0 просмотренных постов скрыто
В наших стенах кто-то есть. Пожалуйста, помогите (часть 1 из 2)
Отчаянное письмо пришло примерно неделю назад, когда я сидел в хранилище и занимался исследованиями.
Я едва его не пропустил. Все внимание поглотила нечитаемая антикварная книга, которую я недавно заполучил в коллекцию. Погружаясь в работу, я буквально выпадаю из реальности. Однако моя собака Мидж была рядом, и стоило телефону завибрировать, как она принялась настойчиво тыкаться в него носом, заставив меня оторваться от страниц. Я скользнул взглядом по экрану, а там уже висело письмо с выделенной жирным темой:
В НАШИХ СТЕНАХ КТО-ТО ЕСТЬ. ПОЖАЛУЙСТА, ПОМОГИТЕ.
Учитывая мою репутацию в определенных узких кругах интернета, подобные послания – не редкость. Обычно пишут другие коллекционеры или люди, мечтающие сбыть с рук какую-нибудь сверхъестественную чертовщину. Но изредка из этой темноты раздается настоящий, полный отчаяния крик о помощи. Открыв письмо, я принялся изучать детали, чтобы взвесить: розыгрыш это или все всерьез. Порой единственное, на что можно опереться – это интуиция. Дочитав до конца, я уже принял решение.
Следующим же утром я сидел в машине, Мидж устроилась на пассажирском сиденье, а наш курс лежал на Чарлстон, Западная Виргиния.
***
Сэмми-не-его-настоящее-имя и Макс-точно-не-его-настоящее-имя (конфиденциальность, все дела) жили на окраине города. Стоило мне припарковать машину, как Мидж зарычала, уставившись единственным молочно-белым глазом на полуразрушенный многоквартирный дом. Мои наниматели были студентами, так что экономия на жилье меня не удивила, хотя дом выглядел так, словно мог рухнуть от легкого дуновения ветра.
Мы вышли из машины, а солнце тем временем уже клонилось к закату. Лифт не работал, поэтому нам с Мидж пришлось тащиться на четвертый этаж, волоча на плече тяжелый рюкзак. Поднимаясь, я разглядывал стены. Краска шелушилась, сырые углы покрылись плесенью, но ничего из ряда вон выходящего. Пока что.
На стук в дверь ответил Макс. Под его глазами залегли темные круги, а само тело казалось обмякшим и изнуренным. Он долго и пристально разглядывал меня.
– Ты опоздал, – бесстрастно обронил парень.
– И тебе привет, – отозвался я. – По дороге собрал все пробки.
– Ты ведь не тот, кому звонил Сэмми, верно? – Макс продолжал мерить меня взглядом. – Э. Си.?
– Он самый. И вообще-то это было электронное письмо.
Скепсис так и читался на его лице:
– Просто ты не особо похож на профессионала. Не вижу ни пушек, ни оборудования. Разве ты не должен быть каким-то экспертом?
– Признаться, я скорее любитель. Но двое нищих студентов вроде вас не потянут услуги серьезных парней, даже если бы смогли их отыскать. – Вежливо, но твердо я протиснулся мимо него в прихожую вместе с Мидж, поскольку пустая болтовня уже успела надоесть. Меня интересовал исключительно редкий экземпляр, который якобы здесь затаился. – Впрочем, кое-что в рюкзаке у меня найдется.
Квартирка состояла из двух спален, крошечной гостиной, кухни размером со спичечную коробку и ванной, которую давно пора было под потолок залить хлоркой. Сэмми спал на диване. Стоило Максу толкнуть его, как он подскочил, словно пробудившись от кошмара.
– Ох! Господи, вы приехали. Простите, – прохрипел парень, протирая заспанные глаза. – Э-э, привет. Извините еще раз, я не хотел засыпать. Просто по ночам больше не получается поспать. С тех пор как все началось.
– Две недели назад, верно? – Я уселся в продавленное кресло напротив него. Мидж замерла у ноги, озираясь по сторонам с прижатыми ушами.
Сэмми кивнул:
– Все началось ни с того ни с сего. И повторяется каждую ночь.
Макс замер у кухонного окна, уставившись в небо остекленевшим взглядом.
– Скоро начнется. Как только достаточно стемнеет.
Я улыбнулся:
– Понимаю. Кстати, рад знакомству. Рад, что вы позвали меня взглянуть на эту штуку своими глазами.
Макс резко обернулся:
– И избавиться от нее?
– Ну да, да, и избавиться, – поспешно добавил я, махнув рукой. Фраза «избавиться» оставляла богатый простор для трактовки, но я не планировал решать судьбу экземпляра, пока не узнаю о нем больше. Выудив блокнот из заднего кармана, я пробежался глазами по заметкам из письма. – Значит, Сэмми, ты упоминал пугающие звуки, странные видения…
– Это не видения, все взаправду, – отрезал Макс.
– Я предпочитаю самостоятельно в этом убедиться. – Я снова бегло осмотрел комнату. Потолочный вентилятор вращался с низким гулом. В углу будто промелькнула тень, но с тем же успехом это могла быть обычная игра света. – У вас двоих случались какие-то резкие перемены в жизни перед началом этих феноменов? Любые странности?
– Буквально ничего. – Сэмми покачал головой. Лампа над нами замигала. Макс промолчал.
– Как давно вы снимаете эту квартиру?
– Около двух лет, – ответил Сэмми и внезапно замер. Лампочка снова мигнула. Где-то в глубине квартиры отозвался тихий скрип. – Твою мать. Оно здесь.
Мидж прижалась плотнее к моей ноге, а Макс тем временем отпрянул от окна. Скрестив руки и опустив голову, он молча подсел к Сэмми на диван. Не спеша спрятал блокнот, под новый скрип из коридора – на этот раз громче.
– Что… – начал было я, но Макс яростно зашипел, требуя тишины.
– Не привлекай его внимания, – торопливо прошептал он.
Скрип приближался, лампа заходилась в безумном стробоскопическом танце. Наконец свет погас окончательно. Комнату окутал полумрак, разбавляемый лишь оранжевым свечением уличных фонарей из окон. Мидж прижала уши и беззвучно оскалила зубы. Я положил руку ей на спину, пытаясь успокоить, но собаку била крупная дрожь.
Звук раздался уже на стыке коридора и гостиной, совсем рядом с нами. Сэмми сидел на диване окаменев, уставившись в темноту дикими от ужаса глазами. Макс даже не смотрел туда: он уткнулся лицом в колени и заткнул уши руками.
Я всматривался в сумрак, выжидая. Снова скрип. Вздох, похожий на предсмертный хрип. Фигура шевельнулась за диваном, и тут я его увидел.
Оно двигалось медленно. Если судить по очертаниям, проступающим из стены, это был мужчина, высокий и тощий. Белая штукатурка стены облепляла его силуэт, шаг за шагом мучительно влачащийся вдоль стены за диваном. Рот существа был открыт – просто беззубая впадина в месте, где стена словно втягивала его в себя. Мне едва удалось различить контуры закрытых глаз. Руки его тянулись по стене, будто он прорубал себе путь вперед, с трудом волоча тело по периметру комнаты. Время от времени существо издавало низкий, утробный стон.
Некоторое время я просто наблюдал. За последние годы мне довелось повидать всякого, и я уже мнил себя человеком, которого ни одна чертовщина не проймет. Но эта тварь пугала на каком-то первобытном уровне. Словно передо мной застряло нечто между жизнью и смертью – искаженная оболочка, цепляющаяся за бытие без единой капли души. Я замер точно так же, как и остальные, со скрытым ужасом наблюдая за тем, как фигура подбирается все ближе к моему углу.
Соберись, соберись, вспомни, зачем ты здесь…
Я стиснул зубы и подавил подступившую к горлу тошнотворную панику. Не спеша расстегнул рюкзак и запустил внутрь руку. Сэмми бросил на меня взгляд, едва заметно и отчаянно качнув головой. Я его проигнорировал. Выудив тепловизор, я навел его на стену. Там, где замер силуэт, там где скрипела штукатурка, облепившая его ребра, при каждом хриплом вздохе, там царила абсолютная стужа. Синяя пустота. Следом в ход пошел дозиметр, и снова ничего. Существа будто не существовало, и все же оно находилось прямо здесь – осязаемое, пугающе реальное.
Оставалось проверить последнее.
Я заставил себя подняться. Глаза Сэмми, казалось, округлились еще сильнее, а Мидж жалобно заскулила. Сделав неверный шаг к фигуре, я протянул руку. Существо словно почуяло меня: замедлило свой вялый путь и повернуло голову в мою сторону. Стена прогнулась вокруг пустых глазниц. Его ладонь уперлась в поверхность – сперва слегка, затем сильнее. Ожидалось, что перегородка треснет и разлетится в щепки, однако она каким-то образом растянулась, обтянув кисть существа так, что я во всех тошнотворных подробностях разглядел узловатые суставы и костяшки его тощих пальцев.
Мидж снова заскулила. Макс так и не поднимал головы от колен, а Сэмми на диване судорожно хватал ртом воздух. Я заставил себя сосредоточиться на фигуре. Выпуклости на месте глаз уставились на меня, а безликий рот беззвучно шевелил губами, выговаривая непонятные слова. Переведя дух, я перехватил его ладонь.
В точке соприкосновения реальность будто перекосило. Мою руку обожгло могильным холодом. Ладонь существа оказалась податливой, почти неосязаемой, она принимала форму моей руки. Почудилось, будто она вот-вот растечется слизью и впитается в поры, срастется со мной намертво. Навалилось ощущение, словно меня затянуло в вакуум или черную дыру. Давящая, удушающая пустота. Я забыл, как дышать.
Наконец низкие стоны существа обрели внятный смысл.
– Дверь открыта, – прохрипело оно, и хватка его ослабла. – Но ты не тот.
Разбираться в причинах времени не осталось: в ту же секунду Мидж с яростным лаем бросилась на меня, отталкивая прочь от фигуры. Оказавшись на полу, я увидел, как собака развернулась и принялась рычать на существо, щелкая зубами. Тварь медленно убрала руку, втянула ее обратно, пока стена снова не стала гладкой и ровной.
Потолочный светильник мигнул и зажегся. Некоторое время в комнате стояла тишина.
Сэмми наконец судорожно выдохнул и посмотрел на меня:
– Теперь-то вы видите? Мы не сумасшедшие, все взаправду.
Макс поднялся с дивана – бледный, опустошенный. Лицо его не выражало ничего, но дрожь в руках, когда он доставал бутылку виски из шкафа, выдавала с головой.
– Ты должен что-то сделать, – тихо произнес он, избегая моего взгляда. – Я так жить больше не могу.
***
В ту ночь фигура больше не появлялась. Я использовал время, чтобы продолжить расследование. Разумеется, я задал парням все стандартные вопросы. Спросил, не пробовали ли они вскрыть тонкие стены, и они показали мне дыры, пробитые молотком. Заглянув внутрь, я обнаружил лишь гипсокартон да деревянные брусья.
С собой у меня было несколько книг, и я принялся сопоставлять их с заметками по делу. Толку вышло мало. Ни в одном источнике не упоминалось ничего похожего на человека в стенах. Странно, но мысли то и дело возвращались к книге, которую я оставил дома. К той, что лежала в хранилище.
Девочка проползла сквозь дверь, которая не была дверью.
Дверь открыта, но ты не тот.
– Есть успехи? – около семи утра в гостиную заглянул Сэмми. Он всю ночь неприкаянно бродил туда-сюда, карауля мою работу. Думаю, за эту ночь он не сомкнул глаз ни на минуту. Максу же чудом удалось уползти в кровать и вырубиться после нескольких приличных стаканов виски.
– Зашел в тупик, – признался я. – Но мы только начали. К тому же времени у нас полно, если подумать. Фигура делает одно и то же каждую ночь. Агрессии она не проявляла и навредить вам не пыталась, верно?
– Не совсем так. – Сэмми неловко переступил с ноги на ногу. – От нее исходит… такое бешенное отчаяние. Нет, отчаяние – не то слово… Скорее, нужда. Да, нужда. Будто ей что-то позарез нужно из этого места, дикая, жуткая нужда, и она не уйдет, пока не получит свое. Не знаю. Меня от этого колотит.
Вздохнув, я запустил пятерню в волосы.
– И вы уверены, что в этой квартире никто не умирал?
– Это первое, что я проверил. У этого места нет дурного прошлого, по крайней мере, я никаких следов не нашел. – Сэмми потер глаза. – Пусто. Я думал, вы что-то знаете. Вы же эксперт?
– Я знаю лишь то, что концы с концами не сходятся. – Я поднялся на ноги. Мидж зевнула и поднялась следом, пока я мерил комнату шагами. – Осмотрю двор. Может, дело в самой земле.
Я вышел на улицу, ведя собаку на поводке. Каждый скрип лестницы заставлял вздрагивать: первобытный мозг был уверен, что человек из стены вот-вот явится снова. Небо хмурилось серостью, листва пожухла. Я обошел здание по периметру с металлоискателем, стареньким детектором ЭМП и даже счетчиком Гейгера. Часами я кружил вокруг дома. Единственным намеком на зацепку среди этой монотонности стало черное стекло.
Ничего особенного – просто несколько осколков у подножия дерева. Тип стекла мне был незнаком, да и необычного в нем ничего не проглядывало.
Но стоило Мидж взглянуть на него, как она зарычала.
– Что? Что там такое? – я переводил взгляд с ее оскаленной морды на осколки, пытаясь понять, что она видит такого, чего не вижу я. Натянув резиновую перчатку, я подобрал находку. На обратной стороне наслоился какой-то налет – липкая пленка, усыпанная крошечными черными кристаллами.
– Конфета? Или какой-то напиток? – пробормотал я под нос, разглядывая стекло. Я бы прошел мимо, но собака сверлила осколки таким взглядом, словно видела в их отражении самого дьявола. Я убрал находку в пластиковый пакет и направился обратно к подъезду.
Если не считать этого стекла, все вокруг выглядело совершенно обыденно. И это никак не вязалось с происходящим. Подозрение зудело в мозгу с самого момента появления фигуры. Точнее, с тех пор, как я поговорил с парнями.
Оставался последний рубеж – пойти на прямую конфронтацию.
– Уделите мне минутку, парни? – крикнул я, переступая порог.
Сэмми подскочил на диване в гостиной, а Макс с угрюмым видом вышел из спальни.
– Нашли что-нибудь? – спросил Сэмми, уставившись на меня округлившимися, полными надежды глазами.
– Возможно. Но сначала вопрос. – Я развел руками. – Кто из вас лжет?
~
Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта
Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)
Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.
Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.
Показать полностью
Страшно
Страшно ведь писать про что-то личное и значимое.
Страшно быть замеченной.
Страшно делать, что тебе нравится.
Страшно быть неудобной и тем самым отвергнутой.
Очень много "страшно" в жизни, получается.
Но тут же страшно никогда не начать и не узнать что там дальше.
Страшно не сказать, что важно и не получить поддержку.
Страшно всю жизнь жить в тени безмолвия и стыда.
Это ведь тоже страшно.
Каждый раз мы делаем выбор какому страху сегодня отдать предпочтение.
Я сегодня выбираю бояться отсутствия меня в моей жизни, поэтому вот вам еще один пост 😉
Показать полностью
1
Страх и депрессия из-за войны
Всем привет. Недавно у нас стали объявлять ракетную и беспилотную опасность и включать сирены. Причем это слишком часто стало происходить. У меня постоянный страх, что в мой дом залетит и убьет меня. Из-за этого чуть ли не депрессия, ничего не хочу делать. Из дома больше не выйду никогда, буду жить и спать теперь на кухне, там окон нет. Меня просто уже зло берёт, если раньше у нас этого всего не было и мне было как-то все равно, то сейчас из-за всего этого у меня уже страх. Всего боюсь. Так все надоело уже, жить в постоянном страхе и ожиданиях. Я ненавижу тех, кто все это затеял. Просто захотелось высказаться, накипело просто
Сейчас соберусь. Собрался...Не, ну его нафиг
Авторский Рассказ: «ФЕРМА ДЛЯ ДУШ»
📨 Telegram «Ночного Перекрёстка» — место, где истории продолжаются даже после финальных титров.
📺 YouTube-канал Чтобы полностью погрузиться в историю, прослушайте её в аудиоформате с атмосферной озвучкой, музыкой и спецэффектами.
Обложка ролика
Часть 1: Деревня без страха
Кирилл:
Вы когда-нибудь видели, как умирают люди? Обычно это страх, суета, писк медицинских приборов и отчаянная борьба за каждый глоток воздуха. Но в деревне Полынино все было иначе. Я приехал туда в середине октября, когда тайга вокруг уже стояла черной и голой, а по утрам лужи затягивало хрупким ледком. Полынино считалось местом особенным, чуть ли не святым. Сюда со всей области съезжались доживать свой век старики. И у всех них была одна странная черта — они абсолютно, до дрожи не боялись смерти. Они ждали ее с какой-то блаженной, пугающей улыбкой.
Центром этой общины был мой родной дед — Илья Петрович. В девяностых он работал инженером, но после тяжелейшего инфаркта его сердце остановилось почти на семь минут. Он выжил, уехал в эту глушь и написал небольшую автобиографическую книгу «Свет за порогом». Дед описывал рай. Настоящий, сияющий, полный безграничной любви и ангельских голосов. Книга разошлась огромными тиражами среди верующих, и дед стал кем-то вроде местного пророка. Старики в Полынино умирали легко, засыпая с улыбкой на устах, уверенные, что дед указал им истинный путь в чертоги вечного блаженства.
Я приехал помочь деду по хозяйству — в свои семьдесят пять он стал сдавать. Помню, как меня встретила районная дорога: автобус высадил меня у ржавой остановки, где кто-то когда-то прикрутил выцветшую табличку. Дальше пришлось идти пешком. С обеих сторон дороги тянулись почерневшие огороды, пустые дворы и заколоченные дома, но кое-где в окнах горел мягкий желтый свет, и мне почему-то казалось, что за этими стеклами люди не живут, а ждут.
У сельского магазина на лавке сидела старая женщина в платке. Она смотрела на меня так долго, будто пыталась вспомнить не лицо, а саму мою судьбу. Потом тихо сказала:
— К деду приехал? Не пугайся, если ночью услышишь, как он разговаривает.
Я усмехнулся. Подумал, что в глуши люди любят пугать приезжих загадками и суевериями. Но старуха Разлжить перекрестилась и добавила:
— Тут к смерти по-разному готовятся. Не все выдерживают.
Вечером того же дня я сидел с дедом на веранде. Пахло сушёными яблоками, старыми книгами и дымом из печки. Дед устроился в кресле-качалке, укрыв ноги старым пледом, и смотрел на закат так, будто наблюдал не за небом, а за собственным будущим.
— Ты, Кирюха, в городе совсем отвык от тишины, — сказал он. — Все бегаете, суетитесь, за жизнь цепляетесь, будто она золотая. А жизнь — это только прихожая. Вот там, за чертой, и есть настоящий дом. Свет там такой, сынок… ласковый. Омывает тебя, и все земные обиды, все боли сразу отпускает. Херувимы встречают, за руки берут, ведут во врата. Скоро и мне туда. Я готов.
Кирилл:
Я слушал его спокойный, убаюкивающий голос и верил. Ну как не верить человеку, который сам там побывал? Дед выглядел умиротворенным. Но за ужином я заметил странность: старики в Полынино почти не смотрели друг на друга, будто заранее знали, что все важное уже сказано. Они ели медленно, молча, и всякий раз, когда кто-нибудь подносил ложку ко рту, на лице у него появлялось выражение не сытости, а какого-то ожидания.
В ту же ночь я впервые услышал, что в деревне не принято запирать калитки. Двери здесь закрывали только на крючок. «Чтобы не задерживать дорогу», — сказал дед, когда я спросил почему.
Часов в три ночи я проснулся от странного звука. Дед не спал. Он сидел на кровати и молился. Но это не были обычные христианские молитвы. Он судорожно, взахлеб шептал:
Помилуйте... Помилуйте... Я все исполняю. Все стадо причесано. Никто не брыкается. Все идут смирно. Помилуйте...
Его голос дрожал так, словно к его горлу приставили штык.
Часть 2: Первый знак
Кирилл:
На следующий день дед повел меня на кладбищенский холм за деревней. Я думал, он хочет показать могилы родственников, но на самом деле это оказалось что-то вроде местной традиции: старики приходили туда заранее, еще живыми, садились на лавочки между крестами и подолгу молчали. Кто-то читал молитвы, кто-то просто смотрел на снеговую линию горизонта. И все до одного улыбались. От этого зрелища становилось холодно сильнее, чем от ветра.
У одной из могил стояла тонкая, сгорбленная старуха. На руках у нее были вязаные варежки, хотя день был еще не совсем зимний. Она вдруг повернулась ко мне и спросила:
— Ты тоже его видел?
— Кого?
— Свет. Как же, все его видят.
Я не успел ответить, а она уже шагнула вперед и резко приложила ладонь к моей груди, будто проверяла, бьется ли сердце. Потом сказала почти ласково:
— У тебя еще есть время бояться. Береги его.
После этого она развернулась и пошла к дороге, мелко переставляя ноги, как будто была не человеком, а заводной куклой.
Во дворе у деда я заметил еще одну странность. В сарае, под рогожей, стояли десятки стеклянных банок. В них лежали не соленья и не варенье, а аккуратно подписанные бумажки с именами. Некоторые были свежими, другие пожелтевшими, почти рассыпавшимися в пальцах. Дед, поймав мой взгляд, сказал только:
— Старые записи. Люди любят, когда их помнят.
Я кивнул, но вечером, когда он ушел в баню, одну из банок я все-таки открыл. Внутри лежал клочок бумаги с именем женщины из соседнего дома и датой, которая совпадала с днем ее похорон. На обороте было написано всего одно слово: «подготовлена».
Я не стал ничего говорить. В деревне уже наступала та особая тишина, когда даже собаки лают как-то вполголоса.
Часть 3: Колодец
Кирилл:
На следующий день случилась беда. Дед попросил меня почистить старый колодец на заднем дворе — вода стала отдавать гнилью. Я спустился вниз по веревочной лестнице, на глубину метров пяти. Внизу было темно, сыро и дико холодно. Я начал выгребать со дна ил и мусор, как вдруг наткнулся на странный металлический предмет, глубоко ушедший в грязь.
Хотел поддеть его лопатой, но из-под земли с шипением вырвался пузырь тяжелого, удушливого газа. Обычный болотный метан, скопившийся в замкнутом пространстве.
Я даже пикнуть не успел. Легкие обожгло, в глазах мгновенно полыхнули фиолетовые искры, пальцы разжались, и я рухнул лицом прямо в ледяную жижу на дне.
Как мне потом сказали врачи, дед сверху услышал хрип, чудом сумел позвать соседа, и вдвоем они вытащили мое безжизненное тело лебедкой. Мое сердце не билось ровно три минуты, пока сосед — бывший военфельдшер — яростно ломал мне ребра, делая непрямой массаж.
Для деда и всей деревни эти три минуты были просто несчастным случаем.
Но для меня... для меня они стали точкой невозврата. Потому что за эти три минуты я увидел «свет» моего деда.
Часть 4: Великая стрижка
Кирилл:
Все началось именно так, как писал дед в своей проклятой книге. Сначала была вспышка. Ослепительный, невероятно чистый свет, который окутал мое сознание. Меня пронзило чувство такого абсолютного, безграничного счастья, что я едва не заплакал от восторга. Вся моя земная жизнь, страхи, амбиции — все показалось ничтожным. Свет тянул меня вверх, сквозь огромные, полупрозрачные геометрические арки, которые дед в своей книге назвал небесными вратами.
Я думал, что сейчас встречу ангелов.
И я их встретил.
Когда свет немного рассеялся, я понял, что нахожусь в пространстве, где нет верха и низа. Это была бесконечная, уходящая в пустоту серая плоскость. И вокруг меня стояли существа. Они были огромными, похожими на колоссы из полупрозрачного темного стекла, внутри которых пульсировали холодные, синие молнии. От них не исходило ни капли любви. Только ледяное, безразличное, математическое превосходство.
Один из этих колоссов приблизился. Я не услышал голоса, но мой разум прошила чудовищная, сокрушительная волна чистой информации. Это был не рай. Наша Вселенная, Земля, человечество — все это было лишь гигантской, автоматизированной фермой. Души людей не были венцом творения. Мы были урожаем. Наш разум, наши эмоции, усложняющиеся в процессе земных страданий — это просто качественный энергетический ресурс. Субстанция, необходимая им для поддержания их высшего плана бытия.
Меня не собирались обнимать. Меня грубо, словно скотину на скотобойне, зажали в невидимые энергетические тиски. Я ощутил, как от моей бестелесной оболочки начали буквально отрывать куски сознания, сбривать мои воспоминания, мысли, индивидуальность. Это была не физическая боль — это были ментальные муки такого масштаба, по сравнению с которыми сожжение заживо показалось бы легким укусом комара. Они очищали душу от лишнего, превращая ее в однородное, послушное топливо для вечного рабства.
Я увидел еще одно: длинный конвейер, уходящий в туман. По нему бесконечной чередой двигались тусклые человеческие силуэты. У каждого в груди горел маленький белый огонек — то ли память, то ли личность, то ли остаток воли. Колоссы проходили вдоль этого конвейера и аккуратно, почти бережно, срезали с людей этот огонек, как овец стригут перед зимой. И мне вдруг стало ясно, почему дед назвал это «легкой стрижкой».
Существо в моем разуме:
Рано. Плод не созрел. Возврат. Молчи о ферме. Будешь молчать — получишь легкую стрижку, когда придет срок. Станешь пастухом, как и тот, старый. Будешь кричать — мы выжжем твой разум до основания прямо сейчас.
Меня швырнуло назад. Словно выбросило из летящего самолета.
Часть 5: Взгляд пастуха
Кирилл:
Я пришел в себя на траве возле колодца. Я хрипел, выплевывал грязную воду и слизь, а грудь разрывало от дикой боли. Дед и сосед стояли надо мной, бледные, испуганные.
Сосед:
Живой! Чертяка, выкарабкался! Три минуты на том свете погостил! Илья, твой внук-то крепыш, вернулся-таки!
Дед:
(смотрит на меня, губы дрожат, но он натянуто улыбается)
Слава Богу... Слава Богу. Ну что, Кирюха? Видел, да? Видел свет? Расскажи соседу, расскажи, как там хорошо, чтобы не боялся...
Кирилл:
Я посмотрел на деда. В моих ушах все еще стоял тот ледяной космический гул, а перед глазами плыли силуэты стеклянных колоссов. Я открыл рот, но не смог произнести ни слова. Страх сковал челюсти.
Меня увезли в районную больницу, где я провел неделю. Врачи кололи мне успокоительные, списывая мое молчание и дикий взгляд на тяжелую гипоксию мозга. Они говорили, что три минуты без кислорода часто вызывают галлюцинации и панические атаки.
Я почти убедил себя в этом. Сидя в больничной палате под белым светом люминесцентных ламп, я уговаривал свой разум: «Это просто бред. Газ в колодце вызвал кошмар. Дед прав. Его книга — правда».
Но ночью мне снился один и тот же сон: я иду по длинному коридору, а по обе стороны сидят старики Полынино. Все они улыбаются, как будто уже слышат музыку, которую мне пока не дают расслышать. А в конце коридора стоит дед. Только не живой дед, а тот, какой он был в моем видении — с пустыми глазами и чужим голосом. И всякий раз он шепчет: «Не спорь с фермой. Ферма не любит споров».
Через неделю я вернулся в Полынино, чтобы забрать свои вещи и навсегда уехать в город. Я больше не мог находиться в этой тишине.
Часть 6: Сделка
Кирилл:
Дед ждал меня. Он сидел все в том же кресле-качалке, а на столе перед ним лежала стопка его книг «Свет за порогом». Было тихо. За окном догорал багровый, зловещий закат.
Я подошел к столу, глядя на обложку с изображением целующихся ангелов в лучах солнца. Внутри меня закипела глухая, яростная обида.
Кирилл:
Дед. Зачем ты это сделал? Зачем ты написал эту книгу?
Дед:
(не поворачивая головы, тихо)
О чем ты, Кирюха? Людям утешение нужно. Чтобы уходили без страха, с легким сердцем. Ты же сам теперь знаешь, как там...
Кирилл:
(я перебил его, сделав шаг вперед, мой голос сорвался на хриплый шепот)
Прекрати! Прекрати лгать! Я был там! Я был там три минуты, дед! Там нет ангелов! Там нет рая! Там серые твари и скотобойня! Они жрут нас! Они выстригают нашу память! Зачем ты врешь всей деревне?! Они же идут туда как овцы на заклание, улыбаясь!
В комнате наступила такая мертвая тишина, что было слышно, как в углу за обоями скребется мышь. Кресло-качалка медленно остановилось. Дед не вздрогнул. Он не стал спорить, не стал кричать на меня, не назвал сумасшедшим. Он медленно повернул ко мне лицо.
И вот тут мне стало по-настоящему, смертельно страшно.
Его благостная, старческая мимика полностью исчезла. На меня смотрел абсолютно чужой, холодный человек. Глаза деда казались огромными, черными, в них не было ни капли дедовской теплоты — только первобытный, животный ужас, смешанный с ледяным расчетом. Он посмотрел на меня так, словно мы были двумя заговорщиками на эшафоте.
Дед:
(голос стал низким, ровным, без единой эмоции)
Значит, разглядел-таки... Быстрый ты. А я вот в девяносто третьем не сразу понял. Только когда меня эти гиганты в тиски зажали и треть жизни из башки вырвали, как сорняк.
Кирилл:
(у меня подкосились ноги, я оперся о стол)
Так ты... ты все знаешь? И ты написал этот бред про ангелов? Ты загнал этих несчастных стариков в эту деревню? Зачем, дед?!
Дед:
(он медленно поднялся, подошел ко мне вплотную, и от него пахнуло тем самым могильным, болотным холодом из колодца)
А что мне оставалось?! А?! Ты думаешь, там можно по-другому? Когда меня возвращали, Хозяин фермы сказал мне прямо в разум: «Если они будут умирать в страхе, в панике, они брыкаются. Энергия портится, сбор усложняется. Сделай так, чтобы твой вид шел к нам послушно. Убеди их, что впереди — блаженство. Приготовь стадо к стрижке».
Кирилл:
Ты... ты стал их пастухом? Продал души своих соседей? За что, дед?!
Дед:
(он схватил меня за куртку своими костлявыми, ледяными пальцами, его лицо перекосило от безумной, жуткой ухмылки, а в глазах заплескалось чистое безумие)
За скидку, дурак! За легкую стрижку! Они обещали мне, что когда мое сердце встанет окончательно, они не будут рвать мою душу на куски! Они оставят мне мою память! Они сделают меня бригадиром на этой фабрике! Я буду погонять вас, бессловесных, очищенных от мыслей коров!
Кирилл:
Я оттолкнул его. Стопка его книг полетела на пол, страницы с шелестом рассыпались. Я бросился к двери, выскочил на веранду, тяжело дыша. На улице, в сгущающихся сумерках, стояли полынинские старики.
Человек десять. Они стояли неподвижно у забора дедовского дома, глядя на меня. И на их бледных лицах застыли те самые одинаковые, блаженные, мертвые улыбки. Они ждали своей очереди. Они верили пастуху.
И тут я услышал новый звук — тихий, почти ласковый. Кто-то за моим плечом аккуратно захлопнул входную дверь. А потом изнутри, из дома, раздалось осторожное, размеренное постукивание, будто по деревянному полу медленно шли босые, очень тяжелые ноги.
Дед:
(вышел на крыльцо за моей спиной, его голос прозвучал тихо, со зловещим торжеством)
Беги, внучок, беги в свой город. Все равно не сбежишь. Память-то они тебе оставили, потому что ты теперь тоже на крючке. Ты ведь тоже будешь молчать. Ты не расскажешь людям правду. Потому что если расскажешь — они узнают. И когда ты умрешь... тебя не просто подстригут. Тебя сожрут живьем, до последнего атома. До встречи на ферме, Кирюха. Я лично буду принимать твою смену.
📨 Telegram «Ночного Перекрёстка» — место, где истории продолжаются даже после финальных титров.
📺 YouTube-канал Чтобы полностью погрузиться в историю, прослушайте её в аудиоформате с атмосферной озвучкой, музыкой и спецэффектами.
Хотите больше авторских историй? Тогда вам сюда =)
© «Ночной Перекрёсток»
Данный рассказ является авторским произведением и был создан специально для проекта «Ночной Перекрёсток».
Любое копирование, публикация, распространение, озвучивание, переработка или использование материала полностью либо частично без разрешения правообладателя запрещены.
Все права на текст, озвучку, оформление и элементы произведения защищены.
Спасибо, что поддерживаете авторское творчество.
Показать полностью
1
