Вокруг плаката толпились ученики. Кто-то оживлённо обсуждал, кто уже записался, кто будет петь, кто — танцевать, а кто — показывать фокусы. Никита прошёл мимо, даже не взглянув. Конкурсы талантов были не для него. Его таланты лежали в области чешуекрылых и латыни, и это, прямо скажем, не тот материал, который взрывает зал.
Но на второй перемене к нему подошла Алла Викторовна, учительница биологии, и всё изменилось.
— Никита, можно тебя на минутку? — Она отвела его к подоконнику. — Я слышала твой доклад на прошлой неделе. И я подумала... почему бы тебе не выступить на конкурсе?
— Я? — Никита опешил. — Но я... я не умею петь. И танцевать. И фокусы...
— А тебе и не нужно. У тебя другое. Ты умеешь рассказывать о том, что любишь, так, что даже те, кто всю жизнь боялся слова «энтомология», слушают, открыв рот. Это редкий дар. — Она чуть наклонилась и добавила шёпотом: — И потом... мне кажется, тебе есть что показать. Кроме бабочек.
Она посмотрела на него очень внимательно. Как будто знала что-то. Никита сглотнул. В кармашке рюкзака, под партой, едва уловимо потеплел брелок. Синий, он был уверен.
— Я подумаю, — сказал он.
— Подумай. Заявки до среды.
Дома он сидел на кровати и смотрел на скейт. Тот лежал на полу, в полном размере, и светился зелёным — «интересно».
— Что мне делать, Синий? — спросил Никита. — Я могу выйти и рассказать про бабочек. Это я умею. Но этого мало. Конкурс талантов — это шоу. А я не шоумен.
Скейт мигнул красным. «Нет».
Красный. Потом — фиолетовый. Потом — синий.
Никита задумался. Фиолетовый означал загадку, тайну, что-то, что ещё не раскрыто. И вдруг он понял.
— Ты хочешь участвовать? Со мной?
— Но как? Мы же не можем просто выехать на сцену и... — он осёкся. — Или можем?
Зелёный. Скейт чуть приподнялся на колёсах, как будто разминался перед прыжком. Потом подпрыгнул — невысоко, но с каким-то изяществом, сделал в воздухе оборот и приземлился ровно.
Никита смотрел на него и чувствовал, как внутри разгорается идея. Не просто доклад. Шоу. Слайды с бабочками на проекторе. Музыка — лёгкая, электронная, как из фильмов про будущее. И скейт — скейт, который двигается по сцене в такт, меняет цвета, иллюстрирует рассказ. Энтомология плюс магия.
— Мы сделаем это, — сказал он. — Вместе.
Три дня Никита репетировал как одержимый. Ночами, когда мама засыпала, он пробирался в актовый зал через незапертое окно (ключ от зала он стащил у завхоза — не украл, а именно стащил на время, это другое). Он включал проектор, выставлял слайды и репетировал текст.
Скейт учился двигаться под музыку. Это было самое сложное. Никита нашёл трек — инструментальный, с виолончелью и электронными битами, — и скейт пытался попадать в ритм. Сначала получалось плохо. Он то опаздывал, то спешил, то замирал не там, где надо. Но с каждой ночью движения становились точнее. Подсветка меняла цвета в такт: синий — на спокойных моментах, зелёный — на познавательных, фиолетовый — на самых загадочных.
— Ты как настоящий танцор, — сказал Никита на третью ночь. — Только колёса.
Скейт мигнул синим. Ему нравилось.
За день до конкурса Никита стоял у доски в своей комнате и повторял текст. Мама заглянула:
— Ты чего не спишь? Опять уроки?
— Готовлюсь, — сказал он.
Она замерла. Потом присела на край кровати. Никита напрягся — сейчас начнётся: «Ты простудишься, ты переволнуешься, ты...»
— Я волнуюсь, — сказала она. — Но я рада. Что ты... — она запнулась, подбирая слово, — пробуешь.
Никита моргнул. Это было так неожиданно, что он не нашёлся с ответом. Мама встала, поцеловала его в макушку и вышла. А он ещё долго сидел и смотрел на закрытую дверь.
— Кажется, она начинает понимать, — сказал он скейту.
Пятница. Актовый зал гудел. Собралась вся школа — от первоклашек до выпускников. В первом ряду сидели судьи: директор, завуч и та самая Алла Викторовна.
Никита стоял за кулисами. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. В рюкзаке, в потайном кармашке, лежал скейт-брелок и грел ему спину. Синий — всё хорошо.
— Следующим выступает Никита Сомов, — объявила ведущая. — «Крылья: путешествие в мир бабочек».
Зал зашумел. Кто-то хихикнул — Никита услышал знакомый голос Степана: «О, ботаник наш выполз». Но это длилось секунду. Потом свет погас, и на сцене зажёгся проектор.
Он встал в центре, поправил очки и начал:
— Вы знаете, что бабочки — это потомки динозавров?
Зал притих. Не от восторга — от неожиданности.
— Не в прямом смысле. Но их предки появились ещё в юрском периоде, когда по земле ходили бронтозавры. И они пережили всё: астероиды, ледниковые периоды, людей. Они — живые свидетели истории.
На экране за его спиной расправила крылья огромная бабочка-парусник. Музыка — та самая, с виолончелью, — зазвучала тихо, как будто издалека.
И тут из-за кулис выехал скейт.
Зал ахнул. Скейт был в полном размере — яркий, с неоновыми разводами. Подсветка горела синим. Он катился плавно, без единого звука, и остановился у ног Никиты.
— Это мой ассистент, — сказал Никита. — Он поможет мне кое-что показать.
Скейт мигнул зелёным. По залу прокатился смех — но не обидный, а удивлённый, радостный. Кто-то захлопал.
Никита продолжил. Он рассказывал о том, как бабочки видят мир в ультрафиолете. И скейт загорался фиолетовым — цветом невидимого. Он рассказывал о миграции монархов через целый континент. И скейт катился по сцене, оставляя за собой светящийся след — подсветка мерцала, как тысячи крыльев. Он рассказывал о том, как гусеница превращается в бабочку, разрушая себя до состояния жидкости и собирая заново. И скейт замер, погас, а потом вспыхнул синим — ярким, ослепительным, как рождение.
Зал молчал. Но это была хорошая тишина. Та, в которой люди затаили дыхание.
— Когда я готовил это выступление, я думал о том, что бабочка — это не просто насекомое. Это метафора. Каждый из нас когда-то был гусеницей. И каждый может стать тем, кем хочет. Даже если сейчас кажется, что ты — просто серая мышка.
Скейт подкатился к нему. Никита встал на доску — одной ногой, потом второй. И скейт, жужжа колёсами, медленно повёз его по сцене, описывая круг. Подсветка переливалась всеми цветами: синий, зелёный, фиолетовый, снова синий. И на последнем аккорде музыки скейт подпрыгнул — вместе с Никитой, — сделал в воздухе оборот и мягко приземлился.
А потом — взрыв аплодисментов.
Никита стоял за кулисами. Руки дрожали. В ушах звенело. Он не верил, что это случилось. Что он, серая мышка, ботаник, мальчик с освобождением от физкультуры, только что сделал сальто на скейте перед всей школой.
К нему подбежала Алла Викторовна.
— Я же говорила! — Она сияла. — Ты — звезда!
Потом подошли одноклассники. Кто-то хлопал по плечу, кто-то просил «дай пять», кто-то спрашивал, где он так научился кататься. Даже Морж пробурчал: «Круто, Сомов. Не знал, что ты так можешь». Степан стоял в стороне, скрестив руки, и молчал.
Она была в своём обычном — небрежная коса, серо-зелёные глаза. Но смотрела она на Никиту иначе. Не как на того, кто упал в коридоре. А как на того, кто только что летал.
— Это было... — она покачала головой, подбирая слово. — Волшебно. Твой скейт, он что, правда...
— Он особенный, — сказал Никита. — Мой друг.
Алиса посмотрела на скейт. Тот мигнул синим. Она улыбнулась.
— Я так и подумала, — сказала она. — Друзья — они ведь разными бывают.
И в этот момент Никита понял: он больше не невидимка. Его увидели. Не потому что он стал громким или дерзким. А потому что он стал собой. Настоящим. И этот настоящий Никита, оказывается, мог летать.
Или — день, когда мама перестала бояться, а Никита перестал прятаться
В понедельник Никита проснулся знаменитым.
Нет, его не показывали по телевизору, и толпы поклонниц не дежурили у подъезда. Но когда он вошёл в школьный холл, на него смотрели. Не сквозь, как раньше. Не с усмешкой. А с интересом. Даже охранник дядя Коля, который обычно никого не замечал, кивнул: «Слышал, ты там бабочек показывал. Говорят, круто».
Никита не знал, что с этим делать. Он привык быть невидимкой. Слава — это тоже стресс, просто другого сорта.
На первой же перемене к нему подошли двое шестиклассников, которых он даже не знал по именам.
— Слушай, Сомов, а где ты так кататься научился? — спросил один. — Ну, на скейте. Ты раньше вроде не катался.
— Я... — Никита замешкался. — Это долгая история.
— Может быть, — сказал Никита и сам удивился своему ответу. Раньше он бы пробормотал «я не умею» и сбежал. Теперь он сказал «может быть». И это «может быть» звучало почти как «да».
Потом подошёл Степан. Один, без Моржа. Вид у него был непривычно потерянный.
— Сомов, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Я это... хотел спросить. Ты с биологией хорошо шаришь, да?
— У меня с ней... ну, не очень. А если я за четверть тройку получу, мне телефон отберут.
Никита вспомнил, как этот самый Степан бросал его папку с рисунками на грязный пол. Как хлопал по плечу так, что оставались синяки. Как называл ботаником.
В кармане потеплел скейт-брелок. Никита опустил руку в карман и коснулся его пальцами.
— У меня есть условие, — сказал он. Голос звучал ровно. Без дрожи.
— Без обзывательств. Вообще. Ни меня, ни других. Договорились?
Степан моргнул. Потом хмыкнул:
Никита выдохнул. В кармане брелок мигнул синим.
Это случилось вечером. Никита забыл запереть кладовку.
Он сидел в своей комнате и рисовал новую бабочку — павлиноглазку атлас, с крыльями, похожими на карту звёздного неба. Вдруг из прихожей раздался крик. Нет, не крик — ВОПЛЬ.
Он выронил карандаш. Вопль был такой силы, что казалось, стёкла задрожали. Никита выбежал в коридор.
Мама стояла у двери кладовки, прижав руки к груди, как героиня немого кино. Лицо у неё было белое, как мука, в которую она обваливала котлеты. Из кладовки на неё смотрел скейт. В полном размере. С горящей синим подсветкой.
— ЧТО. ЭТО. ТАКОЕ?! — мама произносила каждое слово отдельно, как будто разговаривала с инопланетянином. — Почему оно светится?! Откуда оно взялось?! Оно... оно моргает!
Скейт мигнул синим. Как будто говорил: «Добрый вечер!»
Мама отпрыгнула на шаг. Схватилась за вешалку.
— Никита, оно... оно живое?!
— Мам, успокойся, — Никита выставил руки вперёд. — Это скейт. Обычный скейт.
— Он не обычный! — мама ткнула пальцем в доску. — Обычные скейты не светятся! Обычные скейты не стоят в кладовке! Обычные скейты...
Тут скейт, видимо, решил, что пора представиться поближе. Он медленно, с тихим жужжанием, выкатился из кладовки и покатился к маме. Не быстро. Как кот, который подходит потереться о ноги.
Мама издала звук, похожий на чайник при закипании. Она попятилась, упёрлась спиной в стену и замерла. Скейт подкатился к её тапочкам и остановился. Подсветка загорелась синим.
— Мам, познакомься, — сказал Никита. — Это Синий. Мой друг.
— Друг? — мама перевела дыхание. — У тебя друзья теперь — скейтборды?
— Не скейтборды. А скейт. Один. Он особенный.
Скейт, словно подтверждая, качнулся на колёсах — вперёд-назад, вперёд-назад. Мама следила за ним круглыми глазами.
Скейт замер. Потом — медленно, демонстративно — загорелся красным. «Нет». Пауза. И снова синим.
— Он тебе ответил? — прошептала мама.
— Да. Красный — это нет. Он не опасен.
— Это «да». Или «всё хорошо».
Мама выдохнула. Потом ещё раз. Потом, чуть осмелев, протянула руку — и тут же отдёрнула. Скейт не двигался. Ждал.
— Откуда он у тебя? — спросила она уже спокойнее.
— Я его нашёл. У гаражей. Он сам за мной поехал.
— Да. Как собачка. Ты не поверишь, но он правда сам.
Мама опустилась на корточки. Она смотрела на скейт, как смотрят на чудо, которое не вписывается ни в одну энциклопедию. Скейт смотрел на неё. И тут — Никита чуть не рассмеялся — скейт мигнул зелёным. «Интересно».
— Наверное, — Никита улыбнулся. — Он вообще с чувством юмора.
Мама уже почти успокоилась. Она даже перестала прижиматься к стене. Но тут скейт, видимо, решил, что недостаточно произвёл впечатления. Он тихо зажужжал колёсами и поехал вокруг мамы. Медленно. Описывая круг.
— Что он делает? — мама напряглась.
Скейт сделал ещё один круг. Потом ускорился. Мама завертела головой, пытаясь уследить за ним. Скейт замигал разными цветами — синий, зелёный, фиолетовый, жёлтый, снова синий. Как новогодняя гирлянда.
— Он что, дразнится?! — мама всплеснула руками.
— Похоже на то, — Никита уже откровенно улыбался.
Скейт сделал ещё один круг — на этот раз совсем быстро, — и резко затормозил прямо перед мамиными ногами. Она взвизгнула и чуть не упала на вешалку. Скейт загорелся синим. Таким ярким, каким Никита ещё не видел.
— Он смеётся надо мной! — мама схватилась за сердце. — Никита, твой скейт смеётся надо мной!
— Ну, мам... — Никита развёл руками. — Он же предупреждал, что он особенный.
Мама глубоко вздохнула. Потом ещё раз. Потом вдруг... рассмеялась. Сначала тихо, потом громче. Она смеялась, привалившись к стене, и слёзы текли по её щекам — но это были не те слёзы, что Никита видел после родительских собраний. Это были слёзы облегчения.
— Господи, — сказала она, отсмеявшись. — В кого ты у меня такой?
— В тебя, — ответил Никита.
И это было правдой. Мама тоже была особенной. Просто её особенность выражалась в гиперопеке.
Они сидели на кухне. Мама пила чай с мятой, Никита — с бергамотом, который она купила по ошибке и который ему нравился. Скейт лежал на полу, уменьшенный до размера брелока, и тихо светился синим.
— Значит, ты на нём катаешься? — спросила мама.
Мама вздохнула. Никита ждал нотации. Но мама сказала другое:
— Знаешь... когда ты вышел на сцену в пятницу, я боялась. Думала — упадёшь, ударишься, опозоришься. А ты не упал. И я вдруг поняла... — она запнулась. — Ты справляешься. Без меня. Сам.
— Подожди, — она подняла руку. — Я должна это сказать. Я всё время боялась, что мир тебя сломает. Что ты слишком хрупкий. Что тебя обидят. Я хотела обернуть тебя ватой и спрятать. Но ты, оказывается, не хрупкий. Ты... — она посмотрела на брелок, который мигнул синим, — у тебя есть друг, который делает тебя сильнее. Даже если это скейтборд.
— Скейт, — поправил Никита. — Не скейтборд. Синий.
— Синий, — повторила мама, и на её лице мелькнула улыбка. — Можно я его поглажу?
Никита кивнул. Мама осторожно, как будто перед ней был не кусок деки, а живой ёжик, коснулась брелока. Подсветка мигнула синим. Два раза. Как сердцебиение.
— Он тёплый, — сказала мама. — Я думала, будет холодный.
— Хорошо, — мама убрала руку. — Пусть живёт. Но если он устроит в доме каток — я вызову экзорциста.
— Мам, экзорциста вызывают для изгнания демонов.
— Ну, значит, сантехника. Или электрика. Кого-нибудь, кто разбирается в светящихся скейтах.
Никита засмеялся. И мама засмеялась. И в этот момент они оба поняли, что что-то изменилось. Не в скейте. В них самих.
Суббота. Солнце висело в небе, как спелый апельсин. Листья начинали желтеть, но было ещё тепло — то самое «бабье лето», когда воздух пахнет яблоками и дымом.
Никита сидел на скамейке в парке. Рядом лежал скейт, в полном размере, и лениво светился синим. Иногда он чуть вилял передним колесом — отгонял муху или просто привлекал внимание.
Рядом сидела Алиса. Она держала на коленях блокнот и рисовала. Никита заглянул через плечо: на листе распускался цветок, похожий на розу, но с лепестками странного, серебристого оттенка.
— Не знаю пока, — ответила Алиса. — Выдуманный цветок. Или невыдуманный. Я его во сне видела.
— Спасибо. — Она помолчала. — Никит, можно спросить?
— Твой скейт... он правда волшебный? Или это какой-то крутой механизм?
Никита подумал. Можно было соврать. Можно было уйти от ответа. Но Алиса была первой, кто заступился за него. Первой, кто увидела, что махаон — красивый. Первой, кто заговорила с ним не как с пустым местом.
— Волшебный, — сказал он. — Я не знаю, как это работает. Но он понимает речь. И он мой друг.
Алиса кивнула. Не засмеялась. Не покрутила пальцем у виска. Просто кивнула.
— Я так и думала, — сказала она. — У него глаза умные.
— Ну, не глаза. Подсветка. Она смотрит.
Скейт мигнул зелёным. Алиса улыбнулась:
Они сидели и смотрели, как ветер гоняет по дорожке жёлтые листья. Где-то вдали смеялись дети. Пахло травой, нагретой за день, и чуть-чуть — бензином от дороги. Скейт лежал между ними — тёплый, синий, довольный.
— Знаешь, — сказала Алиса, — я тоже раньше чувствовала себя невидимкой. У меня в классе подруг особо нет. Девочки считают, что я странная. Потому что рисую постоянно и молчу.
— Ты не странная, — сказал Никита. — Ты просто... другая.
Она посмотрела на него. В серо-зелёных глазах плясали солнечные зайчики.
— Значит, нас теперь двое, — сказала она. — Тех, кто «другие».
— Нас трое, — поправил Никита и кивнул на скейт.
Вечером, когда Алиса ушла домой, а солнце уже коснулось крыш, Никита остался в парке один. Вернее, не один — со скейтом.
Он встал на доску. Привычным движением оттолкнулся. Скейт покатил по пустой аллее, мягко жужжа колёсами. Ветер дунул в лицо — тёплый, пахнущий осенью.
— Знаешь, Синий, — сказал Никита, — я сегодня кое-что понял.
— Быть другим — не страшно. Страшно — не быть собой.
— Раньше я хотел стать невидимым. Чтобы меня не трогали. А теперь... — он обогнул фонарный столб, и скейт послушно повторил манёвр, — теперь я хочу, чтобы меня видели. Не для славы. А чтобы показать: можно быть ботаником, тихим, странным — и всё равно быть счастливым.
Скейт вспыхнул всеми цветами сразу — синим, зелёным, фиолетовым, жёлтым. Как салют. Как праздник.
Никита засмеялся и прибавил скорость. Он катил по аллее, и впереди был долгий спуск к пруду, за которым открывалось небо — огромное, сиреневое, с первой звездой.
Он не знал, что будет завтра. Не знал, как сложится дружба с Алисой, как отреагирует школа на его новый статус, как долго скейт пробудет с ним. Но сейчас, в этот момент, он чувствовал одно: он свободен. Свободен быть собой.
И скейт — его молчаливый друг — светился синим.
Потому что всё было хорошо.
Эпилог главы: запись в дневнике
Поздно вечером Никита сидел за столом и писал в блокноте — том самом, где раньше были только зарисовки насекомых.
«Сегодня мама познакомилась с Синим. Она смеялась. Алиса сказала, что мы — «другие», и что это нормально. Я думаю, она права. Я больше не хочу быть серой мышкой. Я хочу быть тем, кто я есть. Ботаником. Скейтером. Другом. Сыном.
P.S. Синий говорит, что я стал лучше кататься. Он вообще много чего говорит. Только не словами».
Он закрыл блокнот. Погасил лампу. Скейт-брелок на тумбочке тихо светился синим — как ночник, как маяк, как обещание, что завтра будет новый день. И он будет хорошим.
Вот и вся история. Мальчик, скейт и синий свет, который теперь горит внутри.
Посыл: Твоя странность- это твоя суперсила!
