Это знание пришло к ней не сразу, а как-то постепенно. Как осень приходит - сначала один жёлтый лист, потом другой, а потом ты смотришь: всё вокруг рыжее и голое. Так и с Алисой. Сначала она просто не нравилась себе на фотографиях. Потом начала замечать, что мама, глядя на неё, иногда вздыхает: «Ты бы хоть причесалась, Ал. Волосы как солома». Потом - что мальчики в классе не дёргают её за косички, как других девчонок, а просто... не замечают. Как предмет мебели.

И Алиса сделала вывод: она - нескладная.

Высокая для своих тринадцати, но не грациозная, а как журавль на тонких ногах. Худая, но не изящная, а угловатая. Волосы длинные, русые - могли бы быть красивыми, но вечно пушатся и торчат в разные стороны. «Как солома», - эхом отзывалось в голове мамино слово. И нос. Нос был... обычный. Но Алисе он казался ужасным. И улыбка тоже - слишком широкая.

В то утро она стояла в школьном коридоре и ждала звонка. Прислонилась спиной к стене, достала телефон, открыла фронтальную камеру - просто так, по привычке. С экрана на неё глянуло лицо. Вытянутое, с тёмными кругами под глазами. Чёлка, которую она специально отрастила до бровей, закрывала пол-лица. Алиса чуть улыбнулась - и тут же отдёрнула уголки губ. Улыбка делала лицо ещё более... лошадиным. Да. Точно. Лошадиная улыбка. Она сама это придумала год назад, и с тех пор слово прилипло.

- Эй, Нестерова!

Алиса вздрогнула и выключила телефон. К ней подлетела Оля Семёнова - круглолицая, румяная, с неизменной резинкой на запястье. Оля была из тех людей, которые всегда в курсе всего.

- Ты чего тут стоишь? Там список вывесили! По проекту «Фотовыставка». Я посмотрела - ты там есть!

- В каком смысле - есть? - Алиса нахмурилась. - Я не записывалась.

- А тебя записали! - Оля явно наслаждалась эффектом. - Там всех, кто не выбрал тему, распределили по жребию. Ты теперь в паре с Шаповаловым!

- С кем?

-С Егором Шаповаловым. Ну, который с фотоаппаратом всё время ходит. Со старым. Плёночным. - Оля хихикнула. - Странный он, конечно. Но для проекта, говорят, шарит.

Алиса закрыла глаза. Фотовыставка. Проект. Снимать людей. Портреты. Её - фотографом? Это какая-то злая шутка. Она даже себя сфотографировать не может так, чтобы не удалить снимок через секунду. А тут - целый проект. Да ещё и с Шаповаловым, который выглядит так, будто живёт в прошлом веке.

- Может, отказаться? - спросила она вслух.

- Нельзя, - Оля покачала головой. -Оценка идёт в четверть. Так что, Нестерова, готовь свой «Зенит». Или что там у него.

И убежала.

Алиса осталась одна. Коридор постепенно наполнялся гулом голосов. Где-то хлопнула дверь, кто-то засмеялся. Алиса смотрела на стенд, где белел список. Её фамилия - напротив фамилии Шаповалова. Как приговор.

Весь день она ходила сама не своя. На литературе думала не о Печорине, а о том, как избежать проекта. На математике - о том, что скажет Шаповалову. На биологии - о том, что её портреты будут самыми ужасными в истории школы.

А после уроков, когда она вышла на крыльцо, её кто-то окликнул.

- Нестерова.

Она обернулась. У ступенек стоял Егор Шаповалов. В руке - старый потёртый фотоаппарат на ремешке. Одет в самую обычную куртку, волосы чуть взъерошены. Ничего особенного. Кроме глаз - светлых, внимательных.

- Ты видела список? - спросил он.

- Видела.

- Ну и? Ты как, не против?

Алиса хотела сказать: «Я против. Я категорически против. Я лучше получу двойку, чем буду фотографировать». Но вместо этого она почему-то спросила:

- А почему ты меня выбрал? Ну, в том смысле... ты мог поменяться.

Егор пожал плечами.

- Не знаю. Ты... фактурная.

- Что? - Алиса чуть не поперхнулась.- Я - кто?!

- Фактурная, - повторил он, ничуть не смутившись. - У тебя лицо интересное. Его снимать хорошо.

Алиса смотрела на него, не зная, обидеться или рассмеяться. Фактурная. Надо же. Никто никогда не называл её лицо интересным. «Лошадиная улыбка» - да. «Солома» - да. «Журавль» - да. А «фактурная» - никогда.

- Ладно, - сказала она, сама не зная зачем. - Давай попробуем. Только я фотографировать не умею.

- Научишься, - Егор кивнул и пошёл по дорожке.

Алиса осталась стоять на крыльце. Ветер трепал её длинные волосы, забирался под куртку. Она смотрела вслед Шаповалову и думала: «Фактурная. Что это вообще значит?»

Но внутри, где-то глубоко-глубоко, зашевелилось странное чувство. Не радость. Не надежда. Так, крошечный росток любопытства. Как будто она посмотрела на своё отражение в витрине - и увидела не лошадиную улыбку, а что-то... другое. Неясное. Не в фокусе.

Глава 2. Егор и «Зенит»

На следующий день Алиса проснулась с ощущением, что ей предстоит что-то неприятное. Как визит к зубному или генеральная уборка. Она даже позавтракала без аппетита - просто выпила чай и съела половинку бутерброда. Мама, заметив её состояние, спросила:

- Ал, ты чего такая хмурая? Опять из-за этой фотовыставки?

- Ага, - буркнула Алиса.

- А мне кажется, это хорошая идея. Может, тебе понравится. Ты же у меня творческая девочка.

- Мам, я не творческая. Я просто высокая и нескладная.

Мама вздохнула, но ничего не ответила. Только поправила Алисе воротник куртки, когда та выходила. И от этого простого жеста стало чуть теплее. Но ненадолго.

Егор ждал её после второго урока. Он стоял у окна в коридоре, и на груди у него, как всегда, висел видавший виды «Зенит». Алиса подошла и кивнула, стараясь выглядеть уверенно.

- Ну что, - сказал Егор без предисловий. - Готова?

- К чему?

- К первому уроку.

Алиса хотела сказать: «Я не готова. Я никогда не буду готова. Оставь меня в покое». Но вместо этого она сказала:

- Ладно. Давай. Что надо делать?

Егор вывел её на школьный двор. Солнце едва пробивалось сквозь серые ноябрьские облака, но света было достаточно. Он остановился у старой скамейки под голым клёном и снял с шеи фотоаппарат.

- Держи.

Алиса взяла «Зенит». Он оказался тяжёлым - не то что лёгкий пластиковый телефон. Металлический корпус холодил ладони. От ремешка пахло старой кожей. Алиса повертела камеру в руках, не зная, с какой стороны к ней подступиться.

- Я не умею, - сказала она.

- А я тебя и не прошу сразу шедевр снять, - Егор пожал плечами. - Для начала просто посмотри в видоискатель.

Алиса поднесла камеру к лицу. Видоискатель пах пылью и чем-то ещё - может быть, временем. Она зажмурила левый глаз и посмотрела правым. Мир в маленьком окошке стал другим: зернистым, чуть размытым по краям, как старый фильм.

- Там всё мутное, - сказала она.

- Это ты пока не в фокусе, - ответил Егор. - Покрути колёсико. Вот это, на объективе.

Алиса покрутила. Изображение дёрнулось и вдруг стало резким. Ветка клёна, на которую она навелась, проступила чётко - каждая трещинка на коре, каждый оставшийся с осени сухой листок.

- Ого, - выдохнула Алиса.

- Вот именно - «ого», - Егор чуть улыбнулся. - Это оптика. Она видит то, что ты ей покажешь. А телефон видит то, что хочет.

Алиса опустила камеру. Ей вдруг стало... интересно? Нет, это было другое слово. Любопытно. Как будто она открыла дверь в комнату, о существовании которой не подозревала.

- А почему ты вообще снимаешь на плёнку? - спросила она. - Это же неудобно. И дорого, наверное.

- Потому что на плёнке каждый кадр - как подарок, - сказал Егор. - Ты его ждёшь. Не знаешь, что получится. А когда проявляешь - это как чудо. Из ничего появляется что-то.

- Звучит как магия.

- Так и есть. - Егор посмотрел на неё серьёзно. - Фотография - это магия. Только не волшебная палочка, а свет и химия.

Алиса снова подняла камеру. Навела на скамейку. Та была старая, деревянная, с облупившейся зелёной краской. На сиденье лежал забытый кем-то кленовый лист - жёлтый, с коричневыми крапинками. Алиса покрутила колёсико, ловя фокус. Лист стал резким, а всё остальное - размытым, мягким, как сон.

- Можно снять? - спросила она шёпотом.

- Снимай.

Она нажала на кнопку. Затвор щёлкнул - негромко, но весомо. Как будто камера сказала: «Да».

Алиса опустила «Зенит» и почему-то улыбнулась. Ей вдруг захотелось немедленно посмотреть, что получилось. Но Егор покачал головой:

- Не сейчас. Плёнку надо проявить. Это долгий процесс.

- Долгий - это сколько?

- Ну... мы можем сегодня после уроков пойти ко мне. У меня в ванной лаборатория. Сама увидишь.

Алиса замерла. К мальчику домой она не ходила никогда. Это было как-то... странно. Непривычно. Но любопытство - то самое, новое, неожиданное, - перевесило.

- Ладно, - сказала она. - После уроков. Только ты обещай, что я не испорчу тебе плёнку.

- Не испортишь, - сказал Егор. - Ты вообще, по-моему, ещё не знаешь, на что способна.

И пошёл к дверям школы. Алиса осталась стоять с камерой в руках. Тяжёлой. Холодной. Настоящей.

Весь день она ловила себя на том, что смотрит на мир иначе. На перемене заметила, как свет падает на старый актовый зал - косыми полосами, в которых танцевали пылинки. На уроке биологии - как интересно устроен лист под микроскопом: те же прожилки, что и на кленовом листе, только увеличенные. На физкультуре - как смешно мальчишки бегают стометровку, размахивая руками.

«Мир - как видоискатель, - подумала она. - Что хочешь, то и видишь. Вопрос в фокусе».

А ещё она поймала себя на том, что ждёт конца уроков. Не чтобы сбежать домой и спрятаться в своей комнате, как обычно. А чтобы пойти с Егором в его таинственную ванную-лабораторию и увидеть, как из ничего появляется что-то.

И это было самое странное за весь день.

Глава 3. Охота за светом

Ванная у Егора оказалась крошечной. Даже не ванная - лаборатория. На стиральной машине стоял фотоувеличитель, похожий на странного робота с хоботом. Полки были заставлены бутылками с химикатами: проявитель, фиксаж, стоп-ванна. На верёвочке над ванной висели сохнущие снимки, прищепленные бельевыми прищепками. Окно было заклеено чёрным пакетом и старым одеялом, и от этого комната напоминала то ли подводную лодку, то ли пещеру с сокровищами. Пахло уксусом и чем-то металлическим.

- Ничего себе, - выдохнула Алиса, оглядываясь. - Ты прям тут... живёшь?

- Иногда, - Егор чуть усмехнулся. - Когда проявляю. Садись.

Он выключил обычный свет и включил красный фонарь. Комната погрузилась в багровый полумрак, и лицо Егора стало таинственным, как у алхимика.

- Смотри, - сказал он. - Сначала плёнку надо проявить. Это как... сварить суп. Только из химикатов.

Алиса наблюдала, как он ловко, отработанными движениями открывает бачок, заливает растворы, засекает время по старому будильнику. От запаха проявителя защипало в носу, и она чихнула.

- Будь здорова.

- Спасибо. А можно вопрос?

- Валяй.

- Почему ты вообще этим занимаешься? Сейчас же все снимают на телефоны. Это же проще.

Егор помолчал, помешивая плёнку в бачке.

- Понимаешь, - сказал он наконец, - когда снимаешь на телефон, ты можешь сделать сто кадров за минуту. И ни один не будет важным. А на плёнке - тридцать шесть кадров. И каждый - на вес золота. Ты думаешь перед тем, как нажать на кнопку. Ты смотришь. По-настоящему смотришь.

- И что ты видишь?

- Свет, - Егор поднял на неё глаза. - Я ищу свет. Где он падает, как ложится, что высвечивает. Свет - он как... ну, как главный герой. Без него ничего не видно.

Алиса задумалась. Она никогда не смотрела на свет как на что-то отдельное. Свет просто был. Утром - серый, в школе - резкий, люминесцентный, вечером - жёлтый, от настольной лампы. Но чтобы за ним охотиться...

- Всё, - Егор вытащил плёнку из бачка и поднёс к красной лампе. - Смотри. Это твои кадры.

Алиса подошла ближе. На мокрой плёнке, если приглядеться, угадывались серые тени. Вот скамейка. Вот кленовый лист. А вот что-то ещё - кадр, который она даже не помнила, как снимала. Кажется, просто нажала на кнопку, когда Егор что-то говорил.

- А теперь будем печатать, - Егор достал фотобумагу. - Это ещё интереснее.

Он выключил красный фонарь - теперь комната погрузилась в полную темноту, только увеличитель горел тусклой лампой. Алиса слышала, как шуршит бумага, как Егор включает таймер, как тихо жужжит трансформатор. Потом - всплеск: бумага ушла в проявитель.

И началось волшебство.

На белом листе, плавающем в ванночке, проступила тень. Ещё тень. Ещё. И вдруг - изображение. Скамейка. Лист. Всё, как она видела в видоискателе. Но теперь - на бумаге. Настоящее.

- Ой, - сказала Алиса. - Это... я сняла?

- Ты, - Егор улыбнулся. - А ты думала, кто?

- Но я же просто нажала на кнопку...

- Ты выбрала кадр. Ты навела фокус. Ты поймала свет. - Он вытащил снимок пинцетом и переложил в фиксаж. - Это твоя работа, Ал. Привыкай.

«Ал». Так её называла только мама. Но из уст Егора это прозвучало... нормально. Как будто так и надо.

Через час они напечатали четыре снимка. Четыре! И каждый был особенным. Скамейка с листом получилась тихой и немного печальной. Ветка клёна - резкой, графичной, как рисунок тушью. Дверь школы, которую Алиса сняла просто так, - таинственной, как вход в другое измерение. И размытый портрет Егора, который она сделала, сама того не заметив. Он вышел нечётким, но живым. Смеющимся.

- Оставь себе, - сказал Егор, протягивая ей снимки. - Это твои первые кадры.

Алиса взяла их. Фотобумага была ещё влажной и пахла химией. Она держала в руках что-то, что создала сама. Не переписала из учебника. Не списала у кого-то. Сама.

- Спасибо, - сказала она тихо.

- Пожалуйста, - ответил Егор. - Но это только начало. Завтра будем снимать дальше. И знаешь что...

- Что?

- Попробуй посмотреть на людей. Не бойся. Они не кусаются.

Алиса кивнула, хотя внутри всё сжалось. Снимать скамейки и листья - одно. А людей... как на них наводить камеру? Как просить: «Постойте тут, пожалуйста, я хочу вас сфотографировать»? Это было всё равно что выйти на сцену и запеть.

Вечером она разложила снимки на столе. Смотрела на них долго. Переворачивала. Нюхала - они пахли фиксажем и ещё чем-то, может быть, чудом.

- Мам, - позвала она.

Мама заглянула в комнату.

- Это ты сняла? - она взяла снимок со скамейкой. - Алиса... это же красиво.

- Ал, - поправила Алиса. - Можно просто Ал.

Мама улыбнулась.

- Красиво, Ал. Правда.

Алиса легла спать и долго смотрела в потолок. За окном горел фонарь, и его свет падал на стену - мягкий, жёлтый. Она вдруг подумала: «Свет. За ним надо охотиться». И впервые за долгое время заснула с предвкушением завтрашнего дня. А не с желанием, чтобы он поскорее кончился.

Глава 4. Люди в кадре

Утро началось с дождя.

Мелкий, противный, он барабанил по карнизу и размывал остатки первого снега в серую кашу. Алиса стояла у окна в коридоре и смотрела, как школьный двор превращается в одну большую лужу. В руках она держала «Зенит» - Егор отдал его ей на выходные, сказав: «Привыкай к весу».

Она привыкла. Камера уже не казалась чужой. Металл нагревался от ладоней, ремешок удобно обхватывал запястье. Алиса даже поймала себя на том, что иногда просто держит «Зенит» в руках без всякой цели - как талисман. Как доказательство, что она теперь немножко фотограф.

- Готова? - Егор подошёл неслышно и встал рядом.

- К чему?

- К людям. Ты же помнишь наш уговор? Сегодня снимаем не скамейки. Сегодня снимаем лица.

У Алисы внутри всё сжалось. Она помнила. Ещё в пятницу Егор сказал: «Хватит прятаться за деревьями. Настоящий фотограф должен уметь работать с людьми». И она кивнула тогда - храбро, почти уверенно. Но сейчас, когда до «часа икс» оставались считанные минуты, уверенность куда-то испарилась.

- Может, ещё потренируемся? - спросила она. - Вон, голуби ходят. Красивые.

- Голуби подождут, - Егор покачал головой. - Давай для начала кого-нибудь знакомого. Вон, Оля твоя идёт.

Оля Семёнова действительно шла по коридору - как всегда, с резинкой на запястье и с неизменной улыбкой. Увидев Алису с фотоаппаратом, она радостно замахала рукой.

- Ой, Нестерова! Ты теперь с камерой ходишь? Круто! Сними меня, а?

Алиса замерла. Оля смотрела на неё - открыто, без тени смущения. Ей не нужно было объяснять, как встать, куда повернуться. Она сама встала у окна, подперла рукой подбородок и сделала «модельное лицо» - смешное, карикатурно-серьёзное.

- Ну? - Оля захихикала. - Я готова! Снимай свою первую звезду!

Алиса поднесла камеру к лицу. Руки дрожали. Оля в видоискателе была яркой, живой, ни капли не испуганной. Алиса покрутила фокус. Нажала на кнопку.

- Всё? - Оля выдохнула и рассмеялась. - Я думала, это дольше. Ну, покажешь, что получилось?

- Это плёнка, - сказала Алиса. - Проявим - покажу.

- Загадочно! - Оля подмигнула и убежала.

Алиса опустила камеру. Сердце колотилось, но это был не страх. Скорее - возбуждение. Как после быстрого бега. Она сделала это. Сняла человека. Живого, настоящего, улыбающегося.

- Не так страшно, да? - Егор чуть улыбнулся.

- Не так, - призналась Алиса.

- Тогда давай дальше. Вон, Серёга с Димой идут. Они не откажутся.

Серёга, тот самый скейтер, и Дима, его вечный напарник, подошли не сразу. Сначала Серёга хмыкнул: «Чё, прям нас? А мы не разобьём камеру своим видом?» Но когда Алиса - чуть запинаясь, но всё же - объяснила про проект, он неожиданно согласился.

- Только сделай нас крутыми, - сказал он. - Как в журнале.

Алиса снимала их у спортзала, на фоне старой кирпичной стены. Серёга пытался делать серьёзное лицо, но Дима всё время хихикал, и в итоге они оба расхохотались. Алиса нажала на кнопку в тот самый момент, когда они пихали друг друга локтями.

- Это будет самый живой кадр, - сказал Егор, когда они отошли.

Потом Алиса сняла Лену Комарову - та, узнав про проект, сама подошла и попросила: «Меня сними, только с той стороны, где у меня чёлка красивее лежит». Алиса сняла - и с той стороны, и с другой. Лена позировала так естественно, что Алиса даже позавидовала: вот бы и ей когда-нибудь так не бояться камеры.

А потом наступил черёд Егора.

- Давай, - сказал он и сел на подоконник. - Снимай.

- Ты серьёзно?

- А что такого? Я же не кусаюсь.

Алиса поднесла камеру к лицу. Егор в видоискателе был не таким, как обычно. Без камеры на груди, без своей обычной сосредоточенности, он казался... проще. Спокойнее. Он смотрел прямо в объектив, и в его светлых глазах Алиса увидела что-то, чего не замечала раньше. Доверие?

Она нажала на кнопку.

- Готово.

- Отлично, - Егор спрыгнул с подоконника. - А теперь...

- Что?

- Теперь давай я тебя сниму.

Алиса замерла. Камера в руках вдруг стала чугунной. Она знала, что этот момент наступит. Знала - и всё равно оказалась не готова.

- Я... - начала она.

- Ал, - Егор посмотрел на неё серьёзно. - Ты сняла сегодня шестерых человек. Шестерых! И у тебя получилось. А сама до сих пор прячешься. Может, хватит?

- Я не прячусь, - сказала Алиса, хотя оба знали, что это неправда.

- Тогда дай я тебя сниму. Не для проекта. Для тебя.

Алиса смотрела на него. Сердце колотилось где-то в горле. Она представила, как наводит на неё камеру. Как смотрит в объектив. Как её лицо - её «лошадиная улыбка», её «соломенные волосы» - застывает на плёнке навсегда. И как потом Егор проявляет этот снимок и видит... что? Уродку? Нескладную журавлиху? Или - что-то другое?

- Я не могу, - сказала она тихо. - Пока не могу.

Она отдала Егору «Зенит» и быстро пошла по коридору. Он не окликнул её. Только смотрел вслед, и она чувствовала этот взгляд спиной.

Вечером Алиса сидела у себя в комнате. На столе лежали снимки - Оля, Серёга, Дима, Лена, Егор. Пять портретов. Пять разных лиц. Пять удачных кадров, которые сделала она сама. Она перебирала их, как драгоценности. Оля - смешливая, с ямочками на щеках. Серёга - нарочито серьёзный, но с искорками смеха в глазах. Лена - красивая, плавная, как актриса. Егор - спокойный, доверяющий.

И ни одного своего.

Алиса достала телефон. Открыла фронтальную камеру. С экрана на неё глянуло лицо. Высокий лоб. Длинные волосы, которые сегодня она, кажется, забыла расчесать. Нос. Улыбка - широкая, слишком широкая.

Она смотрела на себя и думала: «Почему я могу смотреть на других и видеть красоту, а на себя - нет?»

Ответа не было. Она выключила телефон, легла в кровать и закрыла глаза. За окном всё так же барабанил дождь. И где-то в этом дожде, среди капель и луж, прятался тот самый свет, за которым она училась охотиться. Но сегодня он ускользнул.

Продолжение следует....

В середине марта 2025 года 20-летний Егор Черемыслов вышел из дома и больше не вернулся. Изначально подростки оправдывали убийство Егора тем, что он якобы домогался 13-летней девочки. Доказательств не было, но 12-летний убедил друзей избить Егора. Они собрались в тёмном закутке парка, где нет камер наблюдения, и ждали жертву — у них с собой были гаечный ключ, перцовый баллончик и электрошокер.

Когда Егор появился, 12-летний брызнул ему в лицо перцовкой. Потерявшего ориентацию парня начали избивать 14-летний, 15-летний и 17-летний подростки. Затем 14-летний школьник ростом под два метра схватил Егора за шею и задушил. На теле парня не было живого места. Четверо нападавших скрылись, 12-летний в силу возраста избежал наказания.

Почти полтора года Оксана Баробина, мать убитого Егора, ждала приговор. Но когда услышала решение суда, пришла в ужас. Двоих участников нападения приговорили к 4 годам и 6 месяцам, еще одного – к 5 годам воспитательной колонии, вместо запрашиваемых прокурором 9 лет. Суд переквалифицировал обвинение: вместо части 2 статьи 105 УК РФ («Убийство группой лиц») — часть 4 статьи 111 УК РФ («Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее по неосторожности смерть»), также исключили статью о хулиганстве.

Оксана возмущена: «Они должны понести наказание. Мало того, что судья вынес такой мягкий приговор, так он еще и поменял им статью. Он убрал статью "Хулиганство" – это как? Они в общественном месте находились, там, где ходят женщины, дети, пенсионеры».

Суд также отказал в удовлетворении иска о компенсации морального вреда в размере 4 миллионов рублей — по миллиону с каждого фигуранта дела.

«Я подавала этот иск не ради денег – дело в том, что пока они его не выплатят, они не смогут рассчитывать на УДО».

На момент суда подростки провели в СИЗО полтора года, и этот срок зачтётся с коэффициентом один к полутора. Оксана опасается, что фактически они могут выйти почти сразу после начала отбывания наказания.

«Не представляю, как я смогу увидеть эти лица на улице города...», — признаётся она.

Из трёх осуждённых 14-летний (на момент убийства) признал вину — именно он, по версии следствия, лично душил Егора. Двое других — 15 и 17 лет (на момент убийства) — вину отрицали.

Адвокат и мать убитого Егора надеются добиться справедливости и ужесточить наказание. Приговор будет обжалован в апелляционном порядке в Ставропольском краевом суде.

KP.RU

Мы отказались от донатов, проект изначально задумывался как чистое отдавание, но должен признать, что полезные знакомства, которые у нас появляются, волонтеры иногда используют и для личных вопросов (например, консультация с юристом или медиком).

Знакомства завязываются и с теми, кто сам предлагает свою помощь, и с родителями, которым помогаем разобраться с травлей детей.

Пенсионеры МВД и иных силовых структур,
юристы,
адвокаты,
программисты,
дизайнеры,
педагоги,
писатели,
инженеры,
врачи,
фельдшеры,
психологи,
предприниматели,
журналисты,
десятки и потенциально даже сотни других людей, имеющих ценный профессиональный и жизненный опыт.
Спасибо всем тем, кто помогал, предлагал помощь и отвечал на наши вопросы.

Спасибо и тем, кто помогал делом (оказывал поддержку детям в своем городе, помогал с оглаской истории о ситуации в Копейске, писал обращения).

Это правильно.
Возможно, гражданское общество начинается именно с таких вещей.

И сама идея, что стихийно начал складываться такой Клуб активных людей, разделяющих ценности нашей команды волонтеров, является одним из двух наиболее ярких открытий этого года. Посчитал это достаточно важным, чтобы вынести в отдельный пост.

О втором открытии напишу в другом посте.

(Напомню, что ярким открытием первого года было осознание, что не все родители, к сожалению, готовы защищать своих детей.)

Егор пока не знал, что именно. Но чувствовал: ответ где-то рядом. Может быть, на той плёнке, которую он ещё не проявил. А может - на той, что уже проявлена, просто нужно напечатать кадр, который он вчера заметил краем глаза, когда разглядывал негативы через красный фонарь.

Там, на последнем кадре второй катушки, было что-то важное. Он почти пропустил его среди гор и палаток. Но теперь, прокручивая плёнку в памяти, он понимал: надо печатать.

В половине двенадцатого отец погасил свет в мастерской. Егор выждал полчаса и привычно, уже почти без скрипа, прокрался в ванную.

Красный фонарь включился с первого раза - теперь он работал исправно, как будто тоже признал Егора своим. Увеличитель стоял на стиральной машине, ванночки с химикатами выстроились в ряд. Всё было готово.

Егор вставил негатив в рамку. Поправил фокус. На белом листе проступило перевёрнутое изображение.

Отец. Опять молодой. Но на этот раз - не на фоне гор.

На этом снимке отец сидел на полу, в той самой комнате, где сейчас мастерская. Тогда она была другой - светлой, без груды фотоаппаратов на полках. На полу - ковёр. На ковре - крошечный Егор, завёрнутый в одеяло. И папа смотрит не в камеру. Он смотрит на сына.

Увеличительная лампа нагревала негатив. Егор стоял, замерев, и смотрел на этот взгляд. В перевёрнутом виде он казался чужим. Но Егор уже знал, что будет, когда снимок проявится.

- Ну, поехали, - прошептал он.

Выключил свет. Достал из чёрного конверта лист фотобумаги - последний в пачке. Положил. Включил лампу.

- Раз, два, три...

Он считал до пятнадцати. Ровно столько, сколько научился за эти ночи. Красный светофильтр тихо щёлкнул, когда он убрал его. Трансформатор гудел, как шмель. В ванной пахло привычным - проявителем, уксусом, чем-то родным.

Бумага ушла в проявитель.

Егор взял пинцет и начал легонько покачивать ванночку. Сначала - ничего. Белый лист, мутный от химикатов. Потом - серая тень. Ещё немного - и проступили черты.

Вот подбородок. Вот плечи. Вот одеяло, из которого торчит крошечный кулачок.

Вот глаза отца. Они смотрели на младенца так, как смотрят на чудо.

Егор замер.

Этот взгляд - он был живой. Не постановочный, не для камеры. Так смотрят, когда думают, что никто не видит. Так смотрят, когда любят так сильно, что это видно даже через сто лет, даже на чёрно-белом снимке, даже в красном свете ванной комнаты.

Следующий кадр. Мама. Она была молодая, весело улыбаясь смотрела прямо в объектив, она протягивала руки к объективу. И в глазах у неё - он сразу это понял, хотя никогда не думал о таких вещах - в глазах у неё была любовь. Настоящая, живая, ещё не остывшая.

У Егора защипало в глазах.

- Да ладно, - прошептал он себе. - Не смей.

Но слёзы уже текли. Не горькие, не злые - какие-то другие. Может, удивлённые. Может, долгожданные. Он не плакал, когда мама уехала. Не плакал, когда отец перестал улыбаться. А сейчас сидел на тазике для белья, сжимая в руке мокрый пинцет, и слёзы капали прямо в ванночку с фиксажем.

- Ты чего, Егор? - сам себя спросил шёпотом. - Ну что ты как маленький...

Но маленький он и был. Тот самый, в одеяле, на руках у папы. Тот, кого любили так сильно, что хватило света на целый снимок.

Он переложил фотографию в воду. Промыл. Вытащил. Прикрепил прищепкой к верёвочке, которую натянул над ванной неделю назад. Снимки медленно сохли, и с последнего капала вода - кап, кап, кап, - как будто фотография тоже плакала.

Егор сидел и смотрел на них.

Теперь он знал. Не просто догадывался - знал. Его отец не всегда был Динозавром. Он был человеком, который умел улыбаться. Который любил горы, маму, сына. Который проявлял плёнки ночами и ждал, когда проступит изображение.

И этот человек никуда не делся. Он просто... спрятался. Как коробка в кладовке. Как фотоувеличитель на антресолях. Как улыбка, которую Егор не видел уже год.

- Почему ты перестал? - прошептал Егор, глядя на снимок. - Почему ты больше так не смотришь?

Тишина. Красный свет. Капли воды.

Где-то за стеной скрипнула кровать. Егор вздрогнул, быстро выключил фонарь и замер в темноте. Но шагов не было. Отец спал.

А Егор ещё долго сидел в темноте, прижимая к груди влажный снимок, и думал о том, что завтра, может быть, он решится. Может быть, покажет. Может быть, спросит.

А может, ещё нет. Потому что страшно.

Но одна мысль грела сильнее красной лампы: папа смотрел на меня так. Значит, может посмотреть ещё раз.

Глава 6. Следы

Егор не знал, что отец не спал.

Точнее, не знал до той самой ночи. А ночь эта наступила после того, как он напечатал главный снимок. Егор ходил с фотографией под футболкой — в прямом смысле. Положил снимок в прозрачный файлик, а файлик прижимал к груди, потому что больше некуда было спрятать. И потому что не мог с ним расстаться.

Двойка по математике наконец выплыла наружу. Учительница позвонила отцу. Егор ждал разноса, но отец просто положил трубку, помолчал и сказал:

- Исправишь.

И всё. Ни крика, ни нотации. Только этот странный долгий взгляд, от которого Егору становилось не по себе.

Накануне решающей ночи случилась неприятность. Егор торопился, убирал химикаты и капнул фиксажем на кухонный стол. Капля была маленькая, но запах — резкий, уксусный. Он быстро затёр её тряпкой, но осадочек остался. В прямом и переносном смысле.

А потом, когда он полез в холодильник за соком, то оставил на белой дверце красный отпечаток пальца. Проявитель. Егор смотрел на этот отпечаток, как на приговор, подписанный красным по белому.

- Ну всё, - прошептал он. - Спалился.

Он хотел стереть, но услышал шаги отца и быстро юркнул в свою комнату. Сердце колотилось, как после стометровки. Лежал в темноте, смотрел в потолок и ждал, что сейчас отец войдёт и спросит: «Что это за красные пальцы у тебя? Почему от тебя пахнет лабораторией? Что ты прячешь?»

Но никто не вошёл.

Ночь наступила, как обычно. Отец погасил свет в одиннадцать. Егор выждал свои обычные полчаса. И привычно, босиком, прокрался в ванную.

Красный фонарь включился. Увеличитель загудел. Негатив лёг в рамку. Егор готовил новый снимок - маму, которая тянет руки к объективу. Ему хотелось напечатать её для себя. Может, даже повесить над столом. А может - показать отцу. Когда-нибудь. Если решится.

Он так увлёкся, что не услышал шагов.

Не услышал, как скрипнула половица в коридоре. Не услышал, как рука легла на дверную ручку. Не услышал, как дверь - он забыл запереть! - медленно открылась.

Красный свет упал на фигуру в проёме.

Егор вскрикнул. Пинцет выпал из рук, звякнул о кафель. Лист фотобумаги, ещё не проявленный, слетел со стиральной машины и упал в ванночку с проявителем - вниз эмульсией, вверх белой стороной. Всё пропало.

В дверях стоял отец.

В старой футболке. Взъерошенный. С глазами, которые в красном свете казались совсем чёрными. Он молчал. Егор тоже молчал. Они замерли друг напротив друга, как два персонажа на засвеченном снимке - оба видны, но никто не решается проявиться первым.

- Пап, я... - начал Егор. - Я просто... Я не трогал твоё, я только...

Отец поднял руку. Егор осёкся.

Тяжёлая пауза. Где-то капала вода. Где-то гудел трансформатор.

Отец перевёл взгляд на верёвочку над ванной. Там сохли снимки. Четыре, пять, шесть - Егор не считал. Но среди них был тот самый. Где папа смотрит на младенца. Отец увидел его. Замер. Долго смотрел.

- Откуда? - спросил он глухо.

- В кладовке. Коробка, - Егор говорил быстро, сбиваясь. - Там было написано «Проявить, когда будет готов». Я полез за дневником, случайно нашёл. И фонарь, и плёнки, и твой старый Зенит. Я хотел только попробовать...

- «Проявить, когда будет готов», - повторил отец. Не как вопрос. Как эхо.

Он вдруг опустился на край ванной. Сел. Провёл ладонью по лицу - жестом, которого Егор никогда у него не видел. Как будто смахивал пыль. Или слёзы. В красном свете не разберёшь.

- Я написал это, когда тебе был год, - сказал он тихо. - Хотел проявить, когда ты вырастешь. Хотел тебе показать. А потом... закрутилось. Мама уехала, работы стало много, и я… я забыл. На одиннадцать лет забыл.

Он замолчал. Егор стоял, боясь пошевелиться.

- А ты проявил, - отец поднял глаза на сына. - Сам.

- Не всё получилось, - Егор потупился. - Первая плёнка засветилась. Испортилась. Я думал, там история, там... Я всё испортил.

Отец вдруг встал. Подошёл к увеличителю. Взглянул на негатив, который всё ещё торчал в рамке. Потом наклонился, поднял с пола пинцет, вытащил из ванночки испорченный лист бумаги.

- Покажи в какой коробочке лежала пленка.

- Ты не испортил, - сказал он.

- Но плёнка...

- Та плёнка была новая. Чистая. - Отец чуть улыбнулся, впервые за долгое время. - Я купил её, но так и не отснял. Нечего было снимать. Или... думал, что нечего.

Егор моргнул.

- То есть... там ничего не было?

- Ничего. Только твоя попытка.

Они посмотрели друг на друга. И Егор вдруг фыркнул. А за ним - отец. Они стояли в ванной, в красном свете, среди химикатов и мокрых снимков, и смеялись - тихо, неловко, но по-настоящему.

- Я думал, всё пропало, - выдавил Егор сквозь смех.

- А оказалось - чистый лист, - ответил отец. И добавил уже серьёзно: - Как ты.

Он помолчал. Потом положил руку Егору на плечо - впервые за долгое время.

- Покажешь, что напечатал?

И Егор показал.

Они сидели в ванной до трех ночи. Отец перебирал снимки, и каждое его «помню» было как маленький подарок. «Помню эту палатку, она в первый же день порвалась». «Помню, как твоя мама уронила фотоаппарат в ручей». «Помню, как ты схватил меня за палец и не отпускал».

А потом отец вдруг встал, подошёл к увеличителю, поправил рамку и сказал то, от чего у Егора замерло сердце:

- Контрастнее надо. И выдержку на полсекунды меньше. Давай покажу.

Глава 7. Первый кадр

Егор проснулся в одиннадцать.

Солнце било в окно так, будто наступило не утро, а полдень посреди лета, хотя на календаре был ноябрь. Он сел на кровати, потянулся и вдруг замер: вчерашняя ночь. Ванная. Красный свет. Отец в дверях.

- Пап?

Тишина. Но из кухни тянуло чем-то вкусным - не подгоревшей кашей, как обычно, а яичницей с помидорами. Егор натянул футболку и босиком пошёл на запах.

Отец стоял у плиты и мешал лопаткой что-то на сковородке. Увидел Егора, кивнул:

- Садись. Завтрак почти готов.

И всё. Никаких «поговорим», никаких «ты понимаешь, что...». Просто яичница.

Егор сел, не зная, куда деть руки. Вчера было легко - ночью, при красном свете, среди своих снимков. А сейчас, при солнечном свете, он чувствовал себя странно голым. Будто проявили не плёнку, а его самого.

- Ты долго спал, - сказал отец, ставя тарелку на стол. - Я уж думал, ты в ванной ночуешь. Постоянную прописку там оформил.

Егор фыркнул:

- Я не...

- Да шучу. Ешь.

Смех. Шутка от Динозавра. Земля разверзлась, и из неё вылетели динозавры. Егор уставился в тарелку, пряча улыбку.

- Пап, а можно вопрос?

- Валяй.

- Почему ты перестал снимать?

Отец помолчал. Положил вилку. Посмотрел в окно.

- Сложно сказать. Когда мама уехала... я будто выключил что-то внутри. Не специально. Просто стало не до того. А потом привык без этого. Без гор, без плёнки, без... - Он запнулся. - Без себя.

Егор не знал, что ответить. Да и не нужно было. Они сидели и ели яичницу, и тишина больше не была ледяной. Она была нормальной. Как старая фотография, которую только что проявили и теперь сушат на верёвочке.

- Я хочу тебе кое-что показать, - вдруг сказал отец.

После завтрака он вытащил из мастерской старую коробку. Не ту, из кладовки, а другую - плоскую, перевязанную бечёвкой. Открыл. Внутри лежали снимки. Настоящие, старые, с белыми уголками и выцветшими датами на обороте.

- Вот это - мой первый фотоаппарат, «Смена». Мне тогда было тринадцать. Как тебе сейчас, почти. - Он протянул снимок: на нём был мальчишка с фотоаппаратом, ужасно серьёзный, в смешных очках.

- Ого, - воскликнул Егор. - Очки-то какие!

- Модные были, - отец хмыкнул. - Не тебе судить, ты с двойкой по математике.

Егор расхохотался. Отец улыбнулся - той самой улыбкой, которую Егор видел на старых снимках. Может, чуть менее широкой, но - настоящей.

- Так, - сказал отец, поднимаясь. - Собирайся. Поедем.

- Куда?

- На рынок. За твоим первым фотоаппаратом.

Блошиный рынок в субботу гудел, как улей. Пахло старыми книгами, горячими пирожками и металлом. Отец шёл уверенно, лавируя между лотками, здороваясь с продавцами. Некоторые узнавали его:

- О, Шаповалов! Живой! А мы думали, ты фотоаппараты только чинишь, а сам не снимаешь.

- Теперь снимаю, - коротко отвечал отец, и Егор чувствовал, как внутри разливается тепло.

Фотоаппаратов было много. Целый ряд лотков, заваленных «Зенитами», «ФЭДами», «Сменами», объективами, вспышками. Глаза разбегались. Егор вертел в руках то один, то другой, не зная, что выбрать.

- Вот этот посмотри, - отец кивнул на небольшой «Зенит-ЕТ». - Похож на мой, но полегче. И объектив хороший.

Егор поднял фотоаппарат. Тяжёлый, но приятно. Потёртый, но чистый. Пахнет металлом и чуть-чуть - старой кожей. Он поднёс его к глазу, посмотрел в видоискатель.

В кадре был отец. Он стоял, засунув руки в карманы, и ждал. Просто ждал. И смотрел на Егора - тем самым взглядом, который Егор впервые увидел на проявленном снимке. Спокойным, тёплым, внимательным.

- Я беру этот, - сказал Егор.

Продавец, старый фотограф Вениамин Ильич, протянул катушку плёнки в подарок:

- Держи, юное дарование. Первая - бесплатно. Только не засвети.

- Не засвечу, - пообещал Егор. - Я практиковался.

Отец и Вениамин Ильич переглянулись и рассмеялись.

Дома Егор сразу зарядил плёнку. Отец стоял рядом, подсказывал, но не лез. Только один раз поправил пальцы:

- Вот так, мягче. Плёнка не любит, когда её дёргают. Как и люди.

- Философ, - буркнул Егор, но улыбнулся.

- Ага, - согласился отец. - Динозавр философствующий. Редкий вид.

Егор замер. Медленно обернулся.

- Ты... слышал?

- Сын, у нас стены картонные. И ты не очень тихий, когда сам с собой разговариваешь.

Егор покраснел. Отец хлопнул его по плечу.

- Не дрейфь. Динозавр - это не обидно. Динозавры, между прочим, выживали миллионы лет. И потом, - он кивнул на фотоаппарат в руках сына, - некоторые динозавры знают толк в аналоговой технике.

Вечером Егор сделал свой первый кадр.

Он долго думал, что снять. Ходил по квартире, смотрел в видоискатель. Пыльный вентилятор? Старую коробку? Нет. Хотелось чего-то настоящего.

И тут отец вышел из мастерской, вытирая руки тряпкой. Встал у окна, за которым догорал ноябрьский закат. Лицо - уставшее, но спокойное. То самое лицо, которое Егор так долго не мог разглядеть.

- Пап, стой так. Не двигайся.

Отец поднял бровь, но замер.

Щелчок.

- Всё, - выдохнул Егор. - Первый кадр. Ты.

Отец помолчал. Потом кивнул:

- Проявишь - покажешь.

- Покажу. Только проявить надо будет.

- Проявим, - отец чуть улыбнулся. - Вместе.

А поздно вечером, когда за окном уже горели фонари, Егор сидел на полу в своей комнате и рассматривал старый отцовский снимок, который он забрал из коробки. На обороте, выцветшими чернилами, было написано:

«Когда вырастешь - прояви».

Егор перевернул снимок. Молодой отец смотрел на него и улыбался. Уже не чужой, не далёкий, не из другой жизни. Свой.

Он убрал снимок в книгу.

Взял снимок со своим портретом с первым фотоаппаратом в руках, и на обороте написал: «Сегодня я проявил не плёнку. Сегодня я проявил нас» и выключил свет.

Эпилог

Через две недели Егор сдаст алгебру на твёрдую четвёрку - отец объяснил ему тему, сидя вечером на кухне, и это было почему-то совсем не скучно. Через месяц он принесёт в школу фотовыставку «Мой город глазами сына Динозавра», и его работы похвалит даже строгая учительница литературы. А ещё через месяц отец повесит в коридоре два новых снимка: портрет Егора с «Зенитом» и тот самый старый снимок, где папа держит младенца на руках. Впереди фото: их общее селфи на фоне гор (они договорились поехать туда летом).

А сейчас Егор спит, и снится ему не красный фонарь, а солнечный свет, горы, смех отца и мамин голос в телефонной трубке, который говорит: «Пришли мне фотографию. Я хочу вас видеть».

И он пришлёт. Обязательно.