JaSUrala

Лаборатория «Расплав»

Лаборатория, куда мы попали вместо стандартных курсов по выбору, с первого взгляда поражала воображение. Воздух здесь был буквально пропитан наукой — не абстрактной, а самой что ни на есть осязаемой. Главными тут были громоздкие установки, предназначенные для измерения свойств металлов при высоких температурах. Для постороннего глаза это было нагромождение невероятных устройств: где-то журчала вода в системах охлаждения, трансформаторы гудели низким, мощным гудением, а вакуумные насосы издавали тихий, деловой рокот. Повсюду стояли компьютеры, опутанные паутиной проводов. По стенам стояли сейфы, украшенные тревожными знаками радиации, шкафы с книгами, стол для подготовки образцов был завален напильниками, молотками и прочими инструментами. А в углу, словно устройство для пыток, были намертво прикручены к полу огромные, внушительные тиски. В первый день мы просто ходили с раскрытыми ртами, пытаясь осмыслить это технологическое буйство. Но постепенно аспиранты и преподаватели, работавшие здесь, стали приоткрывать нам завесу тайны. Они объясняли принципы работы установок, сложные математические модели и физические параметры, которые позволяли проводить измерения. Это была совсем другая наука — не та, что на лекциях, последовательная и стройная. Здесь нужно было выуживать куски знаний из самых разных тем и собирать их воедино, как сложный пазл, чтобы получить что-то совершенно новое. Это было невероятно увлекательно. Больше всего меня впечатлила установка для измерения вязкости. Работала она так: расплавленный металл в жаростойком тигле, подвешенном на длинной вольфрамовой нити, раскалялся до нужной температуры. Затем под действием магнитного поля его заставляли совершать вращательные колебания вокруг своей оси. Это снимала камера, и потом, путем сложных математических вычислений, из видеозаписи извлекали значение вязкости. Метод был не нов, но требовал усердной доработки, ведь обработка результатов отнимала уйму времени. Как раз когда мы пришли, на этой установке начинали измерять вязкость расплавов меди и алюминия. Главный сказал, что мы можем присоединиться к работе, а набранный материал использовать для дипломного проекта. Возражений не было. Особенно когда выяснилось, что те, кто пишет диплом на кафедре, вместо госэкзамена будут просто рассказывать о своих исследованиях на предзащите, а не тянуть билеты. Мотивации было более чем достаточно. Так мы и приступили к делу, окунувшись в захватывающий мир расплавленных металлов и точных расчетов.

Столовка физфак

Студенческая пища проста и непритязательна. Обычные студенты едят всё, что попадается под руку, особенно если это съедобно и не слишком разорительно для кошелька. На нашем факультете притаилась маленькая столовая. Там торговали какой-то незамысловатой выпечкой, котлетами с макаронами или гречей, ну и чаем, конечно. Очень скромное, камерное заведение. И вот к нам повадились ходить на обед девицы с матфака. В их соседнем здании, видите ли, и народу — яблоку негде упасть, и от туалета рядом с буфетом порой тянуло неаппетитными ароматами. А у нас — чистота, уют и относительная тишина. В принципе, гостям мы были рады, если бы не одно «но»: стоило одной такой математической особе занять очередь, как к ней тут же пристраивались ещё три-четыре подруги. А переменка-то не бесконечна... Голодные физики мрачнели с каждой минутой. Лично я поначалу обходил сие заведение стороной. Кончались пары — и сразу домой, где уже можно пообедать. Но на старших курсах график стал плотнее, да и аппетит разыгрывался не на шутку — пришлось вливаться в ряды постоянных посетителей. Впрочем, столовая была для того, чтобы просто утолить голод. Если же душа требовала пиршества, то прямо через дорогу манила огнями пиццерия «Фридей». Там было изобилие разной пиццы и потрясающий печёный картофель под волшебным соусом гриль... А если добавить к нему хрустящую куриную голень — наступала настоящая роскошь. Ходили мы туда нечасто. Во-первых, вечные очереди, во-вторых — лень было переходить дорогу. Да и по карману такие пиршества били ощутимо. Ну и для здоровья, конечно, сомнительное удовольствие. В общем, не голодали мы в те годы, но и изысков в наших студенческих трапезах не наблюдалось. А о нашей столовой долгое время ходила среди студентов стихотворная поговорка, этакое народное творчество: «Две небольших котлетки-гриль, И засохший старый сыр. Всё на булке с тараканом — Только так. Столовка физфак».

Морковка

Уже и не припомню, на каком это было курсе — то ли на втором, то ли на третьем. Но вышло так, что в начале сентября нам объявили: нужно помочь местному хозяйству урожай моркови собрать. Раньше, как водилось, все ездили «на картошку» — и студенты, и заводские работники. Потом эта традиция как-то сошла на нет. А теперь вот — морковка. Пообещали, что утром нас заберут на автобусе, а к вечеру — доставят обратно. Делать нечего, пришлось собираться. Я раздобыл резиновые сапоги и такие же перчатки, захватил с собой еды — и на следующее утро уже сидел в автобусе вместе с одногруппниками. Ехали минут сорок. Едва рассвело, как мы уже стояли на краю поля. Поле было не сказать чтобы огромное — на другом его конце уже копошились солдаты. Мы скинули рюкзаки в одну кучу и принялись за дело. Трактор с хитрым культиватором ловко поддевал морковь, а наша задача была — обрывать ботву и кидать корнеплоды в деревянные ящики. Работа спорилась, нам повезло с погодой — дождя не было. Мы двигались ряд за рядом, и морковка одна за другой перекочёвывала из земли в ящики. Но вот пришло время обеда. Мы пошли к месту, где оставили вещи, раскрыли рюкзаки — а там пусто. Кто унес нашу еду, было понятно без слов — солдаты с того конца поля. Но делать было нечего. Мы, конечно, расстроились, а вокруг — ни магазина, ни киоска, одни поля. Вторую половину дня мы работали уже совсем не так бодро, как утром. Настроение упало, да и голод давал о себе знать. Обратную дорогу в автобусе мы ехали молча. Не было ни сил, ни желания говорить. Больше нас в поля не вывозили — да, честно говоря, никто больше и не предлагал.

Красные пятна

Выделиться первокурснику — задача не из простых. Авторитета, заработанного умом еще нет, достижений особых не припасено, а эйфория от поступления уже поутихла, сменившись рутиной пар. Но хотелось-то всем! Я не был исключением. К какой-либо субкультуре я себя не относил. Музыку слушал самую обычную, что крутили по радио в саду, с русским роком еще не познакомился. Так что облачаться в косуху или делать пирсинг с татуировками желания не возникало. Хотелось чего-то такого, что можно быстро изменить, если надоест. И я, не придумав ничего лучше, покрасил волосы. Мама мне помогла. Моя шевелюра, обычно средне-русого цвета, стала… пятнистой. По всей голове расположились неровные, ярко-красные пятна. В процессе мы с мамой перепачкали всё вокруг, а кожа головы под волосами тоже приобрела красноватый оттенок. Кожа, к счастью, быстро отмылась, а вот волосы так и остались красными... Как раз в то время наш вуз праздновал юбилей. Торжество проходило во Дворце молодежи. Нас, молодых и крепких парней, позвали помочь на сцене: ректора поздравляли послы, администрация города, представители других учебных заведений и дарили подарки. А наша задача была — забирать эти дары из рук ректора и уносить за кулисы. Работа простая. Мы надели костюмы и в назначенное время явились во дворец. Вот началось первое поздравление. Ректор сидит на сцене, держа в руках большую картину. Я выхожу, чтобы её забрать. Наклоняюсь… и вижу, как под очками у ректора округляются глаза. В лучах софитов моя пятнистая шевелюра сверкала особенно ярко. Ректор, будучи человеком воспитанным и современным (он, кстати, тоже физик), мгновенно совладал с собой и с невозмутимым видом передал мне картину. В следующие мои выходы он уже не удивлялся. Для послов иностранных государств, которые сразу после поздравлений разъехались, из-за накладок в расписании, во «внутренних недрах» Дворца Молодежи остался накрытый роскошный стол. Главный распорядитель вечера, чтобы добро не пропадало, пригласил нас, троих помощников, поужинать. Чего там только не было! И клубника, и колбасы, и салаты, и многое другое. Мы, недолго думая, отведали все яства и остались невероятно довольны. Пусть нам и не заплатили за работу (правда и не обещали), зато мы почувствовали самую настоящую причастность к великой истории нашего вуза. А в довершение всего нам вручили вип-раздатку с памятными буклетами, значками и даже юбилейной медалью. Вот уж чем не мог похвастать больше никто из студентов и даже преподавателей.

Лариса из Минска

Вслед за сотовыми телефонами и интернетом пришли новые, удивительные способы общения: ICQ, а чуть позже — «ВКонтакте». Жизнь постепенно, но неумолимо переезжала в online, и веяние технологий накладывало на нас свой особый отпечаток. Помню, как мы договаривались в конце мая встретиться на факультете летом, чтобы обсудить предстоящий сплав, а затем, ближе к осени, — еще раз, чтобы подготовить турслет. Мы просто записали в блокнотах даты и время и разошлись. До первой встречи оставался месяц, до второй — почти три. И что вы думаете? В назначенный день и час пришли все. Ровно, без опозданий. Не забыли. А всего год спустя мы уже вовсю обсуждали организацию того же турслета в ICQ. С «аськой», как ее тогда ласково называли, у меня связано одно яркое воспоминание. Как-то раз после пар я ехал домой. Было Первое сентября. Сейчас ICQ уже нет, и многие не помнят, как это работало. Каждому пользователю при регистрации выдавался номер, обычно девятизначный. Но были и счастливые исключения — у меня был семизначный номер. Помню его как сейчас: 1051470. В профиле можно было написать пару слов о себе или просто указать местонахождение. У меня значился Мозамбик. Уж не знаю, чем был обусловлен тогда этот выбор, но именно он сделал возможным то, что случилось дальше. Я ехал в маршрутке, и тут мне пришло сообщение:

— Привет!

Я удивился и ответил:

— Привет!

Тут же пришел ответ:

— Ты правда из Мозамбика?

— Конечно, — не моргнув глазом, ответил я. И разговор завязался. Оказалось, что девушка лет на семь-восемь старше меня из города Минска в Белоруссии коротала время на работе и развлекала себя тем, что писала всем, кто хоть чем-то привлекал ее внимание в сети. Мы потом долго общались с ней в «аське». Обо всем на свете. Именно от нее, например, я узнал, что в Минске течет река Свислочь и что она считается одной из главных достопримечательностей города. Мы переписывались не один год, а потом постепенно потерялись. Где ты теперь, Лариса из Минска?

Общекомандный зачёт

Ежегодно в университете проходила настоящая битва факультетов. Соревнования по бегу, перетягиванию каната, армрестлингу, баскетболу... Кипели нешуточные страсти! А кто же составлял костяк команд? Конечно, первый и второй курс — потом, курсе на третьем, начиналась серьёзная учёба, и было уже не до спортивных подвигов. Вот и мы, зелёные первокурсники, с энтузиазмом рванули на эти соревнования. Нашим принципиальным соперником всегда были ребята с географо-биологического факультета (ГБФ). В первый день, когда я и поучаствовал, были забеги, но я не бежал — бегунов хватало и без меня. Зато я от души потянул канат! Математиков мы перетянули легко, филологов — тоже, девочки с иняза вообще не пришли, а вот с ГБФ пришлось изрядно побороться. Спасла только правильная тактика: «Присели! Рывок! Присели! Рывок!». Хорошо, что мы её знали, поэтому победили — нелегко, но победили. Результат — отличное настроение и содранные в кровь ладони. А потом был армрестлинг. Столы стояли прямо в холле первого этажа. Толпа народу — пары как раз закончились, зрителей — видимо-невидимо. Соревнования начались. Одного соперника я кое-как заборол, а вот второй оказался здоровенным бугаем. Он без особого труда уложил мою руку. Не знаю, с какого он был факультета, но было видно — парень тренированный. А я хоть и не дохлый, но с армрестлингом столкнулся едва ли не впервые в жизни. Соревнований было ещё много, они длились весь год. В общекомандном зачёте лидер постоянно менялся: то мы, то математики, то географы. Но к маю стало окончательно ясно — нас не догонят. И не догнали. На торжественном награждении нас поздравлял лично ректор. Медалей не было, но был большой сверкающий кубок и море радости — от победы и от чувства настоящей причастности к общему делу.

Кухонные джунгли

Мама когда-то решила устроить дома настоящий цветник. Не просто пару горшков на подоконнике, а целые заросли. Кухня превратилась в оранжерею: по стенам вились плющи и вьюнки, они карабкались к потолку и свешивались с люстры пышными зелеными гирляндами. Мы, видя это каждый день, перестали замечать это буйство зелени. А вот гости, заходя к нам впервые, замирали на пороге от удивления, пораженные нашими «кухонными джунглями». Особой гордостью был цветок на столе, похожий на миниатюрную пальму. Он выпускал тонкие, упругие стебли, а от них, словно лучики, во все стороны расходились идеально ровные, плоские листья. Как-то раз мы ели за тем же столом арбуз. Одна из сочных черных семечек, выплюнутая мимо блюдца, незаметно упала прямо в горшок к пальме. Мы и не заметили. Но через некоторое время наш любимец стал чахнуть: листья пожелтели, стебли поникли. Когда мама, пытаясь его спасти, решила пересадить растение, она обнаружила в тесном горшке проросшую арбузную семечку. До сих пор не ясно, что именно погубило цветок — настырный арбузный росток, отнимавший все соки, или просто корням стало невыносимо тесно в своем глиняном плену. А однажды я вернулся домой и не узнал кухню. Она была пустой, светлой и… тихой. Зелени не было. Совсем. «Надоело, — коротко сказала мама. — Все выбросила». И правда, за красотой стоял бесконечный уход: обои, утыканные булавками-подпорками для лиан, вечная пыль на листьях, которую нужно было стирать, полив, пересадка. Сказано — сделано. И неожиданно выяснилось, что на нашей кухне, оказывается, довольно много места.

Опалиха: универсам с паровозиком

Город растет, обрастая новыми микрорайонами, которые тут же обретают негласные имена. Их называют то по заводусоседу — «Компрессорный», то по интересному месту — «Ботаника», то просто по географии — «Заречный». А иногда история дарит имя загадочное, такое как «Опалиха». Говорят, где-то оно пошло от опалы патриарха Никона, но в наших краях его истоки затерялись. Рядом течет речка Ольховка, но почему именно «Опалиха» — теперь уже не скажет никто. Сегодня этот район почти растворился в Заречном, но для нас, выросших здесь, он всегда был отдельным миром. Мы, живя в Заречном, ходили к бабушке как раз через Опалиху. И у каждого из этих двух миров был свой универсам — центр вселенной для местных жителей. В Заречном — большой, универсам «Заречный». В Опалихе — скромный, но свой, уютный универсам «Опалиха». Он размещался в двухэтажном здании, а под ним таился цокольный этаж — целое подземное царство с кафетерием. Это был конец 80-х. В кафетерии продавались бутерброды без изысков, какая-то выпечка и прохладительные напитки из двух стеклянных кубов, внутри которых постоянно крутились лопасти, перемешивая их. Они были всегда отпотевшие и полупустые. Но манило меня сюда не это. Всё мое внимание забирала стена. Вернее, целая картина, охватывавшая её всю. Художник изобразил бескрайние холмы и равнины с одинокими деревьями. И через этот идеалистический пейзаж тянулась крошечная железная дорога. По ней вечно ехал один и тот же маленький, упрямый паровозик. Я мог подолгу стоять, завороженно глядя на него, придумывая, куда же он так упорно едет. Эта картина была окном в другой, прекрасный мир. Где-то в середине 90-х универсам закрылся. Здание замерло, пустое и темное, медленно разрушаясь, напоминая о прошлом. Недавно его отреставрировали, сделали современный ремонт. Теперь оно яркое и новое, и ничто в нем не напоминает о том времени. А название «Опалиха» теперь живет лишь в имени Опалихинской улицы, которая сменила свое советское название — улицу Каляева. Новые времена — новые вывески. Но в памяти навсегда остался тот паровозик, вечно бегущий по нарисованным холмам в кафетерии универсама, которого больше нет.

Физики, карты и Баба Рая

Первые годы учебы на физфаке были по-настоящему веселыми. Две наши группы жили дружно, не то, что конфликтов — даже напряженности не помню. Просто кто-то сходился поближе, кто-то держался особняком. Когда началось программирование (а мы были не просто физиками, а физиками информатиками), кое-кто, бывало, «одалживал» чужие лабы, но это воспринималось как ерунда, часть учебного быта. Теперь я поражаюсь дальновидности нашего декана и его команды. Они без колебаний сменили нам специальность с «естествознания» на «информатику» в нужный момент, угадав тренд времени. А так как жили мы дружно, то между парами развлекались как могли. Главным развлечением стал «дурак». Собиралась толпа, колода из 36 карт раздавалась на шестерых — и начиналось! Подкидывали то все, то только крайние, но всегда — с громким хохотом, потому что кто-то вылетал в два хода, а кого-то закидывали картами под завязку. Мы никогда не играли на деньги, и никогда не было ссор — только азарт и веселье. Как-то раз у нас было большое окно, и мы с Серегой полтора часа просидели на третьем этаже, резались в дурака. Мы тогда эмпирически подтвердили теорию вероятности: никто не мог выиграть существенно больше раз, чем другой. Это было чистое, беззаботное развлечение. Карты, конечно, молниеносно исчезали, если в аудиторию заходил преподаватель. Но нас особо и не гоняли, карты не конфисковывали. С большинством преподавателей у нас установились особые, уважительные отношения. Не особо жаловали мы лишь тех, кто не уважал нас в ответ. Как-то парни из наших групп завалили «Основы медицинских знаний». Они и не ходили туда особо — было невыносимо скучно. От всех болезней Баба Рая, как мы ее прозвали, рекомендовала но-шпу и баралгин. Зато, нас научили бинтовать «шапочку Гиппократа» и «чепчик». И вот настала пересдача. Она сидела за столом на старом стуле, а парни — напротив и просто смотрели на нее. Она — на них. Они — на нее. И в этой напряженной тишине стул под ней вдруг предательски качнулся и с грохотом развалился, отправив Бабу Раю на пол. После пересдачи парни шутили: «Это потому, что мы все одновременно думали, чтобы она грохнулась!» Веселые были времена.

Уральский мороз

Мы уже привыкли, что зимы на Урале стали мягкими, малоснежными, и тридцатиградусный мороз — редкое явление. Но так бывает не всегда. Та зима выдалась настоящей, суровой. Я учился тогда на третьем курсе. Январь, только что закончились каникулы, и вот — внезапное, глубокое похолодание. Помню, как утром на кухне бросил взгляд на уличный термометр, и брови сами поползли вверх: минус тридцать восемь. «Ого», — мелькнуло в голове. Но школьные времена, когда можно было надеяться на отмену занятий, остались позади. Нужно было ехать. Вспомнилось, как в седьмом классе из-за морозов отменили уроки на целых два дня. Дед взял отгул и сидел со мной и Димоном. Мы тогда стояли на ушах, не зная, куда деть энергию, а дед молча наблюдал, сидя в кресле, а под конец дня лишь вздохнул, что завидует нашей неуемности. Но то было прошлое. Предстоял путь до института. Натянул теплую куртку, застегнул наглухо капюшон и вышел. Воздух был колючим и густым, а снег под ногами скрипел с необыкновенной, звенящей громкостью. В небе светила холодная луна, окутанная белым сиянием. На остановке, как обычно, затолкались в автобус. Наш 33-й маршрут тогда обслуживали раздолбанные «Икарусы» с гармошкой. Внутри стоял густой туман от дыхания замерзших людей, но автобус упрямо полз, везя каждого к своей цели: на работу, на учебу. На Артинской, перед выездом на Космонавтов, есть небольшая горочка. Именно там мы и застряли. Шины промерзли настолько, что потеряли сцепление с дорогой, а на подъеме образовался ледяной накат. Автобус безнадежно буксовал, шлифуя лед, срываясь и откатываясь назад. Водитель через динамик попросил часть людей выйти. Мы высыпали на мороз, и только тогда, облегченный, автобус сумел вползти на горку. Правда, сразу за поворотом мы снова набились в его ледяное нутро. В универе в тот день все ходили в толстых свитерах, а девчонки из общаги — даже в валенках. Но учеба шла своим чередом, невзирая на стужу за окнами, каждый день открывая что-то новое.

Магия физики и ее маги

Когда учиться в радость, знания впитываются сами собой, легко и продуктивно, как губкой впитывается вода. А если к стройным теориям добавляются наглядные опыты, то учеба и вовсе превращается в захватывающее приключение. Так было и у нас на лекциях по общей физике. Каждую тему венчала не просто сухая концовка, а настоящая магия — демонстрационный опыт. В крошечной лаборатории между двумя римскими аудиториями обитал, как мы его прозвали, маг и волшебник — Владимир Алексеевич. Каких чудес он только не показывал! Из любой области физики, к любой лекции у него был припасен свой опыт. Колбы, пружины, спиртовки, линзы и гирьки — всё это оживало в его умелых руках. Самое же ценное было в том, что в памяти, рядом с абстрактными формулами, навсегда оставались живые, зримые образы. Почему-то особенно врезались в память два эксперимента: смешение цветов, когда раскрученный диск из красного, синего и зеленого секторов вдруг сливался в молочно белый, и странная жидкость — разбавленный крахмал, которая вела себя как твердое тело и ломалась от быстрого удара, но спокойно стекала с ложки при медленном движении. Физика вызывала настоящий восторг. И даже грозные термины вроде «метастабильной микрогетерогенности» или сложные формулы с роторами и дивергенциями уже не пугали, а лишь разжигали любопытство. Но экспериментальная физика была лишь первой, магической половиной погружения. Вторая началась с приходом физики теоретической. Новый преподаватель молча вывел на доске несколько изящных формул, и у нас, студентов третьего курса, закипели мозги. А ведь это был лишь принцип наименьшего действия и понятие брахистохроны... Вот это был уже высший пилотаж, чистая поэзия мысли. Преподаватели сменяли друг друга, но всех их объединяло одно: честное и искреннее стремление не просто провести лекцию, а донести суть, сделать так, чтобы мы действительно понимали. Нам повезло? Нет. Просто — старая школа.

Факультет здравого смысла

Преподаватели и деканат на нашем факультете были людьми редкой мудрости. Мы, студенты, относились к ним с максимальным уважением, и они платили нам той же монетой. Но главное — они понимали суть процессов, происходящих в наших головах, и никогда не мешали учебе лишней суетой. Ярче всего эту мудрость иллюстрирует одно простое правило: за все годы моего обучения, сначала в институте, а потом и в аспирантуре, мы ни разу не учились между майскими праздниками. Никогда. Деканат просто вывешивал между этажами объявление: «Дни с 1 по 9 мая являются выходными». И всё. Кто хотел — уезжал домой из общаги, кто оставался — наслаждался отдыхом. Не было ни лишних вопросов, ни оправданий. Преподаватели, надо сказать, тоже не терялись. Под руководством декана, бывшего моряка-подводника с атомной субмарины, они отправлялись на сплав. Это было гениальное по своей простоте решение — дать всем немного выдохнуть в затяжном семестре. И принималось оно без оглядки на кого бы то ни было. А еще мы никогда не учились по субботам. Нам могли поставить по четыре пары в день, но суббота была священна. Правда, однажды случилось немыслимое — в расписании появилась математика в субботу. Это было крайне неудобно, ведь как раз на тот день был назначен турслет. Мы прямо так и заявили преподавателю на предыдущей паре. Та лишь ухмыльнулась в ответ: «Вообще-то, я и сама не планировала вести пары в этот день и хотела быть на турслете». На том и порешили. Зато когда мы позже узнали, что она переезжает, без раздумий предложили ей свою помощь. Сами. Таковы были наши отношения — простые и понятные. Ни о каком панибратстве речи не шло, но и никакого надрыва и формализма тоже не было. До сих пор удивляюсь, как спокойно и разумно решались все вопросы. Однажды летом стояла невыносимая жара, и мы, изнывая от духоты, спросили у нашей замдекана: «А можно ли прийти в шортах?» Она вытерла со лба пот и, смеясь, ответила: «По такой жаре можно ходить даже в купальнике. Я бы и сама не прочь облачиться во что-нибудь пляжное». Так оно и было во всём. Дружеская, продуктивная атмосфера. По-настоящему тёплые времена.

Лесной воздух

Как пахнет в лесу после дождя? Пахнет самой жизнью. Пахнет так, что кружится голова. Легкий, пьянящий аромат — смесь хвойной смолы, мокрой травы, промокшей листвы и сладковатого дыхания лесных цветов. Всё это сливается в один опьяняющий букет, который хочется вдыхать без конца, глубоко и жадно, но надышаться им невозможно. Воздух в лесу меняется круглый год. Весной он кристально прозрачен и звенит. Летом, после дождя, он загустевает, наполняясь до краёв терпкими ароматами. К осени он снова светлеет и редеет, и лишь тонкие, горьковатые нотки прелой листвы напоминают о приближающихся холодах. Зимой же воздух колется, как иголками. Он такой холодный, что пробирает до костей. Приезжаешь в заснеженный лес, и первое желание — разжечь костёр. Чиркаешь спичкой, пламя жадно лижет сухую бересту, перекидывается на хворост, и вот уже вьется первый дымок… А этот запах! Сладковатый дым березовых поленьев, разогревающий морозную свежесть — он неповторим. Говорят, обоняние отправляет сигналы прямиком в гиппокамп — ту самую часть мозга, что хранит память. Стоит вдохнуть знакомый запах костра или влажного леса, и в голове, словно слайды, мгновенно проносятся картинки: вот мы у костра в Палкино, вот на скалах Петра Гронского, вот на загадочном Чёртовом Городище… В лесу хорошо. По-настоящему. Нужно беречь его, ведь это наш самый большой и щедрый дом.

Удивительное рядом было не всегда

Сегодняшний день — эра чудес, что помещаются на ладони. Современный смартфон — это безмолвный и всемогущий титан, сплав сотен устройств в одном. Он — окно в мир цифровых коммуникаций, большая часть которых течёт по невидимым рекам интернета. Он — фотоаппарат и кинокамера, чей всевидящий глаз, усиленный искусственным разумом, ловит мгновения и творит с ними магию, замедляя само время. Он — концертный зал со стереофоническим звучанием или же личный симфонический оркестр в беспроводных наушниках. Инструмент для работы, холст для творчества, портал в сети. И мы, погружённые в это изобилие, уже не замечаем его, как не замечаем воздух, которым дышим. А тогда, на пороге первого курса, когда в руке впервые оказался телефон с кнопочками, о таком нельзя было и помыслить. Первые полгода мой путь на учёбу был неизменным: любимый 33-й автобус. В одном кармане лежал тот самый телефон, а в другом — маленькое радио с проводами наушников, тянущимися к ушам. Но потом случилась революция. Собрав все подаренные на день рождения деньги (мама, конечно же, добавила), мы совершили прыжок в будущее — купили MP3-плеер на целых 256 мегабайт. В его цифровую утробу вмещалось всего сорок песен, но для меня это было ни с чем не сравнимое сокровище. Он питался от «мизинчиковых» батареек, но у меня для этих целей был аккумулятор, который я каждую ночь, как священный ритуал, ставил в отдельное зарядное устройство. Его звучание было фантастикой. Плееры, конечно, существовали и раньше: у меня был когда-то кассетный, потом появились дисковые. Но этот малыш, размером не больше десяти сантиметров, был настоящим прорывом. Песни я с благоговением скидывал с компьютера и был абсолютно счастлив. Радио, к слову, там тоже было, но кому тогда было нужно радио? В мою жизнь подобно урагану ворвался русский рок. Первой песней стала знаковая — «Я свободен» Валерия Кипелова. А дальше посыпалось, как из рога изобилия: «Сплин», «Агата Кристи», «Наутилус Помпилиус»… Их-то я и заливал в своё цифровое сердце. Ещё год спустя в моих руках оказался первый цифровой фотоаппарат. И не просто «мыльница», а с зумом, с изменяющимся фокусным расстоянием. Самый прогрессивный одноклассник обзавёлся подобным ещё в десятом классе, но его аппарат был прост — лишь кнопка затвора. Мой же новый друг был сложнее: у него был свой собственный экран и ряд настроек, обещавших лучшую фотографию. Сейчас мы снимаем сотню кадров, чтобы оставить одиндва. Тогда же, помня наследие плёночной эпохи, где цена ошибки была высока, к каждому кадру относились как к искусству. Возможно, поэтому фотографии тех лет выглядят по-особенному, овеяны какой-то магией. Мои снимки, сделанные тогда, до сих пор украшают стены одного из кабинетов на работе. Так технологии, тихо и незаметно, вплелетались в нашу жизнь, изменяя ее навсегда. И это удивительно.

Сплав по Чусовой

Лето — это состояние души. Для кого-то оно — шелест страниц в гамаке на даче, для кого-то — запах шашлыка и жар углей. Для иных — пыль дорог дальних странствий. А для нас, после первого курса, оно стало водой уральской реки, плеском весел и песнями под гитару у костра. Наш сплав по Чусовой начинался, как и положено, с всеобщего хаоса на вокзале «под Варежкой». Гора рюкзаков, свёрнутые в тугие рулоны катамараны, гитара в чехле и два десятка голосов, перекрикивающих друг друга. Нашим бесспорным капитаном был отец троих парней из нашей компании — взрослый, с умными глазами из-под кепки и неизменными усами. Его авторитет был непоколебим. В электричке царило праздничное настроение: летели вверх карты, гитара переходила из рук в руки, а за окном мелькали сосны и дачные посёлки. На месте предстояло главное таинство — сборка плавсредств. Баллоны, продернули в «шкуры», накачали насосом до упругости, собрали деревянные рамы и туго-натуго стянули всё верёвками. Возни было много, и отчалили мы поздно, успев лишь доплыть до первой же пологой косы, чтобы встать на ночь. А наутро случилось маленькое ЧП. Часть нашей команды — те, кто получал в день отъезда дипломы, — догоняли нас на последней электричке. Их ждали двое: Настя и Колян. И когда отряд запоздавших сплавщиков причалил к нашей стоянке уже в полной темноте, выяснилось, что в суматохе они забыли в кустах стратегический запас — коробку с майонезом. Пришлось героям возвращаться за сокровищем. К счастью, майонез терпеливо ждал их в кустах у реки. Дальше пошла самая благодать. Июльское солнце ласкало кожу, вода в реке была тёплой, и мы то и дело ныряли с катамаранов, чтобы поплавать и побороться с течением. Учёба с её формулами и конспектами осталась где-то в другом, забытом мире. Жизнь вошла в ритм реки: утром — завтрак на костре и сразу же приготовление обеда в котелках. Его забирали с собой и, проплыв половину намеченного на день из пятнадцатидвадцати километров, разогревали на очередной стоянке. А после — снова в путь, под мерный плеск вёсел. График позволял устроить две «дневки» — дни полного отдыха. На одной из них мы отправились в деревню за хлебом. Пятеро нас брели по пыльной лесной дороге, как вдруг нас догнал лесовоз.

— В деревню? — крикнул водитель.

— В деревню!

— Садитесь, подвезу!

Обратно нас и вовсе подхватил самосвал. Мы мчались с ветерком, а купленный хлеб казался самым ароматным и вкусным на свете. На другой дневке мы набрели на черничную поляну. Я никогда не видел столько черники. Она стелилась сплошным синим ковром, и её можно было есть, лёжа на боку. Ягоды были крупные, сладкие. Скоро наши языки и губы приобрели густой фиолетовый оттенок, вызывавший всеобщий хохот. Чусовая раскрывала нам свои секреты. Каждый поворот — новый знаменитый камень-боец с табличкой: Омутной, Великан, Печка. У камня Чеген мы нашли в ручье-притоке воду невероятной чистоты — студёную, с лёгкой сладостью. А еще двуручную пилу, висевшую на березе. А у легендарной Печки, на сотом километре, нас, новичков, по традиции «крестили» — окатили водой из Чусовой, чтобы путь был счастливым. Я сплавлялся по этой реке много раз. Но первый раз — особенный. Память о нём остаётся такой же свежей и яркой, как та черника на языке.

Гены и КОФЕ

Физика. Физика, физика, физика… Физика! Ее в моей жизни стало много, хотя нет — не много. Много было девочкам из нашей группы, а мне всегда было достаточно. В самый раз. А потом стало мало. На третьем курсе мы — трое из нашей группы — выбрали специализацию не из области преподавания, а из области экспериментов. И вот он — первый визит в Лабораторию номер Один. Она через два года станет моим домом. Ах, какое тут всё настоящее! Уникальное. Не серийное, а сделанное своими руками. И такое знакомое по духу. Ведь я-то привычный к таким местам: у деда и в саду, и в кабинете на работе, и тем более в вагоне — было именно так. Попав туда однажды, я понял: я хочу быть тут. Я хочу, чтобы меня приняли в это общество. И не было никаких причин, чтобы Главный усомнился во мне. Чтобы не взял. Я уже проявил себя кучей плюсиков. Я уже показал, что умею, на лабах. Ведь у меня гены... Пока все изучали педагогику на задачках школьной физики, мы в лаборатории взвешивали образцы на точнейших весах, измеряли тигли, проникались самим духом науки. Главный — заведующий кафедрой общей физики и естествознания (сокращённо КОФЕ) — всё видит. Он уже верит в нас, и он не ошибается. А ещё он уважает нас — молодых мальчишек с горящими глазами. Это было начало. Начало длинного пути. Сложного пути. Пути с противоречивым концом.

Майская прогулка

Май — лучший месяц в году. Все вокруг оживает, зеленеет и поет, а солнце дарит миру свое долгожданное тепло. И именно в мае город охватывает особая традиция — Майская прогулка. Вы, наверное, знаете: по городу и его живописным окрестностям прокладывают маршруты, и… целые толпы людей выходят на эту «прогулку». Почему в кавычках? Да потому что это не просто неспешный променад. Во-первых, маршрут предстоит отыскивать по карте. Вроде бы ничего сложного, но все же. На коротких дистанциях спасает толпа — не заблудишься, а вот на длинных, где народу меньше, то и дело приходится подглядывать в заветный листок. А во-вторых, уже после десятого-пятнадцатого километра приходит понимание, что легкая прогулка медленно, но верно превращается в настоящее испытание. Вот и мы с друзьями выбрали маршрут в 42 километра. Купили карты на улице Пролетарской и… отправились в путь. «Марафон независимых» — так гордо именовалась эта дистанция. Что ж, мы и правда были независимы — в основном от самих себя. Идти большой компанией — одно удовольствие. Рядом друзья, можно болтать о чем угодно, смеяться и спорить. А если, как нам в тот день, везет с погодой, — а стояла настоящая жара, — то и вовсе замечательно. На контрольных пунктах в карту ставили заветные печати — без них как докажешь, что одолел все эти километры? Здесь же можно было глотнуть воды и слегка подкрепиться. Немного посидели? Пора дальше. К обеду солнце раскалилось, стало припекать немилосердно. Хорошо, что тропа уходит в прохладу леса. Изредка путь пролегал и вдоль железной дороги. Идти по шпалам — сущее мучение: наступать на каждую — шаг слишком мелок, перешагивать через одну — неудобно широк. Можно было пробовать балансировать на рельсе, но для этого нужна была сноровка канатоходца. Оступиться же было страшно — подвернешь ногу, и как тогда выбираться? К вечеру открытые участки кожи запылали румянцем — майское солнце сделало свое дело. На КП теперь лучше было не садиться — подниматься становилось все тяжелее, ноги начинали ныть и отказывались идти. Последние километры давались с огромным трудом. Но вот он — финиш. В обмен на исчерканную карту тебе вручают заветный значок. Десять таких — и ты ветеран Майской прогулки. Но до этого было еще далеко. А пока можно было напиться горячего чая и съесть пряник там, где в тот год располагался финиш, — на Физтехе. Самое же забавное начиналось потом: нужно было как-то добраться до дома на ногах, которые больше не хотели слушаться. Но ничего — организм в восемнадцать лет молод и полон сил. Он быстро забывает любые тяготы, оставляя в памяти лишь яркое майское солнце, смех друзей и чувство победы.