящей, суровой. Я учился тогда на третьем курсе. Январь, только что закончились каникулы, и вот — внезапное, глубокое похолодание. Помню, как утром на кухне бросил взгляд на уличный термометр, и брови сами поползли вверх: минус тридцать восемь. «Ого», — мелькнуло в голове. Но школьные времена, когда можно было надеяться на отмену занятий, остались позади. Нужно было ехать. Вспомнилось, как в седьмом классе из-за морозов отменили уроки на целых два дня. Дед взял отгул и сидел со мной и Димоном. Мы тогда стояли на ушах, не зная, куда деть энергию, а дед молча наблюдал, сидя в кресле, а под конец дня лишь вздохнул, что завидует нашей неуемности. Но то было прошлое. Предстоял путь до института. Натянул теплую куртку, застегнул наглухо капюшон и вышел. Воздух был колючим и густым, а снег под ногами скрипел с необыкновенной, звенящей громкостью. В небе светила холодная луна, окутанная белым сиянием. На остановке, как обычно, затолкались в автобус. Наш 33-й маршрут тогда обслуживали раздолбанные «Икарусы» с гармошкой. Внутри стоял густой туман от дыхания замерзших людей, но автобус упрямо полз, везя каждого к своей цели: на работу, на учебу. На Артинской, перед выездом на Космонавтов, есть небольшая горочка. Именно там мы и застряли. Шины промерзли настолько, что потеряли сцепление с дорогой, а на подъеме образовался ледяной накат. Автобус безнадежно буксовал, шлифуя лед, срываясь и откатываясь назад. Водитель через динамик попросил часть людей выйти. Мы высыпали на мороз, и только тогда, облегченный, автобус сумел вползти на горку. Правда, сразу за поворотом мы снова набились в его ледяное нутро. В универе в тот день все ходили в толстых свитерах, а девчонки из общаги — даже в валенках. Но учеба шла своим чередом, невзирая на стужу за окнами, каждый день открывая что-то новое.

Магия физики и ее маги

Когда учиться в радость, знания впитываются сами собой, легко и продуктивно, как губкой впитывается вода. А если к стройным теориям добавляются наглядные опыты, то учеба и вовсе превращается в захватывающее приключение. Так было и у нас на лекциях по общей физике. Каждую тему венчала не просто сухая концовка, а настоящая магия — демонстрационный опыт. В крошечной лаборатории между двумя римскими аудиториями обитал, как мы его прозвали, маг и волшебник — Владимир Алексеевич. Каких чудес он только не показывал! Из любой области физики, к любой лекции у него был припасен свой опыт. Колбы, пружины, спиртовки, линзы и гирьки — всё это оживало в его умелых руках. Самое же ценное было в том, что в памяти, рядом с абстрактными формулами, навсегда оставались живые, зримые образы. Почему-то особенно врезались в память два эксперимента: смешение цветов, когда раскрученный диск из красного, синего и зеленого секторов вдруг сливался в молочно белый, и странная жидкость — разбавленный крахмал, которая вела себя как твердое тело и ломалась от быстрого удара, но спокойно стекала с ложки при медленном движении. Физика вызывала настоящий восторг. И даже грозные термины вроде «метастабильной микрогетерогенности» или сложные формулы с роторами и дивергенциями уже не пугали, а лишь разжигали любопытство. Но экспериментальная физика была лишь первой, магической половиной погружения. Вторая началась с приходом физики теоретической. Новый преподаватель молча вывел на доске несколько изящных формул, и у нас, студентов третьего курса, закипели мозги. А ведь это был лишь принцип наименьшего действия и понятие брахистохроны... Вот это был уже высший пилотаж, чистая поэзия мысли. Преподаватели сменяли друг друга, но всех их объединяло одно: честное и искреннее стремление не просто провести лекцию, а донести суть, сделать так, чтобы мы действительно понимали. Нам повезло? Нет. Просто — старая школа.

Факультет здравого смысла

Преподаватели и деканат на нашем факультете были людьми редкой мудрости. Мы, студенты, относились к ним с максимальным уважением, и они платили нам той же монетой. Но главное — они понимали суть процессов, происходящих в наших головах, и никогда не мешали учебе лишней суетой. Ярче всего эту мудрость иллюстрирует одно простое правило: за все годы моего обучения, сначала в институте, а потом и в аспирантуре, мы ни разу не учились между майскими праздниками. Никогда. Деканат просто вывешивал между этажами объявление: «Дни с 1 по 9 мая являются выходными». И всё. Кто хотел — уезжал домой из общаги, кто оставался — наслаждался отдыхом. Не было ни лишних вопросов, ни оправданий. Преподаватели, надо сказать, тоже не терялись. Под руководством декана, бывшего моряка-подводника с атомной субмарины, они отправлялись на сплав. Это было гениальное по своей простоте решение — дать всем немного выдохнуть в затяжном семестре. И принималось оно без оглядки на кого бы то ни было. А еще мы никогда не учились по субботам. Нам могли поставить по четыре пары в день, но суббота была священна. Правда, однажды случилось немыслимое — в расписании появилась математика в субботу. Это было крайне неудобно, ведь как раз на тот день был назначен турслет. Мы прямо так и заявили преподавателю на предыдущей паре. Та лишь ухмыльнулась в ответ: «Вообще-то, я и сама не планировала вести пары в этот день и хотела быть на турслете». На том и порешили. Зато когда мы позже узнали, что она переезжает, без раздумий предложили ей свою помощь. Сами. Таковы были наши отношения — простые и понятные. Ни о каком панибратстве речи не шло, но и никакого надрыва и формализма тоже не было. До сих пор удивляюсь, как спокойно и разумно решались все вопросы. Однажды летом стояла невыносимая жара, и мы, изнывая от духоты, спросили у нашей замдекана: «А можно ли прийти в шортах?» Она вытерла со лба пот и, смеясь, ответила: «По такой жаре можно ходить даже в купальнике. Я бы и сама не прочь облачиться во что-нибудь пляжное». Так оно и было во всём. Дружеская, продуктивная атмосфера. По-настоящему тёплые времена.

Лесной воздух

Как пахнет в лесу после дождя? Пахнет самой жизнью. Пахнет так, что кружится голова. Легкий, пьянящий аромат — смесь хвойной смолы, мокрой травы, промокшей листвы и сладковатого дыхания лесных цветов. Всё это сливается в один опьяняющий букет, который хочется вдыхать без конца, глубоко и жадно, но надышаться им невозможно. Воздух в лесу меняется круглый год. Весной он кристально прозрачен и звенит. Летом, после дождя, он загустевает, наполняясь до краёв терпкими ароматами. К осени он снова светлеет и редеет, и лишь тонкие, горьковатые нотки прелой листвы напоминают о приближающихся холодах. Зимой же воздух колется, как иголками. Он такой холодный, что пробирает до костей. Приезжаешь в заснеженный лес, и первое желание — разжечь костёр. Чиркаешь спичкой, пламя жадно лижет сухую бересту, перекидывается на хворост, и вот уже вьется первый дымок… А этот запах! Сладковатый дым березовых поленьев, разогревающий морозную свежесть — он неповторим. Говорят, обоняние отправляет сигналы прямиком в гиппокамп — ту самую часть мозга, что хранит память. Стоит вдохнуть знакомый запах костра или влажного леса, и в голове, словно слайды, мгновенно проносятся картинки: вот мы у костра в Палкино, вот на скалах Петра Гронского, вот на загадочном Чёртовом Городище… В лесу хорошо. По-настоящему. Нужно беречь его, ведь это наш самый большой и щедрый дом.

Удивительное рядом было не всегда

Сегодняшний день — эра чудес, что помещаются на ладони. Современный смартфон — это безмолвный и всемогущий титан, сплав сотен устройств в одном. Он — окно в мир цифровых коммуникаций, большая часть которых течёт по невидимым рекам интернета. Он — фотоаппарат и кинокамера, чей всевидящий глаз, усиленный искусственным разумом, ловит мгновения и творит с ними магию, замедляя само время. Он — концертный зал со стереофоническим звучанием или же личный симфонический оркестр в беспроводных наушниках. Инструмент для работы, холст для творчества, портал в сети. И мы, погружённые в это изобилие, уже не замечаем его, как не замечаем воздух, которым дышим. А тогда, на пороге первого курса, когда в руке впервые оказался телефон с кнопочками, о таком нельзя было и помыслить. Первые полгода мой путь на учёбу был неизменным: любимый 33-й автобус. В одном кармане лежал тот самый телефон, а в другом — маленькое радио с проводами наушников, тянущимися к ушам. Но потом случилась революция. Собрав все подаренные на день рождения деньги (мама, конечно же, добавила), мы совершили прыжок в будущее — купили MP3-плеер на целых 256 мегабайт. В его цифровую утробу вмещалось всего сорок песен, но для меня это было ни с чем не сравнимое сокровище. Он питался от «мизинчиковых» батареек, но у меня для этих целей был аккумулятор, который я каждую ночь, как священный ритуал, ставил в отдельное зарядное устройство. Его звучание было фантастикой. Плееры, конечно, существовали и раньше: у меня был когда-то кассетный, потом появились дисковые. Но этот малыш, размером не больше десяти сантиметров, был настоящим прорывом. Песни я с благоговением скидывал с компьютера и был абсолютно счастлив. Радио, к слову, там тоже было, но кому тогда было нужно радио? В мою жизнь подобно урагану ворвался русский рок. Первой песней стала знаковая — «Я свободен» Валерия Кипелова. А дальше посыпалось, как из рога изобилия: «Сплин», «Агата Кристи», «Наутилус Помпилиус»… Их-то я и заливал в своё цифровое сердце. Ещё год спустя в моих руках оказался первый цифровой фотоаппарат. И не просто «мыльница», а с зумом, с изменяющимся фокусным расстоянием. Самый прогрессивный одноклассник обзавёлся подобным ещё в десятом классе, но его аппарат был прост — лишь кнопка затвора. Мой же новый друг был сложнее: у него был свой собственный экран и ряд настроек, обещавших лучшую фотографию. Сейчас мы снимаем сотню кадров, чтобы оставить одиндва. Тогда же, помня наследие плёночной эпохи, где цена ошибки была высока, к каждому кадру относились как к искусству. Возможно, поэтому фотографии тех лет выглядят по-особенному, овеяны какой-то магией. Мои снимки, сделанные тогда, до сих пор украшают стены одного из кабинетов на работе. Так технологии, тихо и незаметно, вплелетались в нашу жизнь, изменяя ее навсегда. И это удивительно.

Сплав по Чусовой

Лето — это состояние души. Для кого-то оно — шелест страниц в гамаке на даче, для кого-то — запах шашлыка и жар углей. Для иных — пыль дорог дальних странствий. А для нас, после первого курса, оно стало водой уральской реки, плеском весел и песнями под гитару у костра. Наш сплав по Чусовой начинался, как и положено, с всеобщего хаоса на вокзале «под Варежкой». Гора рюкзаков, свёрнутые в тугие рулоны катамараны, гитара в чехле и два десятка голосов, перекрикивающих друг друга. Нашим бесспорным капитаном был отец троих парней из нашей компании — взрослый, с умными глазами из-под кепки и неизменными усами. Его авторитет был непоколебим. В электричке царило праздничное настроение: летели вверх карты, гитара переходила из рук в руки, а за окном мелькали сосны и дачные посёлки. На месте предстояло главное таинство — сборка плавсредств. Баллоны, продернули в «шкуры», накачали насосом до упругости, собрали деревянные рамы и туго-натуго стянули всё верёвками. Возни было много, и отчалили мы поздно, успев лишь доплыть до первой же пологой косы, чтобы встать на ночь. А наутро случилось маленькое ЧП. Часть нашей команды — те, кто получал в день отъезда дипломы, — догоняли нас на последней электричке. Их ждали двое: Настя и Колян. И когда отряд запоздавших сплавщиков причалил к нашей стоянке уже в полной темноте, выяснилось, что в суматохе они забыли в кустах стратегический запас — коробку с майонезом. Пришлось героям возвращаться за сокровищем. К счастью, майонез терпеливо ждал их в кустах у реки. Дальше пошла самая благодать. Июльское солнце ласкало кожу, вода в реке была тёплой, и мы то и дело ныряли с катамаранов, чтобы поплавать и побороться с течением. Учёба с её формулами и конспектами осталась где-то в другом, забытом мире. Жизнь вошла в ритм реки: утром — завтрак на костре и сразу же приготовление обеда в котелках. Его забирали с собой и, проплыв половину намеченного на день из пятнадцатидвадцати километров, разогревали на очередной стоянке. А после — снова в путь, под мерный плеск вёсел. График позволял устроить две «дневки» — дни полного отдыха. На одной из них мы отправились в деревню за хлебом. Пятеро нас брели по пыльной лесной дороге, как вдруг нас догнал лесовоз.

— В деревню? — крикнул водитель.

— В деревню!

— Садитесь, подвезу!

Обратно нас и вовсе подхватил самосвал. Мы мчались с ветерком, а купленный хлеб казался самым ароматным и вкусным на свете. На другой дневке мы набрели на черничную поляну. Я никогда не видел столько черники. Она стелилась сплошным синим ковром, и её можно было есть, лёжа на боку. Ягоды были крупные, сладкие. Скоро наши языки и губы приобрели густой фиолетовый оттенок, вызывавший всеобщий хохот. Чусовая раскрывала нам свои секреты. Каждый поворот — новый знаменитый камень-боец с табличкой: Омутной, Великан, Печка. У камня Чеген мы нашли в ручье-притоке воду невероятной чистоты — студёную, с лёгкой сладостью. А еще двуручную пилу, висевшую на березе. А у легендарной Печки, на сотом километре, нас, новичков, по традиции «крестили» — окатили водой из Чусовой, чтобы путь был счастливым. Я сплавлялся по этой реке много раз. Но первый раз — особенный. Память о нём остаётся такой же свежей и яркой, как та черника на языке.

Гены и КОФЕ

Физика. Физика, физика, физика… Физика! Ее в моей жизни стало много, хотя нет — не много. Много было девочкам из нашей группы, а мне всегда было достаточно. В самый раз. А потом стало мало. На третьем курсе мы — трое из нашей группы — выбрали специализацию не из области преподавания, а из области экспериментов. И вот он — первый визит в Лабораторию номер Один. Она через два года станет моим домом. Ах, какое тут всё настоящее! Уникальное. Не серийное, а сделанное своими руками. И такое знакомое по духу. Ведь я-то привычный к таким местам: у деда и в саду, и в кабинете на работе, и тем более в вагоне — было именно так. Попав туда однажды, я понял: я хочу быть тут. Я хочу, чтобы меня приняли в это общество. И не было никаких причин, чтобы Главный усомнился во мне. Чтобы не взял. Я уже проявил себя кучей плюсиков. Я уже показал, что умею, на лабах. Ведь у меня гены... Пока все изучали педагогику на задачках школьной физики, мы в лаборатории взвешивали образцы на точнейших весах, измеряли тигли, проникались самим духом науки. Главный — заведующий кафедрой общей физики и естествознания (сокращённо КОФЕ) — всё видит. Он уже верит в нас, и он не ошибается. А ещё он уважает нас — молодых мальчишек с горящими глазами. Это было начало. Начало длинного пути. Сложного пути. Пути с противоречивым концом.

Майская прогулка

Май — лучший месяц в году. Все вокруг оживает, зеленеет и поет, а солнце дарит миру свое долгожданное тепло. И именно в мае город охватывает особая традиция — Майская прогулка. Вы, наверное, знаете: по городу и его живописным окрестностям прокладывают маршруты, и… целые толпы людей выходят на эту «прогулку». Почему в кавычках? Да потому что это не просто неспешный променад. Во-первых, маршрут предстоит отыскивать по карте. Вроде бы ничего сложного, но все же. На коротких дистанциях спасает толпа — не заблудишься, а вот на длинных, где народу меньше, то и дело приходится подглядывать в заветный листок. А во-вторых, уже после десятого-пятнадцатого километра приходит понимание, что легкая прогулка медленно, но верно превращается в настоящее испытание. Вот и мы с друзьями выбрали маршрут в 42 километра. Купили карты на улице Пролетарской и… отправились в путь. «Марафон независимых» — так гордо именовалась эта дистанция. Что ж, мы и правда были независимы — в основном от самих себя. Идти большой компанией — одно удовольствие. Рядом друзья, можно болтать о чем угодно, смеяться и спорить. А если, как нам в тот день, везет с погодой, — а стояла настоящая жара, — то и вовсе замечательно. На контрольных пунктах в карту ставили заветные печати — без них как докажешь, что одолел все эти километры? Здесь же можно было глотнуть воды и слегка подкрепиться. Немного посидели? Пора дальше. К обеду солнце раскалилось, стало припекать немилосердно. Хорошо, что тропа уходит в прохладу леса. Изредка путь пролегал и вдоль железной дороги. Идти по шпалам — сущее мучение: наступать на каждую — шаг слишком мелок, перешагивать через одну — неудобно широк. Можно было пробовать балансировать на рельсе, но для этого нужна была сноровка канатоходца. Оступиться же было страшно — подвернешь ногу, и как тогда выбираться? К вечеру открытые участки кожи запылали румянцем — майское солнце сделало свое дело. На КП теперь лучше было не садиться — подниматься становилось все тяжелее, ноги начинали ныть и отказывались идти. Последние километры давались с огромным трудом. Но вот он — финиш. В обмен на исчерканную карту тебе вручают заветный значок. Десять таких — и ты ветеран Майской прогулки. Но до этого было еще далеко. А пока можно было напиться горячего чая и съесть пряник там, где в тот год располагался финиш, — на Физтехе. Самое же забавное начиналось потом: нужно было как-то добраться до дома на ногах, которые больше не хотели слушаться. Но ничего — организм в восемнадцать лет молод и полон сил. Он быстро забывает любые тяготы, оставляя в памяти лишь яркое майское солнце, смех друзей и чувство победы.