То есть до Сараевского убийства в Германии уже поставлена задача обеспечить дипломатическое сопровождение для того, чтобы начать войну.

Далее 5 июля кайзер Вильгельм II уполномочил посла Австро-Венгрии в Берлине  передать императору Францу-Иосифу, что Австро-Венгрия даже в случае «серьезного европейского конфликта» может «рассчитывать на полную поддержку Германии»[ii]. Затем кайзер вызвал к себе представителей армии и флота, включая военного министра Эриха фон Фалькенгайна, справился относительно готовности войск к войне и получил утвердительный ответ.

Тем временем германский посол в Вене Генрих Чиршки настойчиво рекомендовал министру иностранных дел Австро-Венгрии Леопольду Бертхольду решиться провести «акцию» против Сербии. 23 июля под давлением Берлина Вена в конце концов решилась направить ультиматум Белграду.

Принципиальные положения текста были известны Германии еще 12 июля, а точный текст ноты – 22 июля. К тому же Берлин не высказал никаких протестов относительно формулировок, а значит, нельзя сказать, будто бы Германию поставили перед свершившимся фактом, застав врасплох.

24 июля глава МИД Британии Эдуард Грей предложил через германского посла Карла Лихновского посредничество четырех государств в урегулировании конфликта.  Берлин сообщил об этом Вене так поздно, что срок ее ультиматума Белграду уже истек.

25 июля Сербия приняла хотя и не все, но большинство требований Австро-Венгрии, однако в тот же день Франц-Иосиф подписал приказ о мобилизации восьми армейских корпусов. 26 июля Грей предпринимает очередную попытку посредничества в форме созыва конференции четырех государств. Ягов получает официальное приглашение на конференцию, но отвергает его. В свою очередь Вена не соглашается с предложением нашего министра иностранных дел Сергея Сазонова провести переговоры для того, чтобы найти компромисс между с Белградом.

28 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Николай II обратился к Вильгельму II: «По техническим условиям невозможно приостановить наши военные приготовления, которые явились неизбежным последствием мобилизации Австрии»[iii]. В телеграмме царя кайзеру от 1 августа 1914 года содержится важный тезис: «Понимаю, что ты должен мобилизовать свои войска, но желаю иметь с твоей стороны такие же гарантии, которые я дал тебе, что эти военные приготовления не означают войны, и что мы будем продолжать переговоры ради благополучия наших государств и всеобщего мира, дорогого для всех нас»[iv].

Иными словами, мобилизация Германии и России не равнозначна войне между нашими странами. У кайзера оставалась возможность не переходить от мобилизации к объявлению войны и продолжить переговоры. Однако Вильгельм II решил иначе. Германия заведомо взяла твердый курс на эскалацию конфликта. С учетом того, что глава МИД Ягов еще до Сараевского убийства получил поручение от Мольтке подготовить дипломатический камуфляж для превентивной войны, неудивительно, что все мирные инициативы отвергались Берлином. Однако для отвода глаз продолжались дипломатические консультации, изображающие «добрую волю» кайзера.

Возникает вопрос, какие же реальные противоречия между великими державами привели к общеевропейскому столкновению.

Как мы помним, Россия, хотя и потерпела поражение в Крымской войне, но избежала серьезных территориальных потерь и даже не заплатила контрибуции. Не добившись почти ничего из поставленных целей, Британия и Франция, все же не оставили попыток отторгнуть от России стратегически важные регионы.

В  1863 году началось Польское восстание, охватившее в том числе и некоторые области нынешней Белоруссии, Литвы и Украины. Лондон и Париж потребовали созыва европейского конгресса с целью решения «польского вопроса». Под «решением» подразумевалось не что иное, как отделение Польши от России. Это как минимум.  Британия и Франция стали направлять в Петербург ноты угрожающего содержания. К ним присоединилась и Австрия. В воздухе запахло новой войной, примерно в той же конфигурации, что недавно окончившаяся Крымская.

Александр II не поддался на шантаж, и Россия объявила ситуацию в Польше своим внутренним делом. Британия и Франция поняли, что одними угрозами невозможно заставить Петербург отказаться от Польши, а начинать очередную войну Лондон и Париж не решились. Отметим, что Пруссия в те дни заняла позицию нейтралитета, дружественного к нам. Более того, Берлин и Петербург заключили конвенцию, которая разрешала русской армии преследовать польских повстанцев на территории Пруссии.

В Европе сложилась следующая дипломатическая обстановка. Отношения с Британией, и без того натянутые, ухудшились, а кроме того, стало ясно, что и Франция  при случае готова добиваться отделения от нашей страны территорий, имеющих важное экономическое и геополитическое значение.

Такая конфигурация оказалась как нельзя более выгодна Пруссии, которая стремилась объединить вокруг себя целый конгломерат немецких полунезависимых государств. На эти же земли претендовала Австрия, поэтому конфликт двух государств становился неизбежен. Здесь важнейшую роль приобретала позиция остальных великих государств Европы.

Что касается отношений с Веной, то Петербург не забыл поведения австрийцев во время Крымской войны. Переход Австрии на сторону антироссийской коалиции  был самым настоящим предательством. Дело в том, что когда в 1848 году вспыхнуло Венгерское восстание и  австрийские войска потерпели поражение от мятежников, Вена обратилась к Николаю I за военной помощью. Развал Австрийской империи был невыгоден России. В этом случае Пруссия бы просто поглотила слабые государства, появившиеся на развалинах Австрии, и на границах нашей страны появилось бы сверхмощное государство. Пруссия и Австрия враждовали из-за вопроса преобладания в германских странах и тем самым до известной степени уравновешивали друг друга. Поэтому царь согласился помочь Австрии, и русские войска подавили восстание.

Хотя действия Петербурга и диктовались прагматичными соображениями, факт остается фактом: Австрию спасла именно Россия, и поэтому она могла рассчитывать, что Вена не забудет, кто ее поддержал в трудную минуту. Однако прошло немного времени, и Австрия предпочла действовать в согласии с Лондоном и Парижем.

В Петербурге сделали соответствующие выводы, и когда  в 1866 году началась Австро-прусская война, Россия предпочла соблюдать нейтралитет. Австрия оказалась быстро разгромленной, и лидерство среди немецких государств перешло к Пруссии. Она стремительно превращалась в Германскую империю, и этому процессу не препятствовала и Британия, рассматривавшая «единую Германию» как противовес Франции.

Париж забеспокоился и постарался наладить хорошие отношения с новым сильным соседом. На повестку дня стал вопрос о заключении военного союза двух государств, причем не только оборонительного, но и наступательного. Интересно, на кого собиралась наступать Франция в союзе с Пруссией? Не на Россию ли? Бисмарк грезил о германизации Польши, Париж, как известно, стремился отделить Польшу от России. Как видим, у Берлина и Парижа имелись точки для соприкосновения интересов и дипломатического торга, при этом Франция высказала намерение присоединить всю Бельгию, кроме Антверпена, и провела по этому поводу консультации с Пруссией. Об этих поползновениях узнали в Лондоне, и Франции пришлось отказаться от претензий на Бельгию. В качестве «компенсации» за усиление Пруссии Париж начал покушаться на Люксембург, но и тут ничего не получилось. Вокруг Франции  стал образовываться дипломатический вакуум.

Мало того, под контролем Франции в эти годы реализовывался проект создания Суэцкого канала. Появление «суэцкой» транспортной артерии имело настолько серьезные геополитические последствия, что Лондон увидел в этом угрозу Индии. Франция активизировала свою колониальную политику на Востоке, что тоже не устраивало Британию. Иными словами, Наполеон III умудрился испортить отношения со всеми великими державами и на этом фоне объявил войну Пруссии! Война обернулась для Франции катастрофой, территориальными потерями и контрибуцией. На политической карте появилась Германская империя, в которую по итогам войны вошли несколько южнонемецких стран. Определенные выгоды извлек Петербург, который добился пересмотра условий Парижского мира, завершившего Крымскую войну. Россия аннулировала ограничения относительно своего военного флота на Черном море.

Война закончилась, но ни у кого не было иллюзий относительно ее долговременных последствий:

«…генеральный штаб запросил меня, могу ли я гарантировать, что Франция не станет брать реванш. Я ответил, что напротив, я вполне убежден, что эта война является лишь первой из тех, которые разразятся между Германией и Францией, и что за ней последует целый ряд других»,  –признавался Бисмарк всего лишь спустя три месяца после заключения Франкфуртского мирного договора[v].

Добившись целого ряда побед, объединив Германию,  Бисмарк отнюдь не собирался останавливаться на достигнутом. Добить Францию  – вот очередная цель его политики. И вот тут он столкнулся с оппозицией в лице России. Полное уничтожение Франции ни в коей мере не входило в планы Петербурга, ведь в этом случае Германия станет абсолютным европейским гегемоном. Нетрудно догадаться, что, расправившись с противником на Западе, Берлин обратит свой взгляд на Восток. В свою очередь и Париж начал осознавать необходимость сближения с Россией, хотя до подписания союзного договора было  еще далеко.

Соперничество великих держав шло по всему миру. Наша страна не могла оставаться в стороне от этой борьбы. Балканы, Средняя Азия и Дальний Восток – вот основные направления деятельности русской дипломатии и русской армии. Бытует мнение, что России не стоило ввязываться в конфликты за передел мира. Мол, нет смысла растрачивать силы и средства в попытках утвердиться в новых землях, когда и без того Россия располагает колоссальными пространствами. Не лучше ли было сосредоточить внимание на развитии еще не освоенных территорий?

Такие рассуждения строятся на подспудной уверенности, что, не вмешиваясь в конфликты с великими державами, Россия могла бы избежать войн. Подобные преставления о мировой политике наивны. Территория нашей страны и ее ресурсы  – это такой привлекательный объект для всех великих держав, что уклониться от столкновения с конкурентами невозможно. Приходилось играть на опережение, захватывая плацдармы для того, чтобы противники не присвоили их себе. Это лежит в основе нашей балканской, азиатской и дальневосточной политики. В XIX веке все понимали, что время Османской империи подходит  к концу. Еще немного, и она потеряет свои европейские владения. Возник вопрос, кто окажется хозяином османского наследства? Для России это вопрос первостепенной важности, потому что Балканы – плацдарм для удара по русскому юго-западу. Между прочим, во время Крымской войны базой англо-французских войск стала болгарская Варна, а проливы Босфор и Дарданеллы - это ключ к Черному морю.  Неумолимые законы геополитики требовали утвердиться на Балканах, создать там государства, дружественные России, а еще лучше под нашим протекторатом.  Те же самые законы  заставляли и другие сверхдержавы жестко отстаивать свои интересы в том же самом регионе. Для Австро-Венгрии появление на ее южных границах сразу нескольких стран – сателлитов России - было смерти подобно. А российская военная база, контролирующая Босфор и Дарданеллы, рассматривалась Британией как прямой вызов.

К началу XX века Россия вышла на подступы к Индии в Азии, закрепилась в Иране, а захват проливов создавал предпосылки для следующего броска - к Суэцкому каналу. Закрыв его на замок, Россия подрывала бы возможности британцев удерживать свои огромные азиатские владения. О том, насколько серьезно в Лондоне рассматривали этот сценарий, свидетельствует следующий факт.  Как только началась русско-турецкая война 1877 года, Лондон направил Петербургу ноту, в которой говорилось, что Британия не может допустить  блокады Россией Суэцкого канала, оккупации Египта даже на период военных действий, захвата Константинополя, а также изменения статуса проливов[vi]. Красноречивый факт, не правда ли?

Победа России над Турцией в 1878 году привела к появлению на политической карте Европы новых независимых  государств: Румынии, Черногории и Сербии,  а Болгария получила широкую автономию. В качестве ответного хода Австро-Венгрия оккупировала Боснию и Герцеговину, а Британия – Кипр. В следующем году Германия и Австро-Венгрия заключили военный союз, направленный против России. Ухудшению российско-германских отношений способствовали и экономические причины. В это время между Петербургом и Берлином велись «таможенные войны». Германия ограничивала доступ на свой рынок сельскохозяйственных товаров из России, в свою очередь Россия постепенно повышала ввозные пошлины, а Берлин принял ряд антироссийских мер финансового характера.

Параллельно Австро-Венгрия и Германия продвигали на болгарский престол своего ставленника Фердинанда Кобургского с целью вовлечь Болгарию в орбиту своего влияния. Стоит упомянуть и появление антироссийского союза Бухареста, Вены и Берлина. Его суть сводилась к тому, что в случае войны России и Румынии, Германия и Австро-Венгрия обязывались оказать военную помощь Бухаресту. Отметим, что давая обещание поддержать Румынию, Германия тем самым нарушала договор с Россией о нейтралитете. Все эти головоломные дипломатические маневры Бисмарка, основанные на провокациях, умолчаниях и прямом обмане, плюс угрожающие действия против Франции и создание союзов против России в конце концов привели к сближению Петербурга и Парижа. Тогда Бисмарк бросился искать союз с Британией, но безуспешно. А некоторое время спустя Россия и Франция заключили военный союз против Австро-Венгрии и Германии.

Оставим пока Балканы и обратим свой взор к Дальнему Востоку – другой точке столкновения интересов великих держав того времени. Еще Крымская война показала, насколько уязвимы территории России на Дальнем Востоке. Мы помним, как англо-французская эскадра бомбардировала Петропавловск и высадила десант. Следующий кризис наступил  тридцать лет спустя. Британия навязала Афганистану свое «покровительство» и нацелилась на Туркмению. Тогда русские войска заняли туркменский Мерв и британские планы пошли прахом. Очередное столкновение англо-русских интересов случилось в 90-е года XIX века из-за пограничных споров на Памире. Демаркацию проводила комиссия, в которую входили русские, англичане и афганцы. После долгих дискуссий вопрос урегулировали, и в 1896 году соглашение о границах ратифицировали правительства Англии и России, но соперничество продолжилось.

Во время противостояния с Японией Россия оказалась на грани войны еще и с Англией. В этих условиях Петербург попытался обеспечить дружественный нейтралитет Германии. Да и в Берлине решили использовать создавшееся положение для того, чтобы укрепить свои позиции в борьбе с Британией.

Кайзер Вильгельм предложил царю Николаю заключить оборонительный договор. Принять предложение фактически означало разрушить военный союз Парижа и Петербурга. Сразу отвергать документ Россия не стала,  началась предварительная работа над текстом, но до подписания дело не дошло. Тем не менее уже на исходе русско-японской войны Германия снова попыталась добиться своего. Около острова Бьерке летом 1905 года состоялись переговоры двух монархов – русского и германского. Дальше произошло очень интересное событие: Николай поставил свою подпись на документе, который ранее обсуждался, но чуть позже царь принял решение, что договор вступит в силу, только если с ним согласится Франция.

Обычно эту историю подают как очередное «доказательство» нерешительности и безволия царя, вечно колеблющего и попадающего под влияние тех или иных придворных группировок. Но на самом деле нерешительность здесь совершенно ни при чем: царь сделал тонкий дипломатический ход. Ведя переговоры с Вильгельмом,  Николай показывал другим державам, что у России остается пространство для маневра.

Это был способ давления не только на Японию, но и на Британию с Францией, которые к тому времени  заключили договор Антанты.  Между прочим, в тексте документа был очень интересный пункт, согласно которому Николай обязывался побудить Париж присоединиться к договору. Если бы это удалось, то три государства образовали бы союз и всеевропейской войны, скорее всего, удалось бы избежать. Нетрудно догадаться, что в Европе появилась бы своего рода антибританская континентальная лига. На новом витке истории реализовалась бы  старая идея Наполеона. Вряд ли Николай рассчитывал, что удастся создать союз Германии, России и Франции, но переговоры с кайзером дали ему хороший дипломатический козырь, который можно было при случае пустить в дело. Подписанный договор в Бьерке был секретным, однако в нужный момент организовать утечку не составляло проблемы.

Как известно, война с Японией, за спиной которой стояли Британия и США, окончилась для нашей страны неудачно. Портсмутский мирный договор ослабил позиции нашей страны на Востоке. Но Россия отнюдь не была разгромлена и  в 1907 году заключила с Японией еще одно соглашение, по которому Северная Маньчжурия признавалась японцами сферой русских интересов. Россия сделала соответствующее признание интересов Японии в Южной Маньчжурии. В том же году Петербург и Лондон специальным договором уладили старые споры в Афганистане, Тибете и Персии. Россия отказалась от претензий на влияние в Афганистане, Тибету давались гарантии невмешательства в его внутренние дела, а Персию поделили на три зоны. Север этой страны контролировался Россией, юг – Англией, а середина фактически становилась буфером. Благодаря достигнутому компромиссу появилась тройственная Антанта, состоявшая теперь из Британии, России и Франции.

Германия и страны,  в той или иной степени зависимые от нее: Австро-Венгрия, Болгария и Османская империя, простиравшаяся вплоть до Персидского залива, - составляли пространство, которое обладало значительным экономическим потенциалом, мощными вооруженными силами и многочисленным населением. Германия выступила с идеей грандиозного проекта, призванного укрепить экономические связи внутри этого неформального союза. Речь шла о создании Багдадской дороги. Вот ее узловые точки: Берлин–Вена–Стамбул–Багдад–Басра. Учтем, что Берлин уже был связан железной дорогой с Гамбургом, таким образом, транспортная артерия должна была связать Атлантический и Индийский океаны.

В случае реализации проекта появился бы железнодорожный маршрут, альтернативный Суэцкому каналу. Это бы резко поменяло стратегический баланс на Ближнем Востоке. Германия получала возможность быстро перебрасывать свои войска к Персидскому заливу, который находился в зоне влияния Британии. Между прочим, в 1908 году в этом регионе британцы нашли нефть, что повысило и без того немалое значение Ближнего Востока. Багдадская дорога задевала и российские интересы: в Персии и в вопросе проливов.

Другие великие державы оказали давление на Германию. Поэтому в 1899 году Берлин согласился допустить французский капитал к проекту, в 1911 признал интересы России в Иране и выбрать маршрут подальше от российских границ. А вот с Британией немцы нашли «общий язык» только в июне 1914 года. Берлин передал Лондону право строительства железнодорожной линии южнее Багдада в направлении Персидского залива.

Примерно в это же время вновь начал закипать «балканский котел». Кризис, связанный с аннексией Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией, две балканские войны и, наконец, Сараевское убийство. События уместились в короткий период 1908-14 гг., и каждый раз они вызывали ожесточенное столкновение великих держав. Конфликты шли на фоне гонки вооружений, лихорадочных попыток переделить колониальные владения по всему миру и отчаянного дипломатического торга. Разбившаяся на блоки Европа неотвратимо катилась к решающей схватке.

Германия была готова к войне лучше других, но Антанта быстрыми темпами сокращала свое отставание. В 1913 году Россия  приняла «Большую военную программу по усилению армии», которая к 1917 году выводила бы наши вооруженные силы на совершенно новый уровень. Еще несколько лет мирного развития, и шансы Германии на победу упали бы до нуля. В Берлине это прекрасно понимали и ждали лишь повода для начала боевых действий. Через некоторое время такой повод представился.

Когда 28 июня 1914 года серб Гаврило Принцип убил наследника австро-венгерского престола Франца-Фердинанда, по всей Европе начались лихорадочные консультации. Как говорилось выше, Британия выступала с мирными инициативами, но в то же время сделала заявление, из которого можно было заключить, что Лондон собирается остаться в стороне от конфликта. Эдуард Грей в беседе с австрийским послом заговорил о войне между четырьмя государствами[vii]. Пятая держава, то есть сама Британия, оказывалась как бы и ни при чем.

Конечно, это поощряло Берлин и Вену на агрессивные действия, и  такой ход Лондона вполне объясним. Война была нужна Германии, но могла оказаться выгодной и Британии. Первая надеялась перекроить мировое устройство, вторая стремилась устранить своего основного конкурента, то есть Германию. Франция жаждала реванша за поражение 1871 года. А вот кому война была совершенно ни к чему, так это нам. Но 28 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Что делать в таких условиях России? Если позволить разгромить Сербию, то Австро-Венгрия получит возможность перебросить всю свою армию на границу с Россией. То есть война все равно начнется, но стартовые условия для нас будут гораздо хуже.

Германия твердо решила развязать войну, именно она объявила войну России, именно германские части пересекли границу с нашей страной и атаковали наш город Калиш (Калишская губерния Российской империи). На нашу страну напали, наша страна защищалась.

Это отрывок из книги "Противостояние. Расцвет и гибель Российской империи", автор Д. Каптарь

[i] Фишер. Ф. Рывок к мировому господству. Политика военных целей кайзеровской Германии в 1914-1918 гг. — М.: Политическая энциклопедия, 2017. С. 65-66.

[ii] Фишер. Ф. Рывок к мировому господству. Политика военных целей кайзеровской Германии в 1914-1918 гг. — М.: Политическая энциклопедия, 2017. С. 69.

[iii] Центрархив. Переписка Вильгельма II с Николаем II. C предисловием М.Н. Покровского.  — М.: Государственное издательство,  1923. С. 174.

[iv] Центрархив. Переписка Вильгельма II с Николаем II. C предисловием М.Н. Покровского.  — М.: Государственное издательство,  1923. С. 175.

[v] История дипломатии. Под ред. В.П. Потемкина. Т. 1. — М.: ОГИЗ, Государственное социально-экономическое издательство, 1941 г. С. 525.

[vi] История дипломатии. Под ред. В.П. Потемкина. Т. 2. Дипломатия в Новое время (1872-1919 гг.). — М.—Л.:ОГИЗ, Государственное  издательство политической литературы, 1945 г. С. 40.

[vii] История дипломатии. Под ред. В.П. Потемкина. Т. 2. Дипломатия в Новое время (1872-1919 гг.).— М. — Л.: ОГИЗ, Государственное  издательство политической литературы, 1945 г. С.252.

Увеличиться-то увеличился, но по какой-то невероятной причине люди, козыряющие «растянутым фронтом», умудряются забыть, что и фронт противника также растянулся. Австро-Венгрии теперь надо было воевать с Россией не только на востоке, но еще и на юго-востоке, куда смогла отойти разбитая румынская армия. То есть этот аргумент несостоятелен.

Но гораздо важнее другое. Концентрируясь на чисто военном аспекте событий, зачастую не видят геополитические и дипломатические обстоятельства.

Посмотрите, какая важнейшая в мировом масштабе узловая точка находится сравнительно недалеко от Румынии. Проливы Босфор и Дарданеллы. Исторически Россия продвигалась к проливам, а Британия делала все возможное, чтобы мы их не получили. Война еще шла, однако державы уже задумывались, каким будет послевоенный мир. И вот с 16 января по 8 февраля 1917 года в Петрограде прошли переговоры представителей государств, союзных России в мировой войне. Это была первая и последняя конференция Антанты, проведенная в нашей стране, что само по себе говорит об уникальности данного международного форума.

В состав французской делегации входили  министр колоний Думерг, посол в Петрограде Палеолог и генерал Кастельно; английской – член кабинета министров и военного совета Мильнер, посол Бьюкенен, полномочный министр лорд Ревельсток и генерал Вильсон; итальянской – член кабинета министров сенатор Шалойя, посол Карлотти ди Рипарбелла и генерал Руджери-Ладерки; румынской – председатель совета министров Братиано.

В качестве представителей России Император Николай назначил генерал–инспектора артиллерии при Верховном Главнокомандующем Великого князя Сергей Михайловича. Министров: иностранных дел, военного, морского, финансов, торговли и промышленности. Управляющего министерством путей сообщения, и.о. Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего генерала от кавалерии – Гурко, Начальника морского штаба при Верховном Главнокомандующем адмирала Русина, а также членов Государственного Совета гофмейстеров Сазонова и Нератова. Председателем Конференции был глава МИД Покровский, а управление делами возлагалось на Товарища (заместитель) министра финансов  Шателена[i].

Проведению Конференции предшествовала тщательная подготовка, во время которой обсуждался широкий круг вопросов, которые предполагалось поднять в ходе международных переговоров.

На заседании у Министра иностранных дел 8 января 1917 года «Было постановлено, что союзная Конференция откроется пленарным совещанием.

После пленарного совещания имеют быть образованы три секции:

a/.  Военно–политическая – в составе: Министра Иностранных Дел, генерала Гурко, представителя французского правительства г–на Думерга и генерала Кастельно, представителя английского правительства лорда Мильнера и генерала Вильсона, представителя итальянского Правительства сенатора Шалойя и генерала Руджери–Ладерки.

b/. По вопросам снабжения.

c/. Финансовые»[ii].

Именно военно-политическая составляющая переговоров рассматривалась российским руководством как ключевая. Тема зарубежных поставок вооружений и других предметов снабжения, а также связанные  с ней финансовые вопросы носили второстепенный характер. Россия, безусловно, была заинтересована в масштабном импорте для нужд фронта, однако это не свидетельствовало о неспособности нашей армии продолжать войну до победы без осуществления столь крупных закупок, как это ошибочно восприняли во Франции. Российский военный атташе Игнатьев сообщил в телеграмме, что «французы усматривают в наших требованиях, в лучшем случае, малообоснованный запрос, при котором вся оказанная до сих пор помощь Франции как бы сводится к нулю, а в худшем случае они усматривают стремление некоторых наших государственных людей доказать союзникам невозможность для нас при подобных условиях продолжать борьбу»[iii].  

Однако военный министр Беляев, отвечая Игнатьеву, резко опроверг данные интерпретации:

«Поручаю Вам самым категорическим образом возражать против сообщаемых в Вашей телеграмме предположений о причинах заявлений наших на конференции о потребностях армии в предметах вооружения и снабжений. Передайте от меня г. Альберту Тома, что, стремясь всемерно развить успех на восточном фронте, мы разработали программу усиления наших вооруженных сил и сообщили на конференции о той материальной части, для новых формирований, которую не можем получить на наших заводах. Если союзные страны не в состоянии уступить нам недостающее вооружение, мы сократим число новых формирований…»[iv].

Обратите внимание на формулировку Беляева: если союзники не смогут удовлетворить наши требования, то мы «сократим число новых формирований», то есть не прекратим создавать новые формирования, а лишь сократим количество новых формирований. Как отмечалось выше, русская армия уже к началу 1917 года насчитывала около 10 млн человек, и была самой крупной среди всех участников Первой мировой. Ее снабжение улучшалось, а военная промышленность росла быстрым темпом.

Разумеется, поставки вооружений из-за рубежа позволяли нарастить наши боевые возможности в еще большем масштабе, тем самым приблизив окончание войны в нашу пользу.

Россия, как и Антанта в целом, уверенно шла к победе, и Петроградскую конференцию 1917 года можно в определенном смысле сопоставить с Тегеранской конференций 1943 года. Хотя до победы и оставалось полтора года, в исходе войны уже не было сомнений, о чем и свидетельствует список вопросов, обсуждаемых в Тегеране, в частности территориальный раздел Германии.

Изучая документы, подготовленные к Петроградской конференции, видно, что и в этом случае речь шла о послевоенном разделе территорий противника. Так, например, в одной из аналитических записок отмечается, что «С военно–политической точки зрения наиболее важным для нас является рассмотрение вопросов, связанных с Балканским фронтом.  Они в свою очередь могут быть разделены на следующие пункты:

По отношению к Европейской Турции на первом плане стоит основная задача – осуществить наше соглашение с союзниками 1915 года относительно приобретения Константинополя и Проливов. В этом для России заключается все оправдание войны и весь смысл балкано–македонской кампании. От успеха этой последней зависит достижение вышеуказанной главной цели»[v].

Касательно территорий, входящих в Австро-Венгрию, «генерал Гурко придает большое значение более определенному разрешению вопроса о создании нового Чешского государства. Нам следует точно установить, какого рода государство мы стремимся создать из чешских земель. Нами уже глубоко затронута судьба  чешского народа, а посему всякие колебания не доступны. По мнению генерала Гурко создание молодой Чешской монархии являлось бы для нас более выгодным разрешением вопроса чем создание Чехии–республики»[vi].

Обратите внимание на формулировки. Россия оказывает влияние не только на то, в каких границах будет создана Чехия, но также и на вопрос государственного устройства страны, которая должна появиться.

Таким образом, после победы могущество России должно было резко возрасти сразу в нескольких геополитических аспектах. Разумеется, такое усиление не соответствовало интересам ряда других великих держав.  Смена государственного строя в нашей стране создавала разрыв легитимности власти и открывало перед «западными партнерами» возможность не исполнять ранее достигнутые договоренности. Конечно,  ослабление Восточного фронта, связанное с дестабилизаций ситуации в России, осложняло и положение Западного фронта, однако уже было известно, что в войну на стороне Антанты в 1917 году вступят США. Поэтому ни Февральская революция, ни даже Брестский мир не могли спасти Германию и ее союзников от поражения.  Так что не стоит удивляться, что в вопросах, связанных с Февральской революцией отчетливо прослеживается иностранное вмешательство.

Важен и другой красноречивый факт. 4 ноября 1916 года посол в Париже Извольский сообщил в Россию, что имел беседу с Ллойд Джорджем, на тот момент военным министром Великобритании: «На мой вопрос будет ли он участвовать в предстоящей конференции  в Петрограде, Л. Джордж ответил, что поехать туда может либо Лорд Грей,  либо он»[vii]. В памятной записке, полученной Треповым 13 ноября 1916 года, отмечается, что «личный состав иностранных уполномоченных окончательно не установлен, но можно считать несомненным, что в совещании примут участие, помимо военных делегатов также представители глав правительств, причем со стороны Англии предполагается вероятно прибытие самого Первого министра г. Асквита»[viii].

В справке от 24 ноября 1916 года относительно возможного состава иностранных делегаций на Петроградскую конференцию вновь читаем: «От Англии: по–видимому лорд Грей, может быть Ллойд–Джордж»[ix].  

Итак, как минимум еще 24 ноября 1916 года ожидалось, что в Россию прибудут военный министр либо министр иностранных дел, а, возможно, премьер Великобритании. Участие Асквита считалось настолько высоко вероятным, что в той же записке Трепову говорилось: «Вследствие сего казалось бы необходимым, чтобы и со стороны России в трудах совещания принял участие Председатель совета министров»[x].

Что касается Франции, то российский премьер Штюрмер направил  послу в Париже секретную телеграмму от 3 ноября 1916 года, где указывалось, что «прибытие в Россию, для участия в Конференции, Бриана (премьер-министр. – Прим. автора) представлялось бы крайне желательным»[xi].

4 ноября 1916 г. Извольский в ответной телеграмме сообщает:

«К сожалению, Бриан абсолютно не имеет возможности отлучиться из Франции. Президент Республики, перед которым я энергично настаивал на его посылке, сказал мне, что враждебные ему партии в Парламенте могли бы воспользоваться его отсутствием, чтобы свергнуть его»[xii].

Асквит, Ллойд Джордж и Грей также уклонились от поездки в Петроград, и вряд ли это можно назвать совпадением. Подобные дипломатические демарши обычно являются симптомом резкого ухудшения межгосударственных отношений. «Западные партнеры» использовали дипломатический сигнал с целью давления на Николая II.

В заключение отмечу, что 8 февраля Конференция в Петрограде завершилась, а уже 21 февраля в Петрограде начались массовые беспорядки, а 23 февраля принято считать началом Февральской революции.

Это отрывок из книги "Противостояние. Расцвет и гибель Российской империи", автор Д. Каптарь

[i] По докладу министра иностранных дел Николаю II о работах союзнической конференции в Петрограде. 22 февраля 1917 г. См. Приложение к книге, документ № 27.

[ii] Заседание у Министра иностранных дел 8–го января 1917 года. См. Приложение к книге, документ № 18.

[iii] АВПРИ. Фонд «Секретный архив». Опись №467. Дело № 680/720. Л. 8.

[iv] Ответ графу Игнатьеву. АВПРИ. Фонд «Секретный архив». Опись № 467. Дело № 680/720. Л. 12.

[v] См. Приложение к книге, документ № 20.

[vi] См. Приложение к книге, документ № 21.

[vii] Секретная телеграмма посла в Париже. 4/17 ноября 1916 года, № 822. АВПРИ. Фонд «Секретный архив». Опись №467. Дело № 672/702. Л. 8.

[viii] АВПРИ. Фонд «Секретный архив». Опись №467. Дело № 672/702. Л. 16.

[ix] См. Приложение, документ № 12.

[x] АВПРИ. Фонд «Секретный архив». Опись №467. Дело № 672/702. Л. 16.

[xi] Секретная телеграмма послу в Париже. АВПРИ. Фонд «Секретный архив». Опись №467. Дело № 672/702. Л. 6.

[xii] Секретная телеграмма посла в Париже. АВПРИ. Фонд «Секретный архив». Опись №467. Дело № 672/702. Л. 9.

В каком тоне обычно рассказывают о неудачной операции в Пруссии? Можно выделить два подхода: прямое обливание грязью нашей страны и более тонкое, изощренное издевательство.

Первый подход. Войска бросили в наступление без надлежащей подготовки, неукомплектованными, с плохой организацией тыла. Простые солдаты, разумеется, мужественны, но никакого героизма не хватит, чтобы компенсировать некомпетентность и тем более предательство генералов. Так что крах русских армий закономерен. Вывод следует более чем очевидный и многократно озвученный: Российская империя «прогнила», ни система в целом, ни руководство армией в частности «никуда не годились». В общем, «проклятый царизм».

Второй, более хитрый подход построен как бы на патриотических позициях. Суть его в следующем. Немцы теснили французов к Парижу, а Россия, верная союзническому долгу, бросилась на выручку. Германия, столкнувшись с нашим наступлением на востоке, перебрасывает с западного фронта часть своих сил и наносит русским поражение. Толком не подготовившись, не завершив мобилизацию, русские своей кровью спасли союзника. Слава русскому солдату и офицеру.

Но какой же вывод из этого можно сделать? Да практически точно такой же, что и в первом случае. Судите сами: Россия спасает Францию, думает о союзнике, а своих солдат бросает в неподготовленное наступление, завершившееся крахом. Россия ведет войну не за свои интересы, а за чужие. Ну и кто после этого руководители страны? В лучшем случае – идиоты, в худшем – предатели. И опять получаем «проклятый царизм». Вроде бы и шли другой дорогой, а все равно пришли туда же.

Какова же объективная сторона вопроса? План командования Германской империи базировался на идеях Шлиффена. Находясь во главе немецкого Генерального штаба, он разработал стратегию войны на два фронта. Предполагалось сконцентрировать максимальное количество войск против Франции и сначала разгромить ее быстрым ударом, а потом уже, развернувшись, всей мощью обрушиться на Россию. При этом считалось, что русская мобилизация пройдет медленно, и наша армия не успеет воспользоваться тем, что немцы оставляют на Востоке сравнительно незначительный заслон.

Но если сработает план Шлиффена, то миллионы немецких солдат двинутся на Россию. Этого нельзя было допускать, и русское командование сделало все, чтобы сорвать немецкий блицкриг. В той ситуации счет шел буквально на дни: ведь противник исходил из того, что займет Париж за 39 дней войны. Нам нужно было действовать максимально быстро, чем и объясняется на первый взгляд «посредственная» подготовка операции. Хотелось бы задать вопрос тем, кто видит здесь признаки «бездарности» и «проклятого царизма»: а как следовало поступить верховному командованию? Дождаться полной мобилизации, подтянуть значительные резервы, укрепить тылы и… оказаться один на один со всей колоссальной германской армией, переброшенной с запада на восток.

Видный германский военачальник Макс Гофман впоследствии вспоминал, что выступление двух российских армий ожидалось немцами между 15 и 20 августа 1914 года. Однако еще до 14 августа они получили сведения, что крупные русские силы  наступают южнее и севернее Роминтенского леса  (охотничья резиденция кайзера)[i].

Предприняв наступление в Пруссии, Россия спасала не Францию, а себя, воевала за свои интересы, а не за чужие, и справилась со своими задачами блестяще.

Германский генерал Рюдегер фон дер Гольц прямо писал, что «именно стенания при вторжении русских в Восточную Пруссию вынудили нашу Ставку немедленно отправить туда армейские корпуса, что способствовало проигрышу всей войны»[ii].

Блицкриг оказался сорван. Немцы не сумели дожать Францию, увязнув в позиционных боях, и тем самым не смогли перейти ко второй стадии плана, то есть нанести удар всеми силами по России.

Тезис о том, что русская армия в 1914 году помогала западному союзнику, действуя против своих интересов, плавно переходит в следующее утверждение: когда России понадобилась помощь в 1915 году, союзники сидели сложа руки, лишь наблюдая, как Германия и Австро-Венгрия стремительно продвигаются в глубь нашей империи. Обе части мифа как будто повышают вескость аргументов в пользу тезиса о «зависимости» России от западных стран.

Поразительно, но эту идею высказывал даже такой известный военачальник Первой мировой, как Василий Гурко: «…в течение всего лета 1915 года, когда наши войска испытывали нехватку всех видов военного снаряжения, союзники не смогли оказать им никакой помощи, оставаясь на своем фронте практически пассивными»[iii].

Между тем хронология операций Первой мировой прекрасно изучена и сведений на этот счет более чем достаточно. Не составляет ни малейшего труда просто посмотреть ход боевых действий на Западном фронте за 1915 год, и сразу обнаружится вся нелепость вышеприведенной цитаты.

Напомним, что «Великое отступление» русской армии началось в мае 1915 года, а закончилось в середине сентября, когда фронт стабилизировался. Итак: май–июнь – Франция и Британия наступают под Артуа, а также у Ипра. Июль–август обычно классифицируется как затишье на Западном фронте, однако во время этого «затишья» немцы потеряли 114556 человек (убитые, умершие в госпиталях, пропавшие без вести, пленные и раненые).[iv] На итальянском фронте в мае–июне шла Первая битва при Изонцо, а июнь–август – это время Второй битвы при Изонцо.

В сентябре уже вовсю шла подготовка к масштабному франко-британскому наступлению в Шампани и Артуа. Немцы об этом узнали и были вынуждены считаться со скорой необходимостью вести тяжелые оборонительные бои на Западе.

25 сентября 1915 Франция и Британия начали свое наступление. А в это время русская армия проводила операцию по ликвидации Свенцянского прорыва германцев. «Великое отступление» завершилось, и, более того, в результате контрудара русской армии германские части оказались разгромлены.

Нетрудно заметить, что в самые тяжелые для России моменты союзники активно воевали, тем самым помогая нам. Обратите внимание также на то, как Германия распределяла численность своей армии по фронтам в ходе своего майско-сентябрьского наступления в России. Подчеркиваю, речь идет только о Германии, без учета подразделений Австро-Венгрии.

май:

Численность германских войск на Западном фронте - 2,181,918

Численность германских войск на Восточном фронте - 1,141,138

июнь:

Численность германских войск на Западном фронте - 2,224,798

Численность германских войск на Восточном фронте -1,179,430

июль:

Численность германских войск на Западном фронте - 2,353,480

Численность германских войск на Восточном фронте -1,165,352

август:

Численность германских войск на Западном фронте - 2,351,079

Численность германских войск на Восточном фронте - 1,200,133

сентябрь:

Численность германских войск на Западном фронте - 2,360,708

Численность германских войск на Восточном фронте - 1,175,634

Источник данных: The Journal of Military History, Volume 70, Number 3, July 2006, pp. 667-701 (Article). «Thу Blood Test Revisited: A New Look at German Casualty Counts in World War I» James H. McRandle, James Quirk. P. 695.

Как видим, в указанный период Западный фронт сковывал бОльшую часть немецкой армии.

Разумеется, союзники действовали в своих интересах. Они понимали, что если Германия и Австро-Венгрия добьются решительной победы на Восточном фронте, то смогут перебросить на Запад высвободившиеся силы. Ровно из такой же логики исходило и наше руководство в 1914 году, только нам нельзя было допустить победы Германии на Западном фронте. На мой взгляд, термин «помощь» не вполне точно отражает суть взаимоотношений внутри Антанты. Корректнее говорить о расчетливости и суровой необходимости. Впрочем, если считать, что Франция навязала России проведение Восточно-прусской операции в 1914, то Россия в свою очередь навязала Франции, Англии и Италии свою волю в 1915. Формулировки могут быть разными, но в любом случае объективное исследование не приемлет двойного стандарта.

Что касается самого «Великого отступления», то план противника предполагал осуществление гигантских «клещей». Дело в том, что к весне 1915 года линия фронта представляла собой дугу, вклинившуюся в позиции противника. Одновременный удар неприятеля на севере дуги (Германия) и юге (Австро-Венгрия) создавал реальную угрозу окружения. Наша армия оказала упорное сопротивление и провела ряд контрударов. В результате противнику не удалось осуществить задуманное.

Да, мы отошли под натиском двух стран, но не следует преувеличивать масштабы отступления. Фронт стабилизировался очень далеко от Москвы и Петербурга. Минск, Киев, Кишинев и тем более Смоленск, Севастополь находились в тылу. Кстати, Ригу немцы тоже не взяли, а расстояние от Риги до тогдашней границы с Германией составляло около 200 км. Не так уж и далеко продвинулись армии неприятеля.

И надо сказать, что противнику дорого обошлась кампания на Восточном фронте 1915 года. По оценке генерала Александра Свечина, «наступление в Россию глубоко истощило Германию и Австрию»[vi], а «царская Россия сумела преодолеть тяжелые испытания, выпавшие на нее в 1915 году»[vii].

Есть веские основания полагать, что, планируя наступление, Германия рассчитывала нанести России настолько тяжелое поражение, что Петроград согласился бы подписать с Берлином сепаратный мир. Германские военачальники не говорят об этом прямо, ведь если такая задача ставилась, то они не достигли главной цели всей кампании 1915 года. В таком случае налицо стратегическое поражение Германии и психологически понятна попытка оправдать себя. Тем не менее, если внимательно изучить книги немецких полководцев, написанные после войны, тезис о наступлении 1915 года как попытке вывести Россию из войны получает подтверждения.

Начнем с генерала Людендорфа:

«Летняя кампания против России на этом закончилась. Противник хотя и не был разбит, но все же оттеснен по всему фронту, а мы сделали еще один большой шаг вперед»[viii].

Если и не ставилась задача достичь победы над Россией, то к чему фраза «хотя и не был разбит»? Формулировка именно «разбить», а не просто оттеснить, красноречива, не правда ли?

Генерал-фельдмаршал Гинденбург выразился яснее:

«Русский медведь, истекая кровью из множества нанесенных ему ран (ни одна из которых, увы, не была смертельной), ушел из нашего капкана, успев напоследок несколько раз яростно огрызнуться»[ix].

Как видим, он рассчитывал на то, что «раны окажутся смертельными», и сокрушается, что этого не удалось добиться.

А вот свидетельство генерала Гофмана: «…нанести им такое поражение, после которого они вынуждены были бы заключить мир, не удалось»[x].

Генерал Фалькенгайн вскользь упоминает идею сепаратного мира, подчеркивая, что летом 1915 «он предложил политическому руководству войти с Россией в переговоры о соглашении»[xi]. Однако в известной работе крупного немецкого историка Фрица Фишера показано, что идея сепаратного мира пришла в голову Фалькенгайну раньше. В конце 1914 года он изложил свои предложения канцлеру Бетман-Гольвегу:

«Если удастся то, к чему следует стремиться в первую очередь, – принудить к миру Россию, мы сможем настолько разгромить Францию и Англию, что продиктуем им мир…»[xii].

Как бы то ни было, Россия действительно справилась с тяжелыми испытаниями 1915 года, а год спустя последовал мощный ответ – Луцкий прорыв, более известный как Брусиловский.

Перейдем теперь к тезису, согласно которому царская Россия якобы находилась в кабальной финансовой зависимости от Франции и служила чужим интересам, отрабатывая кредиты.

Напомню сказанное выше, по данным статистико-документального справочника «Россия 1913 год» (Институт Российской истории), в 1913 году, то есть накануне войны, наша страна выплатила по всем внешним долгам 183 миллиона рублей. Доходы бюджета составили в тот год 3,4312 миллиарда рублей. Это значит, что на заграничные выплаты ушло всего-навсего 5,33% доходов бюджета. Причем 183 миллиона рублей – это выплаты всем иностранным государствам-кредиторам, а не одной лишь Франции. На это могут возразить следующим образом: а может быть, Россия набрала огромных кредитов, из них выплачивала предыдущие кредиты, а собственные доходы были невелики?

Проверим эту версию. Я возьму несколько статей доходов бюджета 1913 года, про которые заведомо известно, что они формировались за счет собственной экономики. Счет в миллионах рублей. Итак, прямые налоги ― 272,5; косвенные налоги ― 708,1; пошлины ― 231,2; правительственные регалии ― 1024,9; доходы от казенных имуществ и капиталов ― 1043,7. Повторюсь, что это не все доходные статьи, но в целом и они дадут 3280,4 миллиона рублей. Напомню, что заграничные платежи в тот год составили 183 миллиона рублей, то есть 5,58% от основных доходных статей российского бюджета. Да что и говорить, одни лишь казенные железные дороги принесли бюджету 1913 года 813,6 миллиона рублей. Как ни крути, как не ходи на ушах, а никакой кабалы от иностранных кредиторов нет и в помине.

Выдумки о Российской империи разнообразны, но поразительно нелепы. Например, можно услышать, что к февралю 1917 года армия истощила людские резервы. Но обратимся к советскому Военно-Историческому сборнику: 1 мая 1916 года  численность армии составляла 4 500 000, 1 июля 1916 года – 4 500 000, а  1 ноября 1916 года – 6 860 000 человек. Армия до такой степени оказалась «обескровлена», что увеличилась в полтора раза и значительно превосходила армии Англии и Франции вместе взятые (4 914 000 человек)[xiii]. Крупный военный историк, генерал Николай Головин писал, что к 31 декабря 1916 года в Действующей армии находилось 6,9 миллиона человек, и в это число не входят еще 2,2 миллиона человек, относившихся к запасным частям и 350 000 человек, подчиняющихся военному министру[xiv]. Итого - 9,45 миллиона человек, к тому же в начале 1917 года в армию призвали еще 630 тыс. человек[xv].

Следующий вопрос: как обстояли дела со снабжением? В современных дискуссиях на тему дореволюционной России постоянно всплывает «аргумент» о том, что во время Первой мировой войны наша страна даже винтовками себя обеспечить не смогла и приходилось делать закупки оружия за рубежом. Из этого тут же делают выводы о слабой промышленности, экономической отсталости, общей бездарности руководства и так далее.

Вообще-то нетрудно заметить, что в рассуждениях есть логическая ошибка. Чтобы ее заметить, рассмотрим два государства: у первого численность армии составляет 10 человек, а у второго – миллион. Допустим, первая страна произвела 10 винтовок и больше произвести не смогла, но все равно обеспечила стопроцентную укомплектованность своей армии винтовками. А вторая произвела 800 000 винтовок, а значит, некомплект составил 200 000.

Представьте себе, что кто-то начнет рассуждать следующим образом: «Смотрите, первая страна полностью себя обеспечила, а у второй нехватка винтовок, 200 000 солдат безоружны. Какой позор, какая отсталая промышленность!» Однако мы же заранее условились, что вторая страна с «отсталой промышленностью» произвела 800 000 винтовок, а первая со своей «передовой промышленностью» смогла выпустить лишь 10 винтовок. И у кого же после этого слабая промышленность? Очевидно, что у первой. То есть, если мы обсуждаем мощь промышленности, то смотреть надо объем производства по абсолютному значению.

А теперь обратимся к материалам «сверхсоветского» свойства, то есть подготовленным в Коммунистической академии в 1934 году. Это период, когда за положительные оценки дореволюционной ситуации запросто могли привлечь к уголовной ответственности. Так вот даже книга «Мировая война в цифрах», вышедшая в такое время, содержит следующие данные производства винтовок за 1916 год: Франция – 800 000, Англия – 853 000, Россия – 1,2 миллиона[xvi]. Среди стран Антанты у России первое место. Вот, собственно, и все. Конечно, вопрос снабжения не исчерпывается винтовками, поэтому предоставим слово Дмитрию Шуваеву, в то время занимавшему пост военного министра. В ноябре 1916 он выступил в Думе и сказал следующее:

«Я возьму три цифры: первую, за январь 1915 года, – за единицу, затем – во сколько раз она увеличилась 1 января 1916 года и в настоящее время.

Трехдюймовые орудия: 1 января 1915 года – единица, 1 января 1916 года – в 3,8 раза и в августе 1916 года – в 8 раз (голоса: «Браво!»).

Если же мы примем введенную вставку стволов, починку орудий, то мы получим такие результаты: 1 января 1915 года – единица, 1 января 1916 года – в 5,7 раза и в августе 1916 года – в 13,2 раза (голос: «Браво!»).

48-линейные гаубицы: это орудие сложное, господа, и трудно подготовляемое, но и оно в январе 1916 года удвоилось, в августе почти учетверилось сравнительно с январем 1915 года.

Винтовки в январе 1916 года (количественно) увеличились в три раза, а в августе 1916 года увеличились в 4 раза сравнительно с январем 1915 года.

Снаряды 42-линейные: в январе 1916 года увеличились в 6,5 раза, в августе 1916 года – в 7,5 раза.

48-линейные снаряды: в январе 1916 года увеличились в 2,5 раза, в августе 1916 года – в 9 раз.

6-дюймовые снаряды: в январе 1916 года – в 2 раза, в августе – в 5 раз.

3-дюймовые снаряды в январе 1916 года увеличились в 12,5 раза, а в августе 1916 года – в 19,7 раза.

Взрыватели, этот важный элемент для снарядов, увеличились в январе в 6 раз, а в августе – в 19 раз.

48-линейные и 6-дюймовые фугасные бомбы – в 4 раза и в 16 раз.

Взрывчатые вещества – я не буду перечислять вам, господа, все, но увеличение произошло в некоторых случаях даже в 40 раз (голоса: «Браво! Браво!»).

Удушающие средства... Господа, надо кланяться нашим артиллеристам. Жаль, что я их не вижу. Я бы в присутствии вас низко им поклонился. Удушающие средства увеличились в январе 1916 года в 33 раза, а в августе – в 69 раз (голоса: «Браво!», «Браво!»). Я остановил ваше внимание, господа, на артиллерийском снабжении, не касаясь интендантского.

Я скажу во всеуслышание, что изъяны есть, недочеты есть. Но, в общем, дело терпимо. Скажем, в инженерном, военно-техническом снабжении, в общем, мы встречаем затруднения с автомобилями, и то вследствие причин, от нас не зависящих.

Авиация тоже в таком положении находится. Развивается, господа, дело внутри России, и нужно только стремиться и желать, чтобы оно пошло быстрее. Так вот что дала дружная, общая, совместная работа.

Позвольте, господа, надеяться и просить вас помочь и в будущем в этой совместной работе на снабжение нашей доблестной армии (голоса справа: «Браво!»).

Господа! Враг сломлен и надломлен. Он не оправится. Я еще раз повторю: каждый день приближает нас к победе, и каждый день приближает его, напротив, к поражению»[xvii].

В очередной, 1917, год русская армия вступала на подъеме, а если кто-то считает речь Шуваева пропагандистской, своего рода попыткой выдать желаемое за действительное, то пусть обратится к немецким свидетельствам. Как они оценивали состояние русской армии в то время? Легендарный полководец Первой мировой, в те годы начальник германского Генерального штаба, Пауль фон Гинденбург пишет в своих мемуарах:

«Что касается кампании 1917 года, то мы находились в раздумьях относительно того, с какой стороны придет главная угроза: с Запада или Востока. С точки зрения численного превосходства представлялось, что бóльшая угроза находится на Восточном фронте. Мы должны были ожидать, что зимой 1916-1917 гг., как и в прошлые годы, Россия успешно компенсирует потери и восстановит свои наступательные возможности. Никаких сведений, которые бы свидетельствовали о серьезных признаках разложения русской армии, к нам не поступало. К тому же опыт научил меня относиться к таким донесениям очень осторожно, вне зависимости от того, из какого источника и когда они исходят.

Столкнувшись с превосходством России, мы не могли безбоязненно смотреть на состояние австро-венгерской армии. Донесения, которые мы получали, не давали веских оснований считать, что благоприятный исход кампании в Румынии и относительно благоприятное положение на итальянском фронте (поскольку там ситуация оставалась напряженной) оказали долговременное ободряющее влияние на моральное состояние австро-венгерских войск.

Мы должны были учитывать, что атаки русских могут еще раз привести австрийские позиции к коллапсу. В любом случае невозможно было оставить австрийский фронт без прямой помощи Германии. Напротив, мы должны были быть готовы посылать и в дальнейшем подкрепления нашему союзнику, если сложится критическое положение»[xviii].

Приведу еще одно свидетельство, на этот раз британского генерала Нокса, в годы войны находившегося при русской армии:

«Управление войсками улучшалось с каждым днем. Армия была сильна духом. Люди в оставшуюся часть зимы забыли бы о прошлых испытаниях и снова атаковали бы столь же стремительно (с тем же размахом), как в 1916 году. Не может быть сомнения, что если бы тыл сплотился или даже если бы революция произошла и появился бы человек, достаточно мужественный, чтобы защитить войска от пацифистской пропаганды, русская армия снискала бы новые лавры в кампании 1917 года и, по всей вероятности, оказала бы давление, которое сделало бы возможной победу союзников к концу года»[xix].

Таким образом, следует признать, что до Февраля 1917 года русская армия уверенно шла к победе и представляла собой мощный и боеспособный организм. Об этом красноречиво говорит и следующий факт. Еще  в 1915 году Петербург достиг соглашения с Англией и Францией о том, что после победы Россия включит в свой состав Стамбул и проливы (Босфор и Дарданеллы). Наша дипломатия выдвинула претензию на Турецкую Армению и часть южного побережья Черного моря. Лондон и Париж проглотили и эту горькую пилюлю. Летом 1916 года Россия и Япония фактически поделили между собой значительные территории Китая, оформив это особым договором. В секретных положениях текста говорилось, что Россия и Япония не допустят, чтобы Китай попал под владычество державы, враждебной по отношению к договаривающимся сторонам. С проигрывающей страной такие договоренности не заключают, и, действительно, Четверной союз уже был на пороге краха.

Это отрывок из книги "Противостояние. Расцвет и гибель Российской империи", автор Д. Каптарь

[i] Гофман М.  Главный противник – Россия. – М.: Принципиум, 2015. С. 30.

[ii] Гольц, Р., фон дер. Моя миссия в Финляндии и Прибалтике. – СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2015. С. 32.

[iii] Гурко В.И. Война и революция в России. Мемуары командующего Западным фронтом. 1914-1917. — «Центрполиграф». С. 161.

[iv] The Journal of Military History, Volume 70, Number 3, July 2006, pp. 667-701 (Article). «Thу Blood Test Revisited: A New Look at German Casualty Counts in World War I» James H. McRandle, James Quirk. P. 682.

[v] The Journal of Military History, Volume 70, Number 3, July 2006, pp. 667-701 (Article). «Thу Blood Test Revisited: A New Look at German Casualty Counts in World War I» James H. McRandle, James Quirk. P. 695.

[vi] Россия в Первой Мировой. Великая забытая война / Сборник. – М.: Яуза, 2014. С. 68.

[vii] Россия в Первой Мировой. Великая забытая война / Сборник.  – М.: Яуза, 2014. С. 103.

[viii] Людендорф Э. Мои воспоминания о войне. Первая мировая война в записках германского полководца. 1914— 1918. — М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. С. 81-82.

[ix] Гинденбург П. Из моей жизни. — М.:  Принципиум, 2013. С. 131.

[x] Гофман. М. Главный противник — Россия. — М.: Принципиум, 2015. С. 118.

[xi] Фалькенгайн Ф. фон. Верховное командование 1914—1916 годов в его важнейших решениях. — М.: Кучково поле, 2014. С. 184.

[xii] Фишер Ф. Рывок к мировому господству. Политика военных целей кайзеровской Германии в 1914-1918 гг. — М.:Политическая энциклопедия, 2017. С. 192.

[xiii] Военно-Исторический сборник. Труды Комиссии по исследованию и использованию опыта войны 1914–1918 г. Выпуск II-й. — М.: Типография Т-ва И.Д. Сытина, 1919. С. 220.

[xiv] Головин Н.Н. Военные усилия России в Мировой войне. — Париж: Товарищество объединенных издателей. 1939. С. 206

[xv] Головин Н.Н. Военные усилия России в Мировой войне. — Париж: Товарищество объединенных издателей. 1939. С. 81.

[xvi] Мировая война в цифрах — М.; Л.: Государственное военное издательство, 1934. С. 39.

[xvii] Ширшов Г. М. Красный командарм Д. С. Шуваев // Военно-исторический журнал, 2005, № 10. С. 22.

[xviii] Marshal von Hindenburg Out of my life Cassel and company, LTD, London, New York, Toronto and Melbourne, 1920.P. 243.

[xix]  Knox A. With the Russian army, 1914-1917. — New York.:E.P.  Dutton and Company, 1921. Vol II. P. 552.

22 июня 1915 года русские войска оставили Львов.

В ночь с 22 на 23 июня 1918 года Добровольческая Армия Деникина выступила во 2-й Кубанский поход.

22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война.

Рапорт
13:30 часов  22.06.1941 в/ч 9737
"Патронов, снарядов нет, танки пустые, без боеприпасов...рядом высадился десант. Меры приняты, но до сего времени боеприпасов нет..."

Боевое донесение
"Доношу, что в/ч 9737 вышел в р-н сосредоточения без наличия боеприпасов"