Всё началось в апреле после смерти моего дяди. Дяди Валеры. Он свёл счеты с жизнью в пятьдесят три года. И для нашей семьи это стало страшным ударом. Я, конечно, знал, что последние месяцы дядя ходил чернее тучи, буквально впал в депрессию. Но штука в том, что дядька никогда не был размазнёй. Бывший инструктор ДОСААФ, заядлый рыбак, мужик с железным характером. Никакой душевной хлипкости за ним отродясь не водилось.
Причина была явно связана с чем то очень страшным. И очень личным. В семье у него всегда всё было гладко: с тетей Любой они жили душа в душу, долгов не копили, да и на заводе его уважали, никто подсидеть не пытался. Мой отец, его младший брат, был очень близок с дядей Валерой, но даже он ни разу не обмолвился, что у того такого стряслось.
Но странно было другое. Вся наша родня постарше — родители, тётки, старшие братья — словно бы точно знали, из-за чего дядя Валера решил покончить с собой. Они молчали в тряпочку, но стоило кому-то за столом завести разговор о дядькином поступке, как в воздухе сразу повисала тишина. Тему тут же торопливо переводили на погоду или рассаду. Даже на поминках тему смерти дяди Валеры, никто из родичей ни разу не пытался поднять. Словно все знали какой-то постыдный, грязный секрет, но признаться в нём было выше их сил.
Детей у дяди Валеры не было, и мы с отцом и дедом вызвались помочь тете Любе разобрать его вещи в гараже и на чердаке. Кое-что нужно было выбросить, что-то — раздать.
Я копался в старом фанерном сундуке, надеясь отыскать какие-нибудь полезные инструменты, как вдруг наткнулся на жестяную коробку из-под индийского чая. Внутри лежали ленты. Знаете, такие простенькие, из красного атласа, какие раньше вешали на демонстрациях. На них на тяжелых латунных значках было выбито: «Организатор лотереи. Родина ждёт, 1986».
Странная находка. Насколько я знал, дядя Валера к лотереям почти никакого отношения не имел, разве что раз в месяц покупал на сдачу билет «Спортлото».
Под лентами лежал конверт. Старый, плотный, советский конверт без марки, пожелтевший от времени так, будто его макнули в никотин. Внутри — сложенный вчетверо лист бумаги. Буквы сильно расплылись, но я сумел разобрать, что это официальная благодарность дяде Валере за «образцовое выполнение гражданского долга».
Я без задней мысли показал находку тете Любе. Ну, думал, расскажет какую-нибудь забавную историю из советского прошлого, как они там в дефицитные годы дефицит разыгрывали.
Вот только её реакция меня напугала. Тетя Люба побелела, вырвала ленты у меня из рук, швырнула их в топившуюся печь-буржуйку и холодным голосом отчеканила:
— Ты ничего не видел. Забудь.
Когда я вечером спросил об этом отца, тот вдруг рассвирепел. Таким я видел его впервые в жизни. Он заорал, чтобы я раз и навсегда закрыл эту тему и не смел поганить дом глупыми расспросами. А дед, сидевший тут же с газетой, молча подошёл и отвесил мне тяжелый подзатыльник.
— Совсем ума лишился? — просипел дед. — Тебе жить надоело? Ты хоть понимаешь, через какой ад мы тогда всё прошли?
С этого подзатыльника и началось мое расследование. Я зацепился за фразу «Родина ждет, 1986».
Судя по тем крохам информации, что мне удалось выскрести, это было какое-то колоссальное, всесоюзное мероприятие, прошедшее 13 марта 1986 года. В нем участвовала вся страна. Но в чём заключалась его суть? Зачем нужна была эта «мобилизация»?
В официальных архивах — пусто. Ни газетных статей, ни упоминаний в мемуарах партийных деятелей, ни строчки в учебниках истории. Полный мрак. Но самое жуткое началось, когда я стал расспрашивать посторонних людей, кому сейчас за пятьдесят. Стоило произнести слова — «Родина ждёт» — как у собеседника тут же менялся взгляд. В нем загорался дикий страх, который тут же сменялся агрессией. Они захлопывали двери, бросали телефонные трубки, слали меня к чёрту.
Если бы я тогда знал, во что ввязываюсь... Но любопытство — штука дурная. Решив, что интернет помнит всё, я залез во «ВКонтакт» и написал пост в местный паблик нашего городка. Выложил фотографи уцелевшего конверта с печатью и спросил: «Ребят, разбирал вещи покойного дяди, нашёл вот это. Что за событие такое было в марте 86-го? Кто-нибудь помнит?».
В тот момент я думал, пост так и повиснет без ответа или наберёт, в лучшем случае, пару ленивых комментов от местных краеведов. Пошёл пить чай, прибрался на кухне, а когда через пару часов заглянул в телефон, у меня чуть глаза на лоб не полезли.
Под постом было больше трехсот комментариев. И писали их не боты. Это были реальные люди, наши местные пенсионеры и предпенсионеры. С аватарок на меня смотрели уставшие лица женщин на фоне дачных теплиц, суровые мужики в рыбацком камуфляже. Но то, что они писали, напоминало бред сумасшедшего:
«Я помню, как мы с батей третью яму у леса копали, чтоб к сроку успеть. Земля ещё мерзлая была, аж ломы ломались…»
«Мама нас с сестрой в погребе закрыла. Сказала, сидеть тихо и уши зажимать, пока гул не стихнет. До утра там просидели. Чуть до смерти не замёрзли».
«Каждый отдал, что должен был отдать. Родина просила — мы сделали. Три тысячи душ на всю область. Зато живем теперь».
«Помню, председатель колхоза перед клубом списки читал. Голос у него так трясся, будто его самого на расстрел вели. Обнял меня тогда крепко и говорит: Живи, дочка, за всех нас — живи».
Буквально каждую минуту появлялись новые комментарии. Обрывки фраз, бессвязные, пропитанные ужасом от страшных воспоминаний. Словно люди долго-долго несли на себе эту ношу, и теперь их прорвало на откровения.
Я попытался сделать скриншоты записей, но телефон вдруг завис, а когда перезагрузился, пришло системное уведомление от администрации соцсети. Мой пост был удален за «распространение шокирующего контента». Аккаунт заблокировали на неделю.
На следующий день я пошел в районную библиотеку. Старушка-библиотекарша долго выслушивала мои расспросы, а потом как-то странно, боком, ушла в хранилище.
Я остался один у компьютера с доступом к оцифрованным архивам местной прессы за 1986 год. Полтора часа я перелопачивал номера «Орловской правды» и «Ленинского пути». Все стандартно: надои, съезды, подготовка к весеннему севу... И вдруг в одном из номеров за 11 марта я наткнулся на крошечную заметку на последней полосе. Речь шла о визите в область крупного партийного чиновника из Москвы. Цель визита была сформулирована максимально расплывчато: «Координация действий местных органов власти в рамках Всесоюзного гражданского долга». И призыв к гражданам: «Проявить сознательность и стойкость духа в этот решающий для страны час».
Пока я читал, у меня между лопаток, неприятно щекоча спину, скользил холодный пот. А когда я поднял голову, то увидел, что библиотекарша стоит у стеллажа в паре метров от меня. Она смотрела прямо на экран, и выражение лица у неё было такое, словно она видела перед собой смертника. Стоило мне повернуться, как она тут же опустила глаза и засеменила к своему столу, судорожно записывая что-то в блокнот.
На обратном пути меня прижали.
Я ехал по объездной дороге мимо заброшенных колхозных полей, когда в зеркале заднего вида увидел наглухо затонированную черную «Волгу». Она прижалась вплотную, буквально притираясь к моему бамперу. Когда машина обогнала меня, то резко подрезала, заставив съехать на обочину, я понял — нарвался на непростых ребят.
Из машины вышел мужчина в темной форме без шевронов, только на груди тускло поблескивал серебряный значок: два скрещенных меча на фоне красного флага. Точно такой же рисунок был на печатном штампе в письме дяди Валеры.
Мужчина подошел к моей двери. Под козырьком фуражки скрывалось лицо с твёрдыми чертами. Казалось, оно было высечено из гранита.
— Ваши документы, — негромко произнёс он.
Я протянул права и техпаспорт. Он забрал их и ушёл в свою машину. Прошло пять минут, потом десять, пятнадцать. Всё это время на пустынной дороге не появилось ни души. Лишь серый мартовский снег лежал на обочинах, похожий на грязную соль.
Наконец дверь «Волги» открылась. Мужчина вернулся, протянул мне документы, но не собирался отпускать. Он оперся тяжелыми руками о стекло моей двери, заглядывая внутрь.
— В армии служил, парень? — спросил он. Голос у него был ровный, без каких либо эмоций.
— Нет, по здоровью не прошёл, — соврал я, чувствуя, как бешено колотится в груди моё сердце.
— Жаль. Значит, не знаешь, что такое настоящий долг перед Родиной. Сейчас ведь как? Нацепят георгиевские ленточки на Девятое мая, напьются, поорут в караоке про патриотизм — вот и вся их любовь к стране. А спроси их, на что они готовы ради того, чтобы земля под их ногами завтра не разверзлась, — обосрутся на месте.
Он присел на корточки, так что его лицо оказалось вровень с моим.
— Те, кто действительно Родину спасал, об этом не треплются. Мужики из Афгана, из Чечни — они ведь молчат. Не хотят душу бередить перед сытыми чистоплюями, которые настоящей жизни-то не нюхали. Ты ведь не станешь расспрашивать хирурга, сколько детей у него на столе умерло? Или пожарного — как пахнет обгоревшее человеческое тело? Это называется уважением. Понимаешь меня?
— Понимаю, — прошептал я.
— Вот и умница, — он едва заметно ухмыльнулся, но глаза его оставались мёртвенноматовыми. Его правая рука как бы невзначай легла на кобуру, расстегнула хлястик и медленно погладила рукоять пистолета. — Все сделали то, что должны были сделать. Было тошно. Было страшно. Но благодаря этому ты сейчас сидишь в своей теплой машинке и дышишь чистым воздухом. Так дай старикам спокойно дожить свой век. Не вороши прошлое.
Он поднялся, легонько хлопнул ладонью по крыше моего автомобиля, оставив на металле грязный след.
— Счастливого пути. И помни: каждый день — это дар.
Через два дня после этой встречи мне пришла посылка.
Никаких почтовых извещений. Я просто вышел утром на крыльцо и наткнулся на бесформенный сверток, замотанный серым скотчем и обернутый в плотную крафтовую бумагу. На весу он казался не столько тяжелым, сколько неудобным. Чёрным фломастером на нём было криво выведено моё имя.
Я занёс его в дом, кухонным ножом вспорол скотч. На стол вывалились два конверта, обернутая в пупырчатую пленку старая VHS кассета и стопка блёклых фотографий.
Письмо было отправлено из Магадана. Ни имени отправителя, ни обратного адреса. Лист бумаги — вырванный из советской амбарной книги пожелтевший разворот. Текст был написан синими чернилами, корявым, дрожащим почерком человека, у которого либо тряслись руки, либо он был сильно болен.
«Алексей, я видел твой пост, пока его не потерли. Пишу тебе, потому что молчать больше не могу. Скоро подохну здесь, в мерзлоте, а грех этот на том свете меня живьем сожрет. „Родина ждет“ — это правда. Всё правда. Это было весной 86-го, в марте. Нас заставили. Если бы мы этого не сделали — планета бы нас уничтожила, как аграрии уничтожают саранчу. Мой брат тогда сам людей отбирал. Мы сделали это, чтобы вы, молодые, на свет появились. Молодежь сейчас умная пошла, интернеты ваши... А толку? Вы думаете, эту страну питаясь березовой корой построили? Нет, парень. Наша земля кровь любит. Каждые сто лет дань берёт. В 1785-м, в 1885-м, теперь вот в 1986-м... Мы в школах читали про шаманов да про дикарей, как они богам жертвы приносили. А сами чем лучше? До сих пор по ночам крики слышу. И тварей, что из огня лезли — чёрных, как смола, невидимых почти, только воздух вокруг них дрожал. Я шлю тебе это, чтоб ты знал: твоя чистая, сытая жизнь такой чернотой оплачена, какую и в чёрной дыре не сыскать. Береги себя. Твой аноним».
Дрожащими руками взял фотографии из посылки. Это были старые советские снимки, сделанные на «Зенит», местами пошедшие химическими пятнами. На обороте каждого синей ручкой были сделаны аккуратные подписи.
Фото 1. Уличный стенд времен СССР. На нем плакат, выполненный в стиле советского реализма: счастливая семья — рабочий, его жена-ткачиха и двое пионеров — смотрят на зрителя. Но у всех четверых указательные пальцы прижаты к губам в жесте «Тсс!». А на груди у каждого приколот значок со скрещенными мечами. Внизу подпись: «Твой вклад — тишина. Сбережем Родину вместе». На обороте подпись: «Агитплакат УСДР, Ливны, март 1986».
Фото 2. Сцена районного Дома культуры. На заднем плане — огромный портрет Ленина, задрапированный тяжелой тёмно-красной тканью. На сцене стоят люди в длинных тёмных балахонах, похожих на монашеские рясы, но из-под них видны начищенные туфли и брюки со стрелками. В центре сцены — шестеро человек (четверо мужчин и две женщины) с картонными табличками на шеях. На табличках написаны крупные цифры. На обороте подпись: «Жеребьевка. Орловский обком, 11.03.1986».
Фото 3. Огромный пустырь за городом. В центре стоит высоченный деревянный столб, обложенный горами сухих веток, шпал и старых автомобильных покрышек. К столбу приварены тяжелые цепи с кандалами. На заднем плане видны военные грузовики «Урал» и оцепление из солдат. На вершине столба закреплен странный металлический диск со сложным, вырезанным узором, от которого у меня рябило в глазах. Подпись на обороте: «Ливны. Подготовка площадки № 4. 13.03.1986».
Фото 4. Снимок сделан ночью. Качество ужасное, всё смазано. Единственный источник света — гигантский столб белого пламени, поднимающийся до самого неба. Вокруг этого огня видны длинные, неестественно вытянутые силуэты. Они не были похожи на людей. Они были похожи на тени, которые обрели плоть. Подпись: «Принятие дани. Тайга».
У меня перехватило дыхание. Я достал видеокассету. Чтобы посмотреть её, пришлось тащиться в гараж и искать дедовский видеомагнитофон «ВМ-12». Я подключил его к телевизору, вставил кассету. Экран замигал серой рябью, раздался тяжелый гул ленты.
На экране появился Михаил Горбачев.
Он сидел в своем кабинете, видимо в Кремле. Но это был не тот бодрый реформатор, каким его показывали в хрониках. Он выглядел так, словно давно не спал. Лицо серое, осунувшееся, под глазами чёрные мешки, знаменитое пятно на лысине казалось багровым, почти воспаленным. Он смотрел прямо в камеру безразличным взглядом.
— Дорогие товарищи, — заговорил он. Голос его был тихим, слегка надтреснутым. — Сегодня я обращаюсь к вам в час тяжелейших испытаний для нашей социалистической Родины. Завтрашний день потребует от каждого советского человека невиданного мужества, стойкости и верности своему долгу. Наша земля, наша великая держава столкнулась с угрозой, которая древнее, чем сама наша история. Я знаю, что во многих из вас сейчас поселился страх и непонимание. Мы с Раисой Максимовной разделяем вашу горесть. Если бы у нас был другой путь — мы бы не колеблясь пошли по нему. Но наши предки веками знали: великие блага требуют великих жертв. Завтра три миллиона наших сограждан шагнут в вечность. Они станут щитом, который убережёт наши города, наши семьи, наших детей от того, что спит под нашей землей. Я прошу вас проявить патриотизм и твёрдую дисциплину и оказывать полное содействие сотрудникам специальных служб. Помните: завтрашнее солнце взойдет над спасённой страной. Спасибо вам. И пусть каждый день будет для вас даром.
Камера медленно отъехала назад, экран заполнил советский флаг, развевающегося над бескрайним полем красных маков. Зазвучал гимн Советского Союза — но в какой-то странной, замедленной, похожей на заупокойную литургию аранжировке. Внизу экрана ползла белая строка: «Каждый день — это дар. Сбережем Родину вместе».
Спустя короткое время кассета с щелчком выскочила из недр магнитофона. А меня била крупная дрожь.
Я не успел прийти в себя, как зазвонил мобильный. Это была мама. Она кричала в трубку, захлебываясь слезами, умоляя меня немедленно приехать. На заднем плане я слышал озлобленный голос отца, который с кем-то яростно ругался.
Я не раздумывая рванул к родителям.
Они сидели в зале. Мать плакала, забившись в угол дивана, вокруг неё валялись мокрые салфетки. Отец сидел в кресле, уставившись в пол. Его кулаки были с силой сжаты. Так, на моей памяти, они выглядели только однажды — когда мне было десять лет и умерла моя бабушка.
— Мам, пап, что случилось? — выпалил с порога я. — Снова кто-то умер?
— Нет, Алеша... все живы, — мама попыталась улыбнуться, но губы её не слушались. — Нам просто... надо поговорить.
— О чём? — я уже знал ответ, но надеялся, что ошибаюсь.
— Нам звонили, сын, — тихо сказал отец. Он поднял на меня глаза. Они были красными, воспаленными. — Из Москвы звонили. И из местной управы. Сказали, ты никак не уймёшься. Всё ищешь что-то, в интернете копаешься. Зачем ты полез в гараж Валеры?
— Пап... это из-за той «лотереи»? Из-за 1986 года?
Мать издала короткий, лающий всхлип и закрыла лицо руками.
— Люся, выйди, пожалуйста, — негромко попросил отец. — Мы сами поговорим.
Мама поднялась и, шатаясь, ушла на второй этаж. Дверь спальни захлопнулась.
Отец тяжело вздохнул, провел ладонью по лицу.
— Значит, ты нашёл ленты Валеры. Да, он был организатором. Наш Валерка... Он сильный был, видный мужик. Его все уважали. Поэтому его и назначили. Понимаешь, Алёша, время было такое. Нас не спрашивали.
— Папа, я ничего не понимаю! — закричал я, чувствуя, как теряю рассудок. — Что значит «не спрашивали»? Что это за человеческие жертвы? В Советском Союзе? В двадцатом веке? Вы что, с ума все посходили?!
Отец посмотрел на меня с тоской.
— Ты думаешь, мы хотели этого? — тихо спросил он. — Твой дед воевал, он кровь видел. Но даже он тогда плакал, как ребёнок. В 84-м начались толчки. По всей стране. Сама земля загудела так, что посуда в сервантах билась. В Сибири целые деревни под землю за одну ночь ушли — просто исчезли. Ученые руками разводили, а старики сразу поняли: «Проснулось». То, что под нами живёт. Оно голодное. Раз в сто лет оно просыпается и собирает жатву. Либо мы отдадим малую часть, либо оно сожрёт всех.
— И вы... отдали? — от слов отца мой голос сорвался на шепот.
— Отдали, — кивнул отец. — Жеребьевка была честной. Валера ходил по домам со списками, как переписчик. Все старались сохранять спокойствие. Мы ведь выросли, в армию пошли как положенно, думали — ну, долг так долг. Из нашего района было двадцать два человека. Мы их всех знали. Соседи наши, коллеги... Даже полуторагодовалый сынишка Смирновых попал в список. Его мать сама принесла. Ей успокоительного вкололи столько, что она не понимала ничего, улыбалась только...
Отец судорожно сглотнул, из его глаза покатилась крупная слеза, затерявшись в седой щетине.
— Все происходило на территории старого кирпичного завода. Ночью. Март, а холодно было — жуть, земля каменная. Мы сложили огромный костер. Метров десять в высоту. Тех, кого выбрали, привезли на грузовиках. Их всех предварительно опоили фенобарбиталом, они сонные были, еле шевелились. Мы думали, так им легче будет... Мы хватали их и кидали в огонь. Я сам дрова подбрасывал. И чувствовал, что замерзаю. Небо над нами было даже не чёрным, а какого-то жуткого, фиолетового цвета. И искры летели вверх, в этот фиолетовый морок. А из огня... Господи, Алеша, из огня раздавался гул. Не крики заживо горящих людей, а утробный, сытый гул. И тени... они прыгали прямо сквозь пламя. Чёрные, склизкие твари.
Тут отец не выдержал. Опустил голову на колени и зарыдал — страшно, взахлеб, с кашлем и хрипом. Я никогда не видел, чтобы мой отец так плакал.
— Ванька из соседнего дома нёс на руках старушку, бабу Веру, — сквозь рыдания шептал отец. — А она всё крестилась и молитву читала... А один парень, молодой совсем, очнулся в огне, попытался вылезти... Я его обухом топора назад толкнул... Господи, я сам его туда толкнул!
Я стоял посреди комнаты, и мне казалось, что стены вокруг меня плавятся и стекают серой грязью. Мой отец — добрый, мягкий человек, который птиц зимой подкармливал — признавался в том, что сжигал людей заживо. И вся страна... вся страна молча участвовала в этом.
Отец поднялся, шатаясь, вышел из комнаты и спустя минуту вернулся. В руках у него был пожелтевший конверт. Точно такой же, как у дяди Валеры. На нём стоял штамп со скрещенными мечами.
— Вот, — отец протянул его мне. — Получил через три дня после того кошмара. Из обкома прислали.
«Уважаемые товарищи Ковалевы! Выражаем вам глубокую благодарность за проявленное мужество и верность долгу в ходе Всесоюзной мобилизации „Родина ждет, 1986“. Ваш личный вклад обеспечил успешное завершение мероприятия. Благодаря вашей стойкости, будущие поколения советских людей смогут жить, трудиться и созидать под мирным небом. Помните: ваш подвиг не будет забыт. С уважением, Секретарь Обкома КПСС».
— Это же бред... — прошептал я. — Этого не может быть. Это какой-то массовый психоз.
— Я тоже хотел бы, чтобы это был психоз, — тихо произнес отец.
Вдруг в коридоре резко зазвонил домашний телефон. Отец вздрогнул, подошёл к трубке.
— Да... Да, он здесь. Я понял. Конечно. Все сделаем.
Он повесил трубку и повернулся ко мне. Лицо его мгновенно стало белым, как мел.
— Тебе пора домой, Алёша.
— Папа, я никуда не уйду, пока...
— Уходи! — вдруг закричал отец, хватая меня за плечи. Он сжал меня в объятиях так сильно, будто прощался со мной навсегда. На мою шею капали его горячие слезы. — Пожалуйста, сынок, уезжай. И замолчи. Ради всего святого, замолчи.
Я не стал спорить. Тот ужас, который я услышал от собственных родителей, тот страх который видел в них, задушил во мне все вопросы. Я вышел из их дома, сел в машину и ничего не соображая, на автопилоте двинулся к себе.
Я не заметил фар машины, которая плелась за мной от самого родительского дома. Не заметил, как из темноты двора бесшумно скользнули две тени, когда я подходил к двери дома.
Я успел только вставить ключ в замок, как сзади на меня навалилась тяжелая темнота. Короткий, сокрушительный удар по затылку — и мир вокруг меня погас.
Я пришел в себя от резкой боли в носу. По лицу текло что-то теплое и липкое. Вокруг стоял запах сырости, плесени и ржавого железа.
Двое дюжих мужиков в камуфляже без опознавательных знаков грубо тащили меня под мышки по длинному, серому бетонному коридору. Мои ноги безжизненно волочились по полу. Время от времени один из них коротко бил меня по щеке, чтобы я не отключался.
Меня швырнули на железный стул в комнате с бетонными стенами. Напротив за металлическим столом сидел человек. На нём была строгая военная форма старого образца, но без погон. На груди поблескивал серебряный значок — скрещенные мечи на фоне флага.
Он посмотрел на меня с легкой, почти отеческой усмешкой.
— Ну надо же, какой любопытный у нас Алешенька, — негромко произнёс он. — Обычно мы таких, как ты, в зародыше душим. Но ты шустрый оказался, в интернете успел нагадить. Благо, сейчас технологии позволяют всякие глупости плодить со скоростью света.
— Кто вы? Где я? — прохрипел я, сплевывая кровь на бетонный пол.
— Неважно, парень. Называй нас... Управлением специальных ресурсов. Мы те, кто следит, чтобы эта страна продолжала существовать. Ты ведь любишь свою Родину, Алеша?
Он подался вперед, сцепив пальцы в замок.
— Россия — великая страна. Но величие требует платы. Ты думаешь, наши предки просто так курганы насыпали? Думаешь, почему на Руси всегда было столько монастырей и отшельников? Они молились? Нет, они замаливали то, что мы отдавали земле. До нас это делали кочевники. До них — те, чьих имен даже ветер не помнит. Наша земля стоит на древних костях. Каждые сто лет мы приносим дань.
— И вы... просто убиваете людей?
— Мы сохраняем баланс, — жестко отрезал он. — В 1986 году мы отдали три миллиона. И получили сто лет покоя. Ну, почти сто лет. Иногда приходится доплачивать по мелочи. В девяносто девятом подкинули, в две тысячи первом... Перед выборами иногда приходится проводить «санацию». Земля волнуется, понимаешь?
— Но почему никто не знает об этом?! — закричал я. — Почему все молчат?
— А как ты себе это представляешь? — мужчина усмехнулся и достал из кармана сигарету. — Написать об этом в учебниках истории? «Наша страна процветает благодаря тому, что мы раз в век сжигаем пару миллионов своих граждан в жертву подземным тварям»? Как после этого люди будут смотреть друг другу в глаза? Как матери будут растить своих детей? Начнется массовый психоз. Собственно, он и так идёт. Думаешь, откуда у нас такая тяга к пьянству? Откуда волна самоубийств среди пятидесятилетних? Это те, кто помнит 86-й. Они не могут с этим жить. Но молчат. Потому что знают: если заговорить, даже шёпотом — вернётся голод. И тогда сгорит всё.
Он затушил сигарету прямо о металлический стол.
— Мы тебя не убьём, Алеша. Ты нам живым нужен. Будешь жить, работать, как миленький. Но если мы увидим хоть один пост в сети, хоть один намёк, хоть одно слово, сказанное шёпотом за кухонным столом... Твои родители станут первыми добровольцами на следующую «мобилизацию». Она уже скоро, кстати. В 2030-м. Но для твоей семьи мы можем устроить внеочередной тур. Мы договорились?
Он наклонился ко мне так близко, что я почувствовал запах табака и мятной жвачки. Его маленькие, темные глаза буравили меня, пытаясь, буквально, просверлить насквозь.
— Мы договорились, Алексей?
— Да... — прошептал я. — Да, мы договорились.
Он нажал кнопку селектора на стене:
— Выводите его. Он всё понял.
Меня вытащили на воздух. Было раннее весеннее утро. Небо на востоке едва заметно розовело, пробиваясь сквозь серые тучи. К моему удивлению, меня выкинули на заднем дворе нашего городского отдела полиции.
Рядом со своей старенькой «Тойотой» стояли мои родители. Они выглядели постаревшими лет на десять. Мама бросилась ко мне, обняла, зашептала что-то бессвязное, утирая слёзы с моего лица. Отец молча подошёл к людям в камуфляже, протянул им руку, что-то униженно, заискивающе забормотал, заглядывая в глаза. Это было страшное, жалкое зрелище. Мой сильный, гордый отец скулил, как побитый пёс, вымаливая прощение за глупость своего сына.
Мы ехали домой молча. Я лежал на заднем сиденье, меня била крупная дрожь. В окно я видел, как солнце медленно поднимается над горизонтом, окрашивая верхушки деревьев в багровый, почти кровавый цвет. Весенний лес, тихий, умытый утренней росой. Мне показалось, что вокруг пахнет талым снегом и просыпающейся землей.
И вдруг мне стало так спокойно. Я посмотрел на эту невероятную, щемящую сердце русскую красоту и подумал: «Господи, как же здесь красиво. Если ради того, чтобы солнце продолжало вставать над нашими лесами, нужно кого-то сжечь... я бы, наверное, тоже это сделал».
Я зашёл в свой дом. Машина родителей зашуршала шинами по гравийке, потихоньку отдаляясь.
Внутри царил порядок. Никаких следов обыска. Видеокассета, фотографии, письма — всё исчезло, будто этого никогда и не было.
Я обессиленно, не раздеваясь, повалился на диван. Голова раскалывалась, затылок ныл после удара. На журнальном столике перед диваном сиротливо лежал маленький квадратный листок бумаги.
На нём аккуратным, почти каллиграфическим почерком было выведено:
«Каждый день — это дар, Алёша. Родина ждёт тебя».
P.S Все события в рассказе являются художественным вымыслом.
