Первое: воздух отравлен — и, по факту, так оно и было.

Второе: не наступать на лестничные площадки — на них сидят, лежат или стоят те самые личности, хотя в темноте они обычно лежали. После последней ступеньки — прыжок с разворотом, держась за перила.

Третье: передвигаться только на цыпочках, нельзя тревожить злые сущности.

Но страх разъедает. Он токсичен, липок и обволакивающ — он твой предохранитель и яд в одном флаконе. Кто-то, видя паука, слышит команду «убей», а кто-то, подходя даже к маленькому водоёму, слышит: «Ты утонешь или, в лучшем случае, тебя съедят — там же не видно, кто живёт».

Со страхом темноты я справился — переехал подальше. Но есть один страх, который не даёт покоя до сих пор.

В детстве моя тётя рассказывала о родителях своего мужа. Они были уже в глубоком возрасте, на пенсии. Мы знаем, что пенсионеры бывают разными: дачники, любители очередей в поликлиниках и магазинах, завсегдатаи лавочек, рыбаки — в общем, чем-то заняты. А эти двое сидели молча в разных креслах, в девять вечера включали новости, свет вечером не зажигали — только при гостях. С гостями они улыбались, но в основном молчали и слушали.

После того рассказа у меня появился новый страх — страх не жить. Перестать двигаться, перестать мыслить, перестать быть. Стать тенью от живого человека. Я сказал своей жене: если меня парализует или я потеряю дееспособность — пусть приложит подушку к лицу. Так будет лучше, чем жить в огне моего собственного страха.

Страх — он не про пауков и не про подъезд. Он про то, чтобы не проснуться однажды в кресле с пультом в руке и не понять, когда ты перестал жить. Так что я, если честно, даже рад, что в подъезде темно было — хоть бегаешь. А здесь бежать некуда. Только шевелиться, пока шевелишься. Просто всем — сил преодолеть всё, что в ваших силах.

Делюсь просто потому, что знаю, как страшно бывает в начале, когда кажется, что впереди бесконечная дорога и сил не хватит. Хочу сказать: дорога правда есть, но она не бесконечная. И на ней бывают места, где наконец‑то можно просто выдохнуть и идти спокойно. Пусть эти слова будут для кого‑то маленьким знаком: ты не один.

Все это — чтобы показать, насколько яркими и живыми могут быть цвета, как выглядит глубокий черный и на что способна встроенная акустика. Над экранами разместили большие художественные полотна, которые продолжали происходящее на дисплеях.

Новые модели от Hisense

На презентации продемонстрировали несколько моделей новой линейки — UR8S, UR9S и флагманский Hisense 116UX.

Особенность новинок — технология RGB MiniLED. Теперь телевизор точнее управляет цветом и светом, поэтому изображение выглядит ярче, контрастнее и естественнее.

Менеджер по продуктам ТВ- и аудиокатегории Hisense Шон Ли:

«Запуск технологии RGB Mini-LED на российском рынке является новым этапом в развитии Hisense. Мы задали новый стандарт визуального опыта, который уже получил признание на глобальном уровне».

Больше всего внимания собрал Hisense 116UX. Это телевизор с трехметровой диагональю. На таком экране особенно хорошо заметны детали: яркие сцены остаются насыщенными, темные — глубокими, а изображение выглядит объемным и живым. За качество картинки отвечает фирменный процессор Hisense, а встроенная многоканальная акустика создает эффект домашнего кинотеатра без дополнительных колонок.

Вместо лекций — живое общение

Для любителей игр организовали отдельную зону. К телевизорам подключили консоли, чтобы гости могли проверить, как новинки ведут себя в динамике.

Организаторы отказались и от длинных технических презентаций. Гости переходили между зонами, сравнивали модели, задавали вопросы специалистам и тестировали телевизоры в удобном для себя темпе.

Линейка уже поступила в продажу. Доступны модели UR8S в нескольких размерах экрана, серия UR9S и флагманский 116UX. Телевизоры можно приобрести у крупных российских ритейлеров и на популярных маркетплейсах.

А отсюда, друзья мои, отсюда прямой путь к страху и панике. Ты сидишь ночью, часы показывают три часа, и ты вдруг понимаешь: а что, если я не успею? Что, если жизнь пройдет мимо? Что, если я умру, так и не став тем, кем хотел? И вот ты уже в Википедии, читаешь про экзистенциальный кризис Кьеркегора, потом перескакиваешь на симптомы инфаркта, потом на рецепт борща, потом на то, как правильно завязывать шнурки, потом снова на инфаркт, потом понимаешь, что уже шесть утра, и у тебя сегодня встреча в девять, и ты еще не спал, но зато ты теперь эксперт по датской философии девятнадцатого века и знаешь, что у тебя, скорее всего, не инфаркт, а просто ты дурак.

И вот в этот момент, когда тревога достигает апогея, ты начинаешь разбираться в политике. Потому что, может, если я пойму, кто виноват в том, что я такой, какой я есть, станет легче? Ты сидишь, читаешь программы партий, смотришь дебаты, и вдруг осознаешь: я не понимаю ни черта. Я понимаю, что все врут, но я не понимаю, кто врет меньше. И вот ты уже в комментариях, пишешь эссе о мировом заговоре, хотя утром не мог решить, что надеть, а теперь ты эксперт по геополитике. Твоя мама звонит и спрашивает, как дела, а ты ей: мам, я разобрался, кто управляет миром. А она: сынок, а работу ты нашел? И ты такой: мам, это все связано!

А когда политика не спасает, ты лезешь в божественные замыслы. Ты сидишь ночью и думаешь: а вдруг есть какой то план? А вдруг все это не просто так? И вот ты читаешь про космологические константы, про антропный принцип, про то, что Вселенная расширяется, а ты сжимаешься от страха. Ты понимаешь, что ты крошечная пылинка в бесконечном космосе, и вместо того, чтобы это вдохновляло, ты думаешь: ну и зачем мне тогда мыть посуду? Зачем мне идти на работу, если через миллиард лет Солнце погаснет? И ты сидишь, не моешь посуду, гордишься своим космическим масштабом мышления, а мухи уже устроили дискотеку на твоей тарелке с вчерашним борщом. И ты такой: ну ладно, может, это знак свыше.

А потом ты выходишь из дома. И видишь это. Эти многоэтажные человейники. Эти стены из бетона и одиночества. Люди сбились в стаи городов, поселились в этих коробках друг над другом, и каждый сидит в своей клетке, как хомяк в колесе, только колесо называется карьерным ростом, и крутится оно в никуда. Ты стоишь в лифте с соседом, который живет на этаже выше уже пять лет, и вы оба смотрите в телефоны, потому что смотреть друг другу в глаза это уже слишком интимно. Пять лет! Я знаю больше о жизни какого нибудь блогера из Австралии, чем о человеке, который спит в трех метрах от меня по вертикали!

И вот ты в толпе. В метро, в магазине, на улице. Вокруг тебя сотни людей, ты чувствуешь их дыхание, их запах, их присутствие, и при этом ты никогда не был так одинок. Это же какая то магия! Миллионы людей в одном городе, и каждый в своем пузыре. Ты можешь стоять в очереди в кофейню, за тобой девушка, перед тобой парень, и вы все трое листаете ленту, и ни один из вас не замечает, что вы стоите рядом. Мы изобрели технологии, чтобы быть ближе друг к другу, и теперь мы дальше, чем когда либо. Это как если бы мы изобрели лестницу, чтобы спуститься в подвал, а спустились бы в космос.

И вот ты понимаешь: мы утратили способность создавать глубокие, прочные, сложные взаимоотношения. Раньше люди жили в деревнях, знали друг друга всю жизнь, помогали друг другу, ссорились, мирились, рожали детей, хоронили родителей, и все это в одном кругу. А теперь? Теперь у тебя триста друзей в соцсетях, и ты не можешь позвонить ни одному в три часа ночи, когда тебе страшно. Триста друзей, и ни одного человека, который знает, что ты плачешь в душе. Потому что в душе плакать это уже метафора, а в соцсетях ты всегда на высоте, всегда с улыбкой, всегда с фоткой из кафе, где ты якобы счастлив. А на самом деле ты сидишь в том кафе один, потому что назначил встречу, а человек не пришел, и ты такой: ну ладно, я сам поем, я самодостаточная личность, я сильная и независимая, а потом приходишь домой и плачешь в подушку, потому что подушка хотя бы не ставит тебе лайки, она просто молча впитывает.

И знаете, что самое смешное? Мы все это понимаем. Мы все чувствуем. Мы все сидим по вечерам и думаем: вот бы у меня были настоящие отношения. Вот бы у меня был кто то, кто знает меня настоящего, не отфильтрованного, не отретушированного, не того, кого я показываю миру. А потом кто то пытается подойти ближе, и ты такой: нет нет нет, ты слишком близко, это опасно, я могу быть отвергнут, я могу быть уязвим, я могу быть собой, а это же ужасно, кто хочет быть собой? Я хочу быть идеальной версией себя, которую я придумал в пятнадцать лет, глядя на фильмы про успешных людей, которые, как выяснилось позже, тоже были несчастны, просто у них был лучший свет и хороший гример.

И вот мы крутимся в этом порочном круге. Хотим быть особенными, боимся быть отвергнутыми, стремимся к глубине, прячемся за поверхностью, ищем смысл, находим панику, читаем философию, забываем жить. А потом стареем, и кто то спрашивает: а чем ты гордишься? А ты такой: ну... я хорошо разбираюсь в политике и знаю, что Солнце погаснет через миллиард лет. И человек такой: круто, а у тебя есть друзья? А ты: ну... у меня триста в соцсетях. И он: а настоящие? А ты молчишь. Потому что молчание это тоже ответ. И это, друзья мои, самый страшный ответ из всех.

Так что вот мой совет. Не знаю, хороший он или плохой, но он мой. Перестаньте бояться быть такими же, как все. Потому что быть таким же, как все, это уже неплохо. Это значит, ты не одинок. Это значит, рядом с тобой миллионы людей, которые точно так же боятся, точно так же тревожатся, точно так же хотят быть услышанными. И может, вместо того чтобы читать про божественные замыслы, стоит просто позвонить соседу из лифта? Сказать ему: слушай, я живу под тобой пять лет, может, чайку? И он, скорее всего, обрадуется. Потому что он тоже сидит ночью и думает, что он одинок. Он тоже читает про экзистенциальный кризис. Он тоже знает, что Солнце погаснет. И может, вместе это пережить будет чуть легче. Или хотя бы смешнее.

Спасибо. Я такой же, как и вы. И это, оказывается, не так уж и плохо.