Pipech9090

Первое: воздух отравлен — и, по факту, так оно и было.

Второе: не наступать на лестничные площадки — на них сидят, лежат или стоят те самые личности, хотя в темноте они обычно лежали. После последней ступеньки — прыжок с разворотом, держась за перила.

Третье: передвигаться только на цыпочках, нельзя тревожить злые сущности.

Но страх разъедает. Он токсичен, липок и обволакивающ — он твой предохранитель и яд в одном флаконе. Кто-то, видя паука, слышит команду «убей», а кто-то, подходя даже к маленькому водоёму, слышит: «Ты утонешь или, в лучшем случае, тебя съедят — там же не видно, кто живёт».

Со страхом темноты я справился — переехал подальше. Но есть один страх, который не даёт покоя до сих пор.

В детстве моя тётя рассказывала о родителях своего мужа. Они были уже в глубоком возрасте, на пенсии. Мы знаем, что пенсионеры бывают разными: дачники, любители очередей в поликлиниках и магазинах, завсегдатаи лавочек, рыбаки — в общем, чем-то заняты. А эти двое сидели молча в разных креслах, в девять вечера включали новости, свет вечером не зажигали — только при гостях. С гостями они улыбались, но в основном молчали и слушали.

После того рассказа у меня появился новый страх — страх не жить. Перестать двигаться, перестать мыслить, перестать быть. Стать тенью от живого человека. Я сказал своей жене: если меня парализует или я потеряю дееспособность — пусть приложит подушку к лицу. Так будет лучше, чем жить в огне моего собственного страха.

Страх — он не про пауков и не про подъезд. Он про то, чтобы не проснуться однажды в кресле с пультом в руке и не понять, когда ты перестал жить. Так что я, если честно, даже рад, что в подъезде темно было — хоть бегаешь. А здесь бежать некуда. Только шевелиться, пока шевелишься. Просто всем — сил преодолеть всё, что в ваших силах.

Самая, так сказать, могучая родственница в семье — ветеран тыла Великой Отечественной войны. Большой дом, 16 соток земли и скотины — полный двор: стадо овец, стадо коз и три свиньи. Она хоть и татарка, но свинину для детей растила: «Они тоже едят, им можно», — говорила она. Всё для людей. Помню, однажды одна из свиней решила уйти на вольные хлеба и сиганула из свинарника, вынеся окно. Так бабушка притащила её обратно в подмышке — а животинке тогда уже под сотню килограммов было. Короче, боевая она была тогда ещё.

Каждое утро в 8:00 — подъём. Мне, как гостю, давала поспать подольше, а сама уже в шесть хозяйничала. Дела были в основном до обеда: там полить, там дров натаскать, воды в баню нацедить. Ничего сверхъестественного, но всё в помощь. А после обеда — гуляй. Лето пролетало насыщенно, а когда наступала пора возвращаться домой, бабушка доставала свой кошелёк из-под дивана и давала мелочи горсть и пару купюр. По тем временам на эти деньги можно было прожить месяц. Я всегда пытался отказаться, но она втюхивала: «В деревне тратить некуда, а вам пригодится».

Время шло. Я уже ездил к ней подростком на каждые каникулы. Скотины стало меньше, мы с сёстрами начали сами зарабатывать, мясо не надо стало отправлять бедным родственникам. Но хозяйство она держала, и огород садила, и овец держала — для себя, на пенсии надо кушать, да и скучно будет без дела. Помню, в городской квартире у нас вместо ковров на полу лежали шкуры коз.

Одним прекрасным летом мы с сёстрами в деревне неделю куролесили. Не беспробудно, конечно: все свои обязанности исполняли исправно. Бабушка тем летом, когда мы с сумками садились в машину, плясала вприпрыжку — от всего сердца. Это был единственный раз, когда мне стало стыдно перед ней за своё поведение, пока мы были под её ответственностью. Но дело молодое — и больше так не делали.

Я ездил к ней, как мог, и в последние годы: дом ремонтировал, проводку менял, забор чинил, с баней отдельная история. Несколько раз перекрашивали фасад дома полностью. Первый раз — ещё вместе с ней, а через четыре года я уже красил один, она только командовала.

Её не стало полгода назад. В 96 лет. До этого почти десять лет жаловалась: «Аллах не хочет меня к себе забрать». Но я её понимаю: пережить всех друзей, увидеть правнуков, вырастить детей и внуков — это был долгий и тяжёлый путь. Этой зимой она не ела сутки, пила только воду, а ночью того дня попросила вызвать скорую. Её увезли. В палате она сказала семье: «Всё, уходите, мне отдыхать пора». Той ночью я ещё не знал о случившемся, но она пришла ко мне во сне — молодая, как на старых фотографиях, плясала и пела так, когда отправляла домой нашкодивших внуков. Утром мама рассказала о случившемся, и я понял, к чему был этот сон.

На похоронах все пытались улыбаться и шутить. Бабушка давно готовилась и наказала не реветь и не грустить, когда придёт время. Её нет, а она всё ещё командует. А мы слушаем.

---

P. S. Немного хохмы, нельзя же грустить...

В последние годы скотины у неё уже не было, но привычка заботиться о ком-то осталась. Оставшийся чёрствый хлеб и корки она размачивала водой и кормила всяких зверюшек. Как-то летом говорит: «Скотину кормить пора, вынеси на кучу тазик с хлебом». Я, не дурак перечить, унёс. Сижу, жду, что за скотина придёт. А она не пришла — прилетела стая чёрных воронов из соседнего леса. Помогали бабушке утилизировать чёрствый хлеб. А однажды зимой говорит: «За ворота тазик поставь, собака соседская зачастила». Я без задней мысли пошёл выносить, а там, мать его, волк. Обычный серый волк. Поставил тазик — и медленно закрыл дверь. К чему я это? Дом продали. Вот думаю, удивятся новые х

озяева, когда увидят у ворот бабушкину «скотину».