Табличка из известнякового камня размером двадцать девять на восемнадцать сантиметров хранится в лондонском Британском музее под инвентарным номером ME 91000. Её нашли в 1881 году при раскопках холма Абу-Хабба в южном Ираке, на месте древнего города Сиппар. Верхняя часть таблички несёт рельеф: жрец по имени Набу-надин-шум и богиня Айя ведут царя Набу-апла-иддину, правившего Вавилоном около 888–855 годов до н. э., в святилище, где на троне восседает бог Шамаш. Перед ним на алтаре покоится солнечный диск, подвешенный на верёвках, которые держат младшие божества, выступающие из кровли храма. В руке Шамаша зажаты кольцо и жезл, инструменты землемера, применявшиеся для проведения прямых линий и точных измерений. Надпись на табличке сообщает, что царь восстановил разрушенное святилище и заказал новое изображение бога взамен утраченного. Перед нами не иллюстрация к мифу, а документ реставрации культа, датированный и подписанный, а бог, ради которого затеяна вся работа, есть одновременно светило и держатель мерного инструмента правосудия.
Соединение этих двух функций в одной фигуре не выглядит самоочевидным при ближайшем рассмотрении. В большинстве политеистических систем верховная законодательная власть принадлежит либо главе пантеона, либо богу бури и грома, чья власть символизирует силу принуждения: Мардуку в поздневавилонском Вавилоне, Ашшуру в Ассирии, Зевсу у греков. Солнце же чаще связывается с плодородием, с циклом земледельческого года, с точным временем, но не обязательно с судейством. В Месопотамии эта связь закреплена настолько прочно, что именно второстепенное по номинальному рангу астральное божество, а не верховный бог собрания, оказывается тем, к кому цари возводят происхождение своих законов. Вопрос, который стоит перед исследователем этого материала, простой по формулировке и не тривиальный по существу: какое именно свойство солнечного света сделало отождествление судьи и светила рабочей религиозной моделью, а не случайным поэтическим украшением текста, и насколько эта модель уникальна для Месопотамии.
Культ Уту, шумерского предшественника Шамаша, прослеживается с раннединастического периода, то есть с середины третьего тысячелетия до н. э., в двух главных центрах, Сиппаре и Ларсе, где главные храмы носили одинаковое имя Эбаббар, «сияющий дом». С аккадским завоеванием и последующим двуязычием Месопотамии шумерский Уту слился с семитским Шамашем, а его супругой стала богиня Айя, шумерская Шерида. Уже в старовавилонский период, то есть в начале второго тысячелетия до н. э., при боге фигурируют два постоянных спутника, персонифицированные Китту, «истина» (аккадск. kittu(m), от корня kânu, «быть твёрдым, верным»), и Мишару, «справедливость» или «правильный порядок» (аккадск. mīšaru(m)). Оба термина описывают не отвлечённое нравственное качество, а буквальное выпрямление кривизны: ситуация, вышедшая из равновесия и ставшая «кривой», должна быть «выпрямлена», и именно этот образ распрямления неоднократно встречается в текстах, обращённых к Шамашу.
Кодекс Хаммурапи даёт наиболее известное свидетельство этой связи. Стела с текстом, найденная французской экспедицией Жака де Моргана в 1901–1902 годах в Сузах, куда она была вывезена как военный трофей эламским царём Шутрук-Наххунте примерно в середине двенадцатого века до н. э., хранится сегодня в Лувре под номером Sb 8. Пролог кодекса открывается описанием того, как боги Ану и Энлиль возвысили Мардука, но исполнение самого закона царь связывает с Шамашем: он называет себя тем, «кого Шамаш наделил справедливостью», и в прологе заявляет своей целью установление «китти у мишарим», истины и справедливости, в стране (Кодекс Хаммурапи, пролог; пер. по изданию M. T. Roth, Law Collections from Mesopotamia and Asia Minor, 2-е изд., 1997, с. 76–81). Рельеф на самой стеле повторяет композицию таблички из Сиппара: сидящий Шамаш протягивает царю кольцо и жезл, те же инструменты измерения, что и на памятнике Набу-апла-иддины, разделённом с кодексом почти на семь веков. Иконографическая формула сохраняется дольше, чем правящие династии.
Более развёрнутый текстовый портрет бога даёт так называемый Великий гимн Шамашу, состоящий примерно из двухсот строк и известный по новоассирийским спискам из библиотеки Ашшурбанапала в Ниневии, то есть по копиям седьмого века до н. э., хотя восходит текст, вероятно, к более раннему, старовавилонскому прототипу, точная дата которого остаётся предметом дискуссии среди ассириологов. Издание и перевод текста подготовил Уилфред Ламберт (W. G. Lambert, Babylonian Wisdom Literature, Oxford, 1960, с. 121–138). Гимн описывает бога, для которого нет места, скрытого от его лучей, и обращается к конкретным житейским сюжетам, а не только к абстрактным качествам: гимн осуждает купца, который пользуется двумя наборами гирь, один для покупки, другой для продажи, обещая ему, что прибыль исчезнет, едва Шамаш обратит на него взгляд, и напротив, обещает благополучие купцу, торгующему по одной верной мере. Та же строфа проклинает судью, принимающего взятку, называя его действия кривыми в буквальном смысле того же корня, что стоит за именем Мишару. Свет здесь работает не как метафора нравственной чистоты в общем смысле, а как совершенно конкретный механизм разоблачения: то, что происходит в закрытой лавке при свече, скрыто от людей, но не от солнца, обходящего землю по кругу и заглядывающего во все её углы.
Шумерский предшественник этого текста, известный современным исследователям как гимн Уту B и вошедший в электронный корпус шумерской литературы (ETCSL 4.32.2), составленный, судя по языку и месту находок табличек, не позднее старовавилонского периода, содержит близкую по духу формулу: перед этим богом никто не может укрыться, он единственный, кто способен рассудить между двумя сторонами, каждая из которых считает себя правой. Устойчивость формулы на протяжении по меньшей мере тысячи лет, от шумерских списков до ассирийских библиотек, указывает не на случайное совпадение отдельных писцов, а на существование стабильной богословской традиции, воспроизводившейся в школах писцов из поколения в поколение.
Историк религии Торкильд Якобсен предложил объяснение, которое стало во второй половине двадцатого века точкой отсчёта для большинства последующих трактовок (Thorkild Jacobsen, The Treasures of Darkness: A History of Mesopotamian Religion, New Haven, 1976). По Якобсену, месопотамские боги представляют собой персонификации переживаемого опыта конкретных природных сил, а не абстрактных функций, приписанных силам задним числом. Солнце переживается человеком прежде всего как то, что делает скрытое видимым: оно обнажает то, что ночь и темнота прятали. Способность разоблачать ложь и обман, согласно этой логике, не приписана солнцу произвольно жрецами, желавшими найти покровителя судебной системе, а вытекает напрямую из непосредственного опыта наблюдения за тем, как свет обращается с тьмой. Судейская функция здесь производна от оптической, а не наоборот.
Этому подходу можно противопоставить более социологическую линию интерпретации, распространённую среди исследователей месопотамского права и администрации. Царские суды в Месопотамии нередко разъезжали, судьи назначались специально под конкретное дело, а разбирательства сопровождались клятвами, приносимыми именем царя и богов, причём Шамаш фигурирует в клятвенных формулах и деловых документах как поручитель истинности показаний чаще любого другого божества. С этой точки зрения, ежедневный путь солнца через весь небосвод, видимый одинаково во всех концах страны, служил естественной моделью для представления о судье, чья юрисдикция распространяется равно на всех подданных, независимо от их положения, а связь судейства со светом закреплялась не столько наблюдением за физикой лучей, сколько повторяющейся практикой призывать бога-свидетеля в реальных залах суда и на реальных базарных площадях. Обе позиции не исключают друг друга полностью: скорее они указывают на разные слои одного образа, накопленные в разные эпохи его использования, и современная ассириология не считает нужным жёстко выбирать между ними, признавая, что богословская метафора и юридическая практика питали друг друга взаимно на протяжении веков использования этого культа.
Сравнение с другой традицией, где солнечное божество также оказывается носителем истины и порядка, даёт египетский материал. Богиня Маат, дочь солнечного бога Ра согласно египетским представлениям, воплощает одновременно космический порядок, истину и справедливость; в загробном суде, описанном в сто двадцать пятой главе Книги мёртвых, сердце умершего взвешивается против пера Маат, а Ра, отец богини, выступает конечным гарантом самого принципа, по которому производится это взвешивание (см. также обстоятельный разбор темы у Jan Assmann, Ma'at: Gerechtigkeit und Unsterblichkeit im Alten Ägypten, München, 1990). Здесь стоит проявить осторожность: параллель структурная, а не генетическая в очевидном смысле, поскольку прямых свидетельств заимствования египтянами месопотамской модели или наоборот применительно к этому конкретному сюжету нет, а хронологически оба комплекса представлений складываются практически параллельно в третьем тысячелетии до н. э. в условиях интенсивных, но опосредованных контактов между двумя цивилизациями. Такое совпадение можно объяснить как минимум тремя разными способами: прямым заимствованием через посреднические культуры Леванта, независимым типологическим схождением на основе общего для обеих цивилизаций опыта земледельческого общества, зависящего от солнечного цикла и остро нуждающегося в институте объективного, никому не подконтрольного свидетеля в судебных тяжбах, либо общим антропологическим субстратом, в рамках которого видимость и свет закономерно становятся когнитивной метафорой истины в любой культуре, обладающей развитым зрением как основным каналом восприятия. Ни одно из этих трёх объяснений не доказано исчерпывающе, и большинство современных компаративистов склоняется ко второму варианту, типологическому схождению, поскольку прямых текстовых заимствований между египетским и месопотамским материалом применительно именно к этому комплексу представлений не выявлено, тогда как сходные социальные условия обеих цивилизаций хорошо документированы независимо друг от друга.
Что можно считать установленным на сегодняшний день, а что остаётся открытым вопросом. Текстологически прочно установлено, что отождествление Шамаша с судейством возникает не позже старовавилонского периода и сохраняется без существенных изменений вплоть до конца клинописной традиции в первых веках нашей эры, о чём свидетельствует непрерывность иконографии, лексики китту и мишару и формул клятв на протяжении почти двух тысячелетий письменных источников. Открытым остаётся вопрос об относительном весе двух объяснительных моделей, натурфилософской у Якобсена и социально-практической у более поздних исследователей месопотамского права: обе стороны признают друг друга частично правыми, но ни одна работа последних десятилетий не предложила метода, который позволил бы разделить эти два слоя мотивации количественно, а не только описательно. Остаётся также открытым вопрос о характере параллели с египетской Маат, заимствование это, независимое изобретение или проявление более общей когнитивной склонности человеческого ума связывать зрение с истиной, а свет с ответственностью, вопрос, ответ на который потребует обращения к материалу традиций, где солнце и судейство расходятся, а не совпадают.
Продолжение следует.
