Я никогда не решался опубликовать эти записи при жизни госпожи Дельмар, хотя, насколько мне известно, её уже более десяти лет нет среди живых, а сам пансион, если верить последнему письму, полученному мною с Лазурного Берега, пережил её всего на одно лето. Иногда кажется, что теперь уже ничто не мешает рассказать эту историю такой, какой я её помню, однако всякий раз, перечитывая старые заметки и письма, ловлю себя на мысли, что некоторые события по-прежнему не желают складываться в ясную картину, словно море, шумевшее под окнами того дома, до сих пор смывает самые важные следы. Возможно, память изменяет чаще, чем я готов признать, и всё же в одном уверен совершенно: в пансион я приехал человеком, который искал вдохновения, а покинул его, уже с совсем другими желаниями.

Весной тысяча девятьсот восьмого года моё имя ещё изредка появлялось на страницах литературных журналов, хотя последние отзывы становились всё холоднее, и я с болезненным упрямством объяснял это переменчивостью публики, завистью критиков или дурным вкусом издателей, лишь бы не признаться самому себе в гораздо более простой причине. Я перестал писать не потому, что утратил способность складывать слова в предложения, а потому, что исчезла единственная женщина, ради которой мне хотелось это делать. Наша помолвка расстроилась столь неожиданно и окончательно, что в течение нескольких месяцев я не мог без внутреннего усилия открыть даже чистый лист бумаги, поскольку всякая начатая фраза неизменно обращалась к человеку, который уже никогда её не прочтёт. Именно тогда один мой старый знакомый, доктор Море, человек необычайно образованный и склонный к путешествиям, посоветовал мне провести несколько недель в небольшом пансионе неподалёку от Ниццы, о котором, по его словам, знали главным образом художники, музыканты и писатели, предпочитавшие тишину блеску знаменитых курортов. Он сказал об этом месте так спокойно, словно рекомендовал хорошую библиотеку или виноградник, однако перед самым нашим расставанием, уже надевая перчатки, неожиданно добавил:

— Если решитесь поехать, не торопитесь уезжать после первых двух или трёх дней. Пансион не сразу открывается своим гостям.

Тогда эта фраза показалась мне всего лишь причудой пожилого человека, любившего окружать самые обыкновенные вещи лёгким ореолом загадочности. Лишь позднее я понял, что именно она первой должна была насторожить меня.

Дорога вдоль побережья до сих пор стоит у меня перед глазами гораздо отчётливее, чем многие куда более значительные события моей жизни. Море лежало неподвижно и так ярко отражало солнце, что казалось выкованным из серебра, кипарисы неподвижными тёмными свечами поднимались над белыми виллами, а воздух был наполнен запахом соли, нагретого камня и жасмина. Пансион оказался построен на высоком мысе, откуда открывался широкий вид на залив, и производил впечатление скорее старинной семейной виллы, чем гостиницы. Светлые стены почти скрывались под плющом, голубые ставни были распахнуты навстречу ветру, а широкая терраса, окружённая розовыми кустами, словно ожидала гостей, которые лишь ненадолго вышли прогуляться и должны были вернуться к вечернему чаю.

Теперь мне кажется удивительным, что именно отсутствие какой бы то ни было роскоши произвело на меня столь сильное впечатление. Всё здесь выглядело не богатым, а необыкновенно домашним. Книги в библиотеке были расставлены с любовью, а не по каталогу, кресла у камина имели тот мягкий блеск старой кожи, который появляется лишь после долгих лет бережного обращения, часы в холле отбивали время негромко и спокойно, будто убеждая его, что спешить больше незачем.

Навстречу мне вышла хозяйка, госпожа Дельмар, высокая седовласая дама с той безукоризненной любезностью, которая встречается у людей, давно научившихся быть внимательной к чужим историям. Она не стала расспрашивать меня о дороге или погоде, не выразила притворного сожаления по поводу моей усталости и даже не поинтересовалась, над какой книгой работаю. Вместо этого она взглянула на меня с таким спокойным участием, что я невольно отвёл глаза, словно она успела заметить нечто, чего сам ещё не решался назвать.

— Добро пожаловать, месье, — произнесла она после короткой паузы. — Надеюсь, вы найдёте здесь именно то, за чем приехали, у каждого нашего гостя это оказывается чем-то своим.

Она улыбнулась, будто сказала самую обычную любезность, велела проводить меня в комнату с видом на море и, уже когда я поднялся на несколько ступеней, негромко добавила вслед:

— Впрочем, у нас редко ошибаются в своих желаниях. Иногда они лишь слишком поздно понимают, какие эти желания на самом деле.

Комната, приготовленная для меня, находилась на втором этаже, в дальнем крыле дома, где окна выходили прямо к морю, а не в сад. Слуга, проводивший меня наверх, поставил чемодан возле шкафа, поклонился с той безукоризненной вежливостью, которая уже начинала казаться мне отличительной чертой этого дома, и удалился почти бесшумно, оставив дверь открытой, словно был совершенно уверен, что никто здесь не опасается ни незваных гостей, ни чужих взглядов. Я же некоторое время стоял у окна, наблюдая, как волны одна за другой разбиваются о светлые камни у подножия мыса, и думал о том, что доктор Море, пожалуй, не преувеличивал. В мире существовало немало красивых мест, но редко какое из них производило впечатление столь удивительного покоя. Здесь даже ветер, казалось, дул вполсилы.

Теперь мне кажется странным, что в тот первый день я почти не заметил одной особенности пансиона, хотя впоследствии именно она не раз возвращалась в мои мысли. В доме не было ощущения временности, которое обычно сопровождает гостиницы. Нигде не стояли чемоданы, ожидавшие отправления, никто не спрашивал расписания поездов, не обсуждал дальнейший путь и не сетовал на скорое окончание отпуска. Если память не изменяет мне, я вообще ни разу не услышал слов «отъезд» или «возвращение», хотя тогда в пансионе проживало не менее полутора десятков человек. Разумеется, в ту пору я объяснил это простой случайностью, ибо человеческий ум охотно выбирает самое удобное объяснение, пока обстоятельства не вынуждают его отказаться от него.

К обеду меня пригласили звоном небольшого серебряного колокольчика, звук которого был столь мягок, что скорее напоминал музыкальную фразу, чем привычный гостиничный сигнал. Столовая оказалась просторной комнатой с высокими окнами, распахнутыми навстречу морскому воздуху. Белые скатерти, свежие розы в тонких вазах, старинный фарфор и полированные серебряные приборы не поражали роскошью, но всё вместе производило впечатление давно сложившегося порядка, в котором каждая вещь находилась именно там, где ей надлежало быть.

За столом сидело всего девять человек, и, насколько я мог судить, большинство из них знали друг друга уже не первый сезон. Разговор не смолкал ни на минуту, однако в нём отсутствовала та поверхностная оживлённость, которой обычно сопровождаются знакомства на курортах. Здесь обсуждали книги, живопись, музыку, археологические открытия в Малой Азии, последние раскопки в Помпеях и даже рукописи, обнаруженные в одном монастырском архиве, причём каждый говорил спокойно, не стремясь блеснуть учёностью или остроумием. Мне показалось, что эти люди давно научились слушать друг друга, а подобное умение встречается значительно реже, чем принято думать. По правую руку от меня сидел пожилой немецкий композитор, господин Келлер, чьи произведения, как выяснилось позднее, пользовались некогда заметной известностью в Берлине, хотя последние десять лет он почти ничего не публиковал. Напротив расположилась молодая англичанка мисс Эшкрофт, постоянно носившая с собой небольшой альбом для акварелей, но я ни разу не видел, чтобы она открывала его. Чуть дальше беседовали французский профессор истории и вдова одного известного банкира, удивительно хорошо разбиравшаяся в древнегреческой литературе. Все они казались людьми, прожившими долгую жизнь и уже не испытывавшими потребности что-либо доказывать окружающим. Во время обеда госпожа Дельмар переходила от одного гостя к другому с той естественной заботливостью, которая отличает не хозяйку гостиницы, а скорее добрую родственницу большого семейства. Она прекрасно помнила привычки каждого, интересовалась здоровьем господина Келлера, советовала мисс Эшкрофт непременно взглянуть на цветение старых магнолий за северной оградой сада и тихо спорила с профессором относительно перевода латинской эпиграммы. Я невольно подумал тогда, что никогда ещё не встречал женщины, столь искусно умевшей создавать ощущение дома.

Лишь одна небольшая подробность нарушила это впечатление. Когда разговор коснулся путешествий, профессор заметил, что прежде непременно хотел бы снова увидеть Флоренцию, если здоровье позволит ему отправиться в Италию следующей весной. Его слова были вполне естественны, однако в столовой вдруг возникла почти незаметная пауза. Никто не перебил его, никто не возразил, но несколько человек одновременно посмотрели на госпожу Дельмар, а она, улыбнувшись той самой спокойной улыбкой, которую я уже успел запомнить, ответила чрезвычайно мягко:

— Не будем торопить будущее, профессор. Очень часто оно оказывается менее щедрым, чем настоящее.

Разговор тотчас переменил направление, словно сказанное не заслуживало дальнейшего внимания, однако я успел заметить, что господин Келлер слегка опустил глаза, а мисс Эшкрофт, до того рассеянно вертевшая в пальцах чайную ложку, внезапно перестала это делать. Возможно, я придаю этим мелочам слишком большое значение, ибо воспоминания нередко окрашиваются последующими событиями, но именно тогда впервые возникло то едва уловимое ощущение, которое трудно назвать тревогой. Скорее мне показалось, будто я случайно оказался свидетелем разговора, смысл которого был понятен всем присутствующим, кроме меня одного.

После обеда я решил осмотреть сад. Дорожки спускались к самому краю мыса, где между кипарисами стояли белые мраморные скамьи, обращённые к морю. Там росли старые лимонные деревья, кусты лаванды и жасмина, а в тени магнолий прятался небольшой павильон со стеклянными стенами, больше похожий на библиотеку, чем на беседку. Дверь оказалась открыта, внутри действительно находились книги. Их было немного, не более трёхсот томов, однако подбор поражал удивительной точностью. Здесь соседствовали Данте, Монтень, Гёте, Шекспир, Паскаль, старые французские мемуары, путевые дневники, философские трактаты и романы, которые редко встретишь даже в хороших частных собраниях. На внутренней стороне многих переплётов были приклеены небольшие бумажные ярлыки с именами прежних владельцев. Некоторые книги принадлежали людям, чьи имена я хорошо знал. Другие - тем, о ком никогда прежде не слышал, но почти в каждом лежала закладка, словно его совсем недавно закрыли. И, перелистывая один из старых томиков Ламартина, я неожиданно обнаружил между страниц сложенный вдвое лист плотной кремовой бумаги. Это было письмо, вернее, его последняя страница. Отсутствовали начало и подпись, на пожелтевшем листе сохранилось лишь несколько строк, написанных удивительно красивым женским почерком:

«…теперь я понимаю, почему никто из них не говорил об отъезде. Когда человек наконец встречает всё, чего ему недоставало в жизни, слово “возвращение” постепенно теряет всякий смысл.»

По сей день я не могу с уверенностью сказать, почему эти слова произвели на меня столь сильное впечатление. Возможно, причиной было лишь моё собственное душевное состояние. Возможно, странная пауза за обеденным столом. А возможно, дело заключалось в том, что, сложив письмо и положив его на прежнее место, я почти сразу услышал за спиной спокойный голос госпожи Дельмар.

— Надеюсь, книги ещё умеют находить своих читателей, месье.

Когда я обернулся, она стояла в дверях павильона и улыбалась так, прекрасно зная, какую именно страницу я только что прочитал.

Признаться, слова госпожи Дельмар смутили меня гораздо сильнее, чем я был готов показать. Впрочем, она не производила впечатления человека, который намеренно ставит собеседника в неловкое положение. Напротив, её улыбка была столь естественной, что через несколько мгновений укорял себя за излишнюю впечатлительность, а найденное письмо поспешил объяснить обыкновенной забывчивостью прежнего владельца книги. Теперь мне кажется почти забавным, с каким усердием человеческий разум защищает привычный порядок вещей. Он способен придумать десяток самых невероятных объяснений, лишь бы не допустить единственного, которое впоследствии окажется истинным.

— Простите моё любопытство, — сказал я, закрывая томик Ламартина. — Эта библиотека принадлежит вашей семье?

— Скорее нашим гостям, — ответила госпожа Дельмар. — Каждый оставляет здесь книгу, если пансион оказался ему дорог. Со временем собралась небольшая коллекция.

Она подошла к одному из шкафов, легко провела пальцами по тёмному дереву переплётов и сняла с полки старое издание Монтеня.

— Некоторые дарят книги с подписью, другие предпочитают оставаться неизвестными. Мне всегда казалось, что вторые проявляют большую щедрость.

— Почему?

— Этим позволяют книге жить собственной жизнью.

Она произнесла это так спокойно, что спорить было невозможно, хотя сама мысль показалась мне несколько необычной. Тогда я ещё не подозревал, что госпожа Дельмар вообще редко высказывала свои убеждения прямо. Она предпочитала короткие замечания, смысл которых открывался лишь спустя время. Мы вышли из павильона и медленно направились по дорожке, спускавшейся к морю. День клонился к вечеру, солнце уже коснулось воды, и белые стены пансиона окрасились в тот удивительный золотисто-розовый оттенок, который можно увидеть лишь на юге Франции незадолго до заката. Несколько гостей сидели на террасе с книгами, кто-то играл в шахматы, а господин Келлер, устроившись под старым кипарисом, что-то торопливо записывал в толстую нотную тетрадь.

— Кажется, ваш постоялец всё-таки работает, — заметил я.

Госпожа Дельмар посмотрела в сторону композитора с нескрываемой теплотой.

— Он пишет почти каждый день.

— Но за обедом говорили, что уже много лет ничего не публиковал.

— Это разные вещи, месье.

Ответ был настолько прост, что мне не пришло в голову продолжать расспросы. Чуть позже мы встретили мисс Эшкрофт, молодая англичанка сидела на каменной скамье у самой кромки обрыва и держала на коленях раскрытый альбом. Она приветливо улыбнулась нам, однако страницы её альбома оставались совершенно белыми.

— Вы сегодня не рисуете? — спросил я.

Она опустила взгляд на бумагу и едва заметно покачала головой.

— Пока нет.

— Ждёте подходящего вида?

Она улыбнулась чуть шире.

— Скорее подходящего воспоминания.

Мне показалось, что это одна из тех фраз, которые люди искусства любят произносить ради красивого звучания, поэтому лишь вежливо кивнул. Госпожа Дельмар между тем пожелала девушке приятного вечера, и мы пошли дальше, не обменявшись больше ни словом. Лишь спустя годы я вспомнил этот короткий разговор и понял, что за всё время пребывания в пансионе так ни разу и не увидел ни одной законченной акварели мисс Эшкрофт.

К ужину ветер заметно усилился. Волны с глухим шумом разбивались о камни далеко внизу, а на террасе уже зажгли высокие фонари под матовыми стеклянными колпаками. Гости постепенно собирались к столу, разговаривая вполголоса, словно не желали нарушать вечернюю тишину. Я обратил внимание, что почти каждый здоровался с прислугой по имени. Молодую горничную звали Луизой, старого садовника Огюстом, а официанта Пьером. И те отвечали постояльцам не с подобострастием наёмных работников, а с той спокойной сердечностью, какая встречается среди людей, давно привыкших жить рядом. После ужина господин Келлер сел за старый рояль, стоявший в музыкальном салоне, он предупредил, что всего лишь хочет проверить несколько новых страниц, и заиграл произведение, которого я прежде никогда не слышал. Музыка была удивительно светлой, без малейшей театральности, и напоминала скорее долгую прогулку по саду после дождя, чем концертную пьесу. Когда последние звуки растаяли под высоким потолком, я уже приготовился присоединиться к аплодисментам, но никто не захлопал. Госпожа Дельмар первой поднялась со своего места.

— Благодарю вас, Генрих.

Композитор слегка поклонился.

Профессор истории негромко произнёс:

— Сегодня она стала ещё лучше.

— Да, — ответил Келлер с неожиданной серьёзностью. — Кажется, наконец начинает звучать так, как я всегда хотел.

Разговор продолжился, словно ничего необычного не произошло, только я один продолжал сидеть с ладонями, которые так и не успел соединить для аплодисментов. Возможно, обычай этого дома действительно отличался от привычного мне. Возможно, здесь считалось невежливым прерывать музыку шумом. Я не придал бы этому никакого значения, если бы не заметил, что Пьер, убирая чашки, бросил на меня быстрый взгляд, в котором промелькнуло не осуждение, а скорее сочувствие, будто он прекрасно понимал моё недоумение и уже когда-то испытывал его сам.

Той ночью я долго не мог уснуть не потому, что меня тревожило нечто определённое. Напротив, день прошёл настолько спокойно, что беспокоиться было, казалось, совершенно не о чем. И всё же, лежа с открытым окном и слушая далёкий шум прибоя, я никак не мог избавиться от странного ощущения, будто весь пансион жил по каким-то давно установленным правилам, о существовании которых никто не считал нужным предупреждать новых гостей.

На следующее утро господин Келлер за завтраком не появился. Разумеется, никто не выразил ни малейшего беспокойства. Госпожа Дельмар с обычной приветливостью разливала кофе, профессор истории рассказывал мисс Эшкрофт о недавно найденной византийской мозаике, а Луиза, проходя между столиками, лишь поставила на место, где накануне сидел композитор, вазу со свежими белыми лилиями. Поначалу я решил, что пожилой музыкант просто предпочёл позавтракать у себя в комнате, однако после полудня его не оказалось ни в саду, ни в музыкальном салоне, ни в библиотеке. Рояль стоял закрытым, а на крышке лежала забытая нотная тетрадь.

— Господин Келлер нездоров? — спросил я у Пьера.

Официант на мгновение задержал взгляд на моём лице.

— О нет, месье.

— Он уехал?

Пьер улыбнулся той безукоризненной улыбкой, которую я уже привык видеть у всех служащих пансиона.

— Господин Келлер получил всё, за чем приезжал.

И прежде чем я успел уточнить смысл этих слов, он уже поклонился и удалился. Это был первый разговор в пансионе, который оставил после себя не недоумение, а почти раздражение. Мне показалось, что здесь существует какая-то странная привычка отвечать загадками на самые простые вопросы. После обеда я решил подняться на второй этаж и постучать в комнату композитора, никто не ответил. Дверь оказалась не заперта, и я вовсе не собирался входить, однако она приоткрылась сама, когда моя рука коснулась ручки. Комната была безукоризненно прибрана, словно здесь никто никогда не жил. Не осталось ни чемодана, ни одежды, ни нотных листов, даже на письменном столе не лежало ни единого карандаша. Лишь в камине медленно догорал лист плотной нотной бумаги. Не знаю, что заставило меня наклониться и осторожно вытащить его щипцами. Большая часть страницы уже обуглилась, уцелело всего несколько тактов, и одна короткая надпись, сделанная рукой Келлера:

«Наконец получилось.»

Я стоял над камином ещё несколько минут, не вполне понимая, почему этот клочок бумаги производит на меня столь тягостное впечатление. В конце концов, человек мог закончить произведение, собрать вещи и покинуть пансион ранним утром. В этом не было бы ничего необычного, если бы не одно обстоятельство. Когда вечером я вновь спустился к ужину, место господина Келлера за столом уже занимал другой постоялец - высокий худощавый мужчина лет пятидесяти, представившийся архитектором из Лиона. Все приветствовали его с такой непринуждённостью, словно он жил здесь уже много недель, и лишь когда госпожа Дельмар предложила поднять бокалы за нового гостя, я поймал себя на неожиданной мысли: за весь вечер никто ни разу не произнёс имени господина Келлера, никто не спросил, куда он отправился, не пожелал ему счастливого пути. Словно человек, с которым они ещё вчера беседовали и слушали его музыку, просто перестал существовать.

Тогда я впервые испытал желание покинуть пансион. И, признаюсь, если бы сделал это на следующее утро, мне, вероятно, нечего было бы рассказывать теперь. Но именно в тот вечер госпожа Дельмар, прощаясь со мной перед сном, произнесла фразу, которая заставила меня изменить решение.

— Мне кажется, месье, — сказала она необыкновенно мягко, — сегодня вы впервые были по-настоящему близки к тому, чтобы начать свою новую книгу.

На следующее утро я твёрдо решил покинуть пансион через день или два, как только закончу несколько начатых заметок. Теперь мне кажется, что именно в тот момент судьба, если подобное слово вообще допустимо употреблять всерьёз, словно почувствовала моё намерение и поспешила вмешаться. Около полудня, когда большинство гостей отправилось на прогулку вдоль побережья, я вновь оказался в стеклянном павильоне библиотеки. Мне хотелось спокойно поработать, однако мысли то и дело возвращались к господину Келлеру. Его исчезновение по-прежнему казалось мне вполне объяснимым, но поведение остальных постояльцев не давало покоя. Если человек действительно уехал, почему все говорили о нём так, словно он достиг какой-то цели, а не просто сел в поезд?

Я уже собирался закрыть записную книжку, когда услышал осторожные шаги, это была Луиза. Молодая горничная остановилась в дверях, убедилась, что мы одни, и, заметно волнуясь, протянула мне небольшой конверт без адреса.

— Простите, месье… Мне кажется, это должно принадлежать вам.

— Но я никогда прежде его не видел.

— Знаю.

Она произнесла это почти шёпотом.

— Его просили передать следующему писателю.

Не успел я задать ни одного вопроса, как девушка вздрогнула, быстро оглянулась через плечо и торопливо вышла, словно сама испугалась собственной смелости. В конверте лежал всего один лист, пожелтевший от времени, но почерк оказался удивительно твёрдым.

«Если эти строки читает человек, приехавший сюда писать, значит, пансион ещё существует.

Я тоже прибыл сюда за книгой, которую надеялся создать, и, боюсь, остался навсегда.

Не верьте, будто вас здесь лечат. Здесь исполняют желания.

Это гораздо опаснее.

Если вы ещё способны уехать, не откладывайте до конца недели. После этого становится значительно труднее.

Прошу вас, не позволяйте госпоже Дельмар показать вам Красную гостиную.»

На этом письмо обрывалось.

Не было ни подписи.

Ни даты.

Ни даже последней фразы.

Несколько нижних строк оказались аккуратно срезаны острым ножом.

Я перечитал письмо трижды. Красная гостиная? За всё время пребывания в пансионе я не слышал о подобной комнате ни единого слова. И всё же одно обстоятельство встревожило меня гораздо сильнее - автор письма знал, что однажды сюда снова приедет писатель. Не просто гость, художник или музыкант. Словно история повторялась уже не впервые.

В тот же вечер я впервые сознательно нарушил одно из неписаных правил пансиона. Когда после ужина гости разошлись по своим комнатам, я не поднялся к себе, а дождался, пока в доме погаснет большинство огней. Затем тихо вышел в коридор, где мне хотелось лишь одного - убедиться, что никакой Красной гостиной здесь не существует. Однако, обойдя почти весь первый этаж, я обнаружил нечто гораздо более странное. На плане эвакуации, висевшем возле лестницы, между библиотекой и музыкальным салоном была обозначена ещё одна большая комната. Но в самом доме на её месте находилась сплошная деревянная стена, отделанная теми же дубовыми панелями, что и весь коридор.

Я провёл ладонью по тёплому дереву - никакой двери или ручки. Только едва заметная щель в паркете, словно когда-то здесь действительно был вход, который впоследствии решили скрыть. Не стану утверждать, будто в ту ночь я проявил особенную храбрость. Скорее мною овладело то упрямое любопытство, которое нередко оказывается сильнее благоразумия, особенно у людей моей профессии. Если бы я был врачом, то, вероятно, отправился бы осматривать больного; будь я историком - принялся бы искать документы. Писатель же почти неизбежно начинает искать историю, даже когда внутренний голос советует ему остановиться.

Вернувшись к себе, я ещё раз перечитал письмо. Особенно долго мои глаза задержались на одной фразе.

«После этого становится значительно труднее.»

После чего? После конца недели? После знакомства с госпожой Дельмар? После посещения Красной гостиной?

Автор не объяснял. А может быть, и сам уже не мог объяснить.

На следующее утро я решил действовать иначе. Вместо того чтобы продолжать тайные поиски, я попытался задавать самые обыкновенные вопросы, надеясь, что кто-нибудь из постояльцев случайно проговорится. Первой мне встретилась мисс Эшкрофт. Она сидела в саду под цветущей магнолией, и перед ней наконец лежал раскрытый альбом. Издали мне даже показалось, что она рисует, однако, приблизившись, я увидел, что страницы по-прежнему оставались пустыми.

— Вы всё ещё ждёте подходящего воспоминания? — спросил я с улыбкой.

Она подняла голову и некоторое время молча смотрела на меня.

— Уже нет.

— Значит, нашли его?

— Да.

— И теперь сможете рисовать?

Она медленно закрыла альбом.

— Думаю… теперь мне это уже не нужно.

Ответ прозвучал так спокойно, что я не сразу понял, отчего он показался мне тревожным.

— Но ведь вы приехали сюда именно ради работы.

Мисс Эшкрофт улыбнулась почти виновато.

— Мне казалось, что ради неё.

Она поднялась, пожелала мне доброго утра и пошла к морю, оставив альбом на скамье. Я окликнул её, но она не обернулась. Лишь позднее я открыл этот альбом - страницы были совершенно чистыми. Между тем в переплёте отчётливо виднелись следы многолетнего использования, словно когда-то он был заполнен десятками рисунков, которые затем бесследно исчезли.

Не успел я оправиться от этого открытия, как судьба, уже во второй раз за два дня, свела меня с Луизой. Она поливала розы возле южной стены дома и, заметив меня, заметно побледнела.

— Вы читали письмо? — спросила она почти беззвучно.

Я кивнул.

— Кто его написал?

Девушка покачала головой.

— Не знаю.

— А Красная гостиная существует?

Она так резко поставила лейку на землю, что вода выплеснулась на дорожку.

— Не произносите этого названия.

— Почему?

Она молчала. Я терпеливо ждал. Наконец Луиза прошептала:

— Потому что если дом поймёт, что вы её ищете… госпожа Дельмар не станет ждать воскресенья.

Это были самые странные слова, которые мне довелось услышать с момента приезда.

— Что значит “дом поймёт”?

Девушка закрыла лицо ладонями, и мне показалось, что она сейчас расплачется.

— Простите… Я уже сказала слишком много.

В этот момент на террасу вышла госпожа Дельмар. Она была так далеко, что едва ли могла расслышать наш разговор, однако Луиза вздрогнула, словно её застали за преступлением.

— Луиза, — мягко позвала хозяйка.

Всего одно слово, без раздражения и угрозы. Горничная поспешно вытерла руки о фартук и почти бегом направилась к дому. Госпожа Дельмар проводила её спокойным взглядом, а затем повернулась ко мне.

— Надеюсь, Луиза не утомила вас своими деревенскими суевериями?

— Она показалась мне скорее испуганной.

— Это очень впечатлительная девушка.

Хозяйка улыбнулась.

— Иногда люди начинают бояться, становясь ближе всего к своему счастью.

Она произнесла эту фразу с такой убеждённостью, что я впервые решился возразить.

— Простите, мадам… но почему мне кажется, что все ваши гости приехали сюда несчастными?

Госпожа Дельмар не отвела взгляда. Напротив, мне почудилось, что именно этого вопроса она давно ожидала.

— Потому что счастливые люди редко отправляются в далёкий путь, месье.

Они немного помолчали.

Море шумело внизу так же спокойно, как и в день моего приезда.

— А уезжают отсюда счастливыми? — спросил я.

На лице госпожи Дельмар появилось выражение почти материнской нежности.

— Нет. Они просто перестают искать счастье.

Не знаю почему, но именно этот ответ заставил меня похолодеть сильнее, чем любое привидение или страшная легенда. Ибо впервые мне пришло в голову, что, возможно, цель пансиона заключалась вовсе не в том, чтобы сделать человека счастливым. А в том, чтобы убедить его, будто искать больше не нужно.

Вечером того же дня госпожа Дельмар сама попросила меня пройтись с нею по саду. Теперь, вспоминая каждое её слово, я всё чаще задаюсь вопросом, приглашала ли она меня на прогулку или же в действительности это было последнее испытание, которое проходят все гости пансиона. Тогда я, разумеется, ничего подобного не предполагал. Мне казалось лишь, что хозяйка наконец решила объяснить странности этого дома.

Мы долго шли молча. Солнце уже скрылось за морем, однако небо ещё сохраняло тот мягкий золотистый свет, который бывает лишь несколько минут после заката. Белые стены пансиона постепенно розовели, в открытых окнах зажигались лампы, а запах жасмина становился неожиданно сильным.

— Вы больше не пишете, — произнесла госпожа Дельмар.

Это был не вопрос.

Я кивнул.

— Нет.

— И не потому, что утратили талант.

Она говорила спокойно, словно читала страницу давно знакомой книги.

— Вы перестали писать в тот день, когда перестали надеяться, что она когда-нибудь прочтёт ещё хоть одну вашу рукопись.

Я остановился. Об этом я не рассказывал никому, даже доктору Море.

— Откуда вы знаете?

Она посмотрела на море.

— Разве это имеет значение?

Мы подошли к той самой дубовой стене, где накануне я тщетно искал дверь. Госпожа Дельмар едва коснулась деревянной панели рукой. Послышался негромкий щелчок, стена медленно отворилась. За ней находилась небольшая круглая комната: красные шёлковые обои, камин, высокие книжные шкафы и старинные часы. И большое окно, выходившее прямо на море.

Комната вовсе не выглядела зловещей. Напротив, казалась самым уютным местом во всём пансионе.

— Вот она, — тихо сказала госпожа Дельмар.

— Что это?

— Место, где человек наконец перестаёт спорить с собой.

Я хотел ответить, но не смог, потому что у окна кто-то стоял. Женщина.

Она медленно повернулась и улыбнулась. Это была Элен!

Я узнал её раньше, чем успел разглядеть лицо. По тому, как она держала голову, по привычке слегка придерживать ладонью прядь волос. По той едва заметной улыбке, которую невозможно было спутать ни с чьей другой.

— Ты всё-таки приехал…

Она сказала именно эти слова. Те самые последние слова, которые я услышал от неё много лет назад на вокзале.

Всё остальное исчезло.

Комната.

Госпожа Дельмар.

Море.

Я не помню, сколько времени простоял неподвижно. Помню лишь, что Элен подошла совсем близко.

— Я так долго тебя ждала.

Её голос был тёплым, живым. Она взяла меня за руку, ладонь была не признанной или холодной, совершенно настоящей.

Я искал в ней хоть одну ошибку, но не находил. Она помнила всё - наш первый вечер, первое письмо, последнюю прогулку. Даже фразу, которую я однажды произнёс шутя и которую никто другой не мог знать.

Тогда я впервые испугался не потому, что передо мной стоял призрак. А потому, что перестал понимать, чего хочу больше.

Уйти или остаться?

Госпожа Дельмар не вмешивалась, она стояла у двери так спокойно, словно давно знала исход этого разговора. Лишь когда Элен положила голову мне на плечо и тихо сказала:

— Здесь нет больше расставаний…

Хозяйка пансиона произнесла почти шёпотом:

— Видите, месье? Мы ничего не отнимаем. Мы просто возвращаем человеку то, что у него несправедливо забрала жизнь.

И впервые с момента моего приезда не смог сразу возразить ей. В ту минуту я был готов поверить, что милосердие действительно выглядит именно так.

Не знаю, сколько времени мы провели в Красной гостиной. Теперь мне кажется, что часы, стоявшие на каминной полке, за всё это время не сдвинули стрелок ни на минуту, однако я не стану настаивать на этом воспоминании. В подобных обстоятельствах человеческий разум способен ошибаться гораздо чаще, чем принято думать. Мы разговаривали… Вернее, говорила главным образом Элен, а я лишь слушал, постепенно забывая о том, что ещё утром собирался покинуть пансион. Она рассказывала о книгах, которые успела прочесть, спрашивала, закончил ли я роман, над которым работал в Париже, смеялась над пустяками, давно исчезнувшими из памяти всех остальных людей, и порой останавливала себя на полуслове, словно вспоминала, что теперь нам уже некуда торопиться. Именно эти последние моменты тревожили меня сильнее всего. Некуда торопиться… я уже слышал нечто подобное.

В столовой.

В библиотеке.

В саду.

Разными голосами, разными людьми, но смысл всякий раз оставался одним и тем же. Будто весь пансион жил по странному закону, согласно которому будущее переставало иметь значение.

— Ты опять думаешь, — тихо сказала Элен, коснувшись моей руки.

— Да.

— Всегда считала, что это твоя главная беда.

Она улыбнулась так тепло, что на мгновение я снова едва не забыл обо всём, и всё же один вопрос не давал мне покоя.

— Элен…

Она подняла глаза.

— Если мы можем быть вместе… почему тогда остальные гости никогда не говорят об отъезде?

В её взгляде впервые мелькнула тень. Совсем лёгкая, почти незаметная.

— Потому что им больше незачем возвращаться.

— Или потому что они уже не могут?

Она долго молчала, потом очень тихо произнесла:

— Разве это не одно и то же?

Не знаю, почему именно эта фраза разрушила очарование комнаты. Быть может, потому, что её никогда не сказала бы та Элен, которую я любил. Она всегда верила, что человек должен идти вперёд, даже если это причиняет боль.

И вдруг я понял.

Передо мной действительно была Элен, но она существовала лишь для того, чтобы сделать счастливым сегодняшний вечер.

В этот миг мне стало страшно, не за себя, за нее! Или за то, что от неё осталось.

Я медленно поднялся.

— Прости.

Она тоже встала. В её глазах не было ни слёз, ни удивления, словно она уже знала мой ответ.

— Ты опять уходишь?

Я закрыл глаза. Если бы она умоляла меня остаться, я, вероятно, не нашёл бы в себе сил отказаться, но она лишь улыбнулась так же спокойно, как госпожа Дельмар. И именно это оказалось самым тяжёлым.

Я обернулся к хозяйке пансиона, которая по-прежнему стояла у двери, спокойная и безмятежная.

— Вы действительно хотели помочь нам?

Она слегка склонила голову.

— Разве вы сами не почувствовали, месье?

— Почувствовал.

— Тогда почему уходите?

Я долго искал ответ и, наконец, сказал:

— Потому что боль напоминает человеку, что он любил. Если её отнять… вместе с ней исчезнет и часть самой любви.

Госпожа Дельмар смотрела на меня с искренним сожалением.

— Вы один из немногих, кто это понимает. Жаль. Очень жаль.

Она открыла дверь, за ней вновь шумело вечернее море. Никто не пытался меня удержать. Когда я вышел в коридор, часы в холле впервые с момента моего приезда громко пробили девять.

На следующее утро пансион казался совершенно обыкновенным - гости завтракали на террасе, Пьер разливал кофе, Луиза поливала розы. Госпожа Дельмар пожелала мне счастливого пути так же любезно, как встречала несколько дней назад. Она даже собственноручно вложила в мой чемодан книгу Ламартина.

— На память, — сказала она.

Я поклонился и уехал.

Прошло более тридцати лет, несколько раз я пытался вновь вернуться в тот пансион, но все мои поиски оказались безуспешны.

Но всякий раз, открывая подаренный томик Ламартина, я нахожу между его страницами засушенный цветок жасмина, который не рассыпается в пыль, сколько бы лет ни прошло. И всякий раз меня мучает одна и та же мысль: отказался от счастья, что невозможно.

Но иногда, особенно в тихие вечера, когда за окном слышится шум дождя, удивительно похожий на далёкий прибой, я спрашиваю себя, действительно ли поступил правильно. Потому что я до сих пор помню тепло её ладони. И, боюсь, именно это воспоминание остается единственным, с которым так не хочется расставаться.

Спасибо, что дочитали 💖🌟

Если вам нравятся мистические истории и городское фэнтези, другие мои рассказы можно найти здесь:

📖 Дзен: https://dzen.ru/id/6a1d4dcd1350203252a06303

📚 Автор.Тудей: https://author.today/u/mosan_and_soul/works

– Он бился только против разбойников! Но оборванцев бить легко, когда ты в латах!

– А Ранескард-то бился и с Королевством, Престолом и с наёмниками Авалониса! Вот кто всех победит!

– У Нойманнов в крови хорошо сражаться! Вот увидите!

– Эй вы! Всех уделает Рогволд Синеглазый! Он бился больше всех! Вы же видели, как он уделал Горнича только что! Все эти герцоги ему в подмётки не годятся!...

– Варяги – плохие всадники! Я бы ставил на князя Цветана! Вот он хороший воитель!

– А что это ещё за Меньшак в списках?.. а, это тот самый везунчик, которому перепало так много земель. Это же какой подлизой нужно быть, чтобы получить так много чести, будучи безродным? Держу пари, его первым вышибут из седла!! Крестьянин на турнире – это даже похлеще, чем баба!

– Зря ты так говоришь про того, кому всюду сопутствует невероятная удача! Я поставлю на Меньшака! Он, говорят, успел своё отвоевать!

На трибунах не было единого мнения, однако о Бертольде, Вячеславе, Лисиче и Шарапе почти не говорил никто – они не имели никакой особой славы. Они не удостоились большого внимания со стороны публики

И хорошо.

Ставки сыпались, звенели монеты. Кто-то ставил целые состояния. Камил поставил на себя мешочек золотых. В случае своей победы он получит неплохую прибавку, потому что на Бертольда не ставил никто.

Камил не тешил себя иллюзиями. Соперники у него серьёзные. Победит ли он в сшибках, если в конных наскоках больше полагался на сабли, чем на копья? Натиск с упором в копьё – это дело весьма специфичное.

Однако мог ли кто-то ещё из присутствовавших похвастать таким же огромным боевым опытом? Многие из участников воевали. Но бились ли они верхом в самой гуще сражений так же часто, как он?

Камил прекрасно держался в седле, он подобрал лучшего коня – тогда-то за трибунами некоторые начали догадываться, особенно среди гвардейцев, которые знали лучших лошадей в царских конюшнях.

– Погодь-ка? Неужто это Смерч?

– Кому же это позволили взять Смерча?

– Кто это верхом на нём? Какой-то Бертольд. Иноземец!

– Я не знаю этого мужа! У него закрыто лицо забралом!

– А куда девался Царь с трибуны в столь ответственный момент? Турнир ему неинтересен?

– А что, если это и есть Царь?!

– Не говори ерунды! Царь бы ездил на своих чудовищах – это всем известно!

– Вот это я понимаю был бы турнир!

Герольды разбили участников на пары первого раунда – самого большого, в котором бы отсеялись самые слабые.

Судьи обещали четыре раунда, что значило – Камилу следовало перетерпеть четыре сшибки, сложность которых, к тому же, постепенно возрастала бы.

Протрубили горны, ударили барабаны. Забилось сердце.

На ристалище по приглашению герольдов выехали первые участники. Герцог Ранескард Балтунг и герцог Родогор Крюкович – равные друг другу по титулам правители. Им была дарована честь открыть царский турнир.

Гости из двух разных герцогств аплодировали и шумно поддерживали – каждый своего правителя.

Герцоги были закованы в надёжную броню, держали в руках щиты с гербами своих семей, и длинные копья с тупыми концами. Лошади, так же закованные в броню, вывели своих хозяев к концам ристалища, разделённого на две части длинным забором, вдоль которого всадникам и предстояло нестись друг навстречу другу с копьями наперевес.

Тяжесть всадников, груды железа и лошадей прибавлялась к большой скорости – и этим достигалась невероятная сила удара, какую тяжёлая конница обыкновенно обрушала на вражеские ряды.

Сила эта даже на турнирах иногда была смертельна.

Мчаться друг к другу на полной скорости – невероятно страшно. Это было соревнование не столько в сноровке и меткости, сколько в смелости и силе духа… Герцог Родогор на первой сшибке взял сильно в сторону – это позволило ему уклониться от удара Ранескарда, который и не думал уклоняться от сшибки.

Всадники пронеслись мимо друг друга.

На трибунах кто-то заржал. Герцог Родогор проявил трусость. Однако легко было судить с уютной трибуны – куда сложнее осмелиться принять на себя удар сорока пудов весу, сосредоточенного на острие копья…

И вот лошади снова несут всадников навстречу.

Родогору стоило больших усилий не уклониться вновь. Ранескард Балтунг принял удар копья в щит, и то скользнуло в сторону – вся сила прошла мимо, в этот момент Ранексард попал копьём Родогору в плечо, и того чуть не развернуло – он с трудом удержался в седле…

Герольды записывали на дощечках баллы. Они учитывали и факт уклонения в первой сшибке. Ранескард вёл по очкам.

В третьей сшибке Родогор снова не выдержал и уклонился. На трибунах ревели – недовольные неблагородным поведением лорда. Кто-то смеялся.

У Родогора оставался последний шанс на победу – только если он выбьет Ранескарда ударом из седла. Тогда никакое превосходство по очкам Балтунгу уже не поможет – именно это шепнули Родогору перед четвёртой финальной сшибкой.

Лошади снова разогнались.

Удар.

Копья пришлись на щиты. Оба всадника удержались в сёдлах.

– Победителем поединка объявляем великого государя Южного Герцогства – Ранескарда Балтунга! – объявили герольды единогласно.

Родогор Крюкович ушёл с ристалища, повесив нос. Наверняка он корил себя за проявленную трусость. Ранескард прошёл во второй раунд, где чуть позже сразятся все победители первого...

Герольды пригласили на ристалище Вальдемара Нойманна и Шарапу Светломорича – старшего сына старика Сверада. Оба – потомки знатных родов. На трибунах почти все поддерживали Вальдемара. Герольды не забыли упомянуть и о том, что Вальд – потомок легендарных истребителей нечисти, хоть и с оглядкой на трибуну, где должен был сидеть Царь-некромант, куда-то вдруг пропавший.

Оба соперника сошлись уверенно, без колебаний и улонений. Удары приходились по щитам, вскользь, а всадники удерживались в седле после толчков колоссальной силы… и в третьей сшибке Вальд, совершив обманное движение в последний момент – попал Шарапе прямо в голову…

На трибунах ахнули.

Шарапа удержался. Шлем жабья-голова хорошо защищал от таких ударов. Но после удара Шарапа растерялся – четвёртая стычка не принесла ему успеха, зато Вальд попал в его щит.

Герольды объявили о победе Вальдемара Нойманна по очкам, а Шарапа, сняв шлем, с улыбкой поздравил своего соперника с победой и сказал, что проиграть такому знатному противнику – великая честь. Вальдемар тоже ответил благодарностью.

Светломорич потерпел поражение, но ушёл с достоинством – Камил позавидовал этому умению проигрывать. Сам он, наверное, переменится в лице и вряд ли сможет выдавить из себя лестные слова – уйдёт молча, стараясь держать голову повыше…

Камил держал щит без герба, чтобы не выдавать себя. Против него герольды поставили князя Цветана – правителя, что не раз участвовал в турнирах, ещё во временя Царства. Это был слишком серьёзный соперник для первого раунда...

Камил волновался.

– Бертольд – вольный рыцарь-странник – против известного князя Лесной Дали – Цветана Дальнича! – объявили судьи.

Цветан мчал на него уверенно. Забрало скрывало лицо князя, шлем его был страшен. Камил вполне понял Родогора, уклонявшегося от ударов – в последний миг у него в голове пронеслось многое: и что затея дурацкая, и что он может если не умереть, то получить переломы накануне войны, свернуть шею, поломать позвоночник, и что уклоняться – позор, который засмеёт командир Орманд, наблюдавший бы за поединком с небес…

Грохот.

Невероятная сила, которой Миробоич удивился. Он содрогнулся весь. Ноги упёрлись в стремена. Напряглось всё тело.

Князь Цветан вылетел с седла. Он рухнул в песок, покатившись по ристалищу.

На трибунах взвыли.

– Чёрт возьми! – ругнулся Камил, когда остановился и развернулся. Он устремился к упавшему, чтобы оказать помощь. Удар был такой сильный, что он убоялся – как бы не подох его раб, на которого опиралась власть Лесной Дали. Младан у власти его бы не устроил…

– Что с ним? Всё в порядке? – прогремел он сквозь забрало, отчего чуть не оглох.

– Не беспокойтесь, Бертольд! – рыкнул на него один из герольдов. – Князь Цветан в полном порядке! Будьте так любезны – отойдите, не мешайтесь, ей-богу… мы поможем ему подняться, уйти, а потом объявим вашу победу…

Цветан хватал воздух ртом. На латах в области груди была вмятина. Однако тело было невредимо – просто сбилось дыхание при падении. Оклемается.

– Вы большой молодец… – выдавил Цветан тихо, когда его выносили под руки. – Государь…

Цветан узнал его. Камил прокрутил последние воспоминания в момент сшибки – но, как назло, не мог ничего вспомнить. Он не помнил, как они сшиблись. Он помнил только, что после его удара Цветан слетел, а так же он не помнил, чтобы князь попал по нему своим копьём.

Поддавался ли раб «слёз» или проиграл по-настоящему? Во всяком случае, Камил, едва испытавший вкус победы, тут же разочаровался в поединке.

В ожидании у трибун Камил услыхал новые перешёптывания.

– А этот Бертольд хорош! В первой же сшибке – и так легко столкнуть с седла! Цветана! Никто ещё не сшибал других за весь турнир, даже Нойманн и Балтунг! А мы на них поставили…

– Наверное, этот Бертольд из Престола! Имя у него ихнее, чужеземное, грубое, будто бревно уронили. И хайло своё прятает – наверняка всё в шрамах!

Оглянуться Камил не успел, как сшиблись Рогволд и Драган Лисич. Оба противника держались в седле неважно. Драган был больше известен, как хороший моряк, ловко управляющийся с ладьями, вёслами, парусами и течениями; впрочем, как и Рогволд Синеглазый – варяги почти не пользовались лошадьми, в драккар с собой их не возьмёшь, а грабили они прибрежные селения, не углубляясь далеко в земли врагов…

Они промахивались копьями. Хорошо прикрывались щитами, но плохо держались – и если попадали, то едва не сваливались.

Герольды присудили победу Рогволду, который был тяжелее Драгана, а потому меньше всего болтался в седле и выглядел чуть достойнее. Бились они худо.

В заключительной сшибке первого раунда друг против друга выехали Меньшак и Вячеслава Шабанович. И когда Меньшак свалился с седла на четвёртой сшибке – на трибунах поднялся вой.

– Бабу пустили! Испоганили весь турнир!

– Прочь девку! Гоните её отсюда!

– Эй, Меньшак! Как ты мог проиграть какой-то женщине? Позор!!

Меньшак ушёл с ристалища, совершенно униженный. Герольды наверняка поставили его против женщины именно потому, что потерпи поражение кто другой – это бы сильно ударило по репутации. Меньшака было не так жалко.

Теперь же остальные участники крепились – бабе уж точно никто не хотел проигрывать.

Начался второй этап.

Когда участникам объявили, кто с кем будет биться, то Рогволд чуть не набросился на герольдов с кулаками.

– Я вас всех в бараний рог загну! Поставить МЕНЯ? Против какой-то бабы? Я требую сшибки с Ранескардом Балтунгом или Нойманном! Мне нужен достойный соперник!

– А ну прочь, не нарушай порядок! – герольды оказались не лыком шиты и ничуть не растерялись, когда варяг навис над ними – они собрались вместе. – Или вылетишь с турнира!

– Да я вас сейчас…

– Только попробуй! – встрял самый плотный из герольдов.

– Ты что, испугался бабы? – спросил самый хитрый из судей, нарочито тихо, заговорщически и поддразнивающе. – Покажи ей место! А в финале тебе и так и эдак биться с Балтунгом или Нойманном. Если, конечно, победишь какую-то там зазнавшуюся женщину!…

Рогволд крякнул. Затея ему даже понравилась.

И вправду – чего бояться? Так будет даже проще попасть в финал, где его всё равно ждёт достойный…

Каково же было удивление варяга, когда он вылетел из седла на первой же стычке!

Он покатился по ристалищу, и даже не сразу понял, что произошло – удар попал в голову. Когда варяг встал на ноги, то двигался на них, будто те превратились в лапшу, и всё рычал от злобы. Герольды успокаивали буйного варяга, а Вячеслава, совершенно не боясь Рогволда, сняла шлем и громко насмехалась над проигравшим.

– Ну? Что? Получил по рылу? Так тебе и надо!

Рогволд не мог стерпеть такого унижения. Он требовал дуэли.

– Не имеешь права, – спокойно отвечали ему герольды. – Она наследница, но ещё не барон. По кодексу вы должны быть равны. Придётся тебе подождать, пока старик Вяч Шабанович отправится к пращурам и она займёт его место… К тому же, имей честь, это же всего лишь женщина, знатная дама!…

Вячеслава с торжеством пронеслась на лошади мимо трибун, откуда раздавалось больше всего криков о том, что она портит мужские состязания. Она окинула недовольных своим многозначительным исполненным гордостью взглядом, и повернула к ним лошадь задницей. Камил был готов поклясться, что слышал, как у мужей заскрипели зубы. Для женщины она и вправду была очень крупна и сильна.

Рогволд ушёл ни с чем – злобу он выместил на одном из своих телохранителей, который не успел скрыть усмешку.

Следующую сшибку судьи объявили с особенным торжеством.

Трибуны взревели.

Сходились великие Нойманны и великие Балтунги. Многие ставили либо на Вальда, либо на Ранескарда, а потому все боялись потерять свои деньги и переживали за исход поединка даже больше, чем сами участники.

Лошади сорвались с места. Затряслась земля.

Ранескард был очень точен. Вальдемару стоило больших усилий прикрываться щитом и держаться в седле. Конь под Балтунгом был особенно сильный и напористый.

Но это и послужило причиной его поражения.

Четвёртая сшибка была столь сильной, что лошадь Вальдемара опрокинулась вместе с Нойманном. Однако и Вальд попал – Ранескард был сброшен с коня.

Трибуны загудели в негодовании. Как поступят судьи? Неужели – ничья?!

Обошлось без травм, участники отделались лёгкими ушибами, но Вальдемару пришлось сменить лошадь, подвернувшую ногу. Камил, не сильно разбиравшийся в тонкостях правил, удивился, когда герольды провозгласили итог:

– Победил Нойманн! Мы объявляем победителем упавшего вместе с конем, поскольку это ошибка коня, а не всадника!

Таковы были древние правила, и возражать им было нельзя, пусть и со стороны казалось, что сила удара Ранескарда сокрушила и коня и его хозяина. Герцог покинул поле боя, гордо подняв голову – результат турнира его вполне устраивал; однако герольды сказали ему, что для него турнир, возможно, ещё не окончен.

– Будьте любезны, не снимайте свой доспех! От результата следующего поединка зависит – пройдёте ли вы в следующий раунд!

Так как участников оказалось нечётное число, а заставлять кого-то дважды биться в одном раунде – не честно, то герольды приняли решение поставить против «Бертольда» того, кто в первом раунде сражался лучше всех проигравших. Родогор показал себя недостойно, Меньшака и Цветана вовсе вышибли из сёдел. Зато Шарапа держался достойно против Вальдемара. Он проиграл лишь по очкам и с небольшим отрывом. Геральды решили, что Светломорич достоин второго шанса.

Всадники выехали друг против друга.

Тут уж Камилу вряд ли будут поддаваться, ему только не нравилось, что он может сейчас проиграть какому-то барону, а не герцогу или потомку знаменитых рыцарей.

Остались только достойнейшие – Камил видел, какие стычки были у всех прошедших во второй этап, и это не сулило ему лёгкой победы.

Герольды дали команду.

Тяжеленные бронированные лошади сорвались с места.

Шарапа приближался стремительно.

Лишь бы не отклониться, лишь бы не струсить!

Камил собрался, будто в настоящей битве – и не осталось ни страха, ни сомнения, осталась только сосредоточенность.

Удар.

Здорово тряхнуло. Камил прикрылся щитом – защищаться он умел хорошо.

Треск.

Всадники промчались мимо, а Камил посетовал, что отбил себе запястье – его копьё пришлось в щит Шарапе с колоссальной силой.

Герольды остановили Миробоича, когда тот развернулся.

– Бертольд преломил копьё! – объявили они. – Наконечник надломился! Не видишь что ли?... Это – признак великолепного и крепкого удара!

Камилу выдали второе копьё и приписали ему некие особенные баллы. Это взволновало – теперь, главное, продержаться до конца поединка, не оплошать, не слететь с седла и сохранить отрыв в очках… Главное – хорошо защищаться.

Лошади ринулись в бой.

Миробоич закрылся щитом, но на этот раз – ему удалось задеть Шарапу. По касательной, но судьи засчитали такой удар, ведь в настоящей битве с острыми пиками он мог бы оказаться смертельным.

В третьей сшибке соперники не достали друг друга. Камил был слишком осторожен, а Шарапа – ещё осторожнее после предыдущих неудач.

Четвёртая же…

Копьё Шарапы ударило в корпус грудь.

Он едва удержался верхом лошади. Для этого пришлось задействовать все свои силы и всю свою сноровку. В спине что-то кольнуло. Но он удержался. Благодаря своему умению держаться верхом. Всё же он немало проездил…

Удар Шарапы оказался куда крепче и вернее удара Камила, попавшего в цель по касательной. Все это видели. Но что же скажут герольды?

А герольды объявили победу Бертольда.

– Воители ударили друг друга по разу, но Бертольд – ещё и преломил своё копьё! Это большая честь! Поэтому он объявляется победителем!

Камил возликовал. Он пробился в третий раунд. После поражений в метании топоров и стрельбе из лука он уже совсем отчаялся, но, видать, у него ещё имелись шансы проявить себя.

Обливаясь потом под тяжёлыми и неуклюжими доспехами – он ждал своей очереди, наблюдая за следующим раундом – сражались Вячеслава и Вальдемар.

– Не опозорь честь Нойманнов! – кричала половина трибун, что сделала ставки на потомка легендарных истребителей чертовщины.

В первом же заезде Вячеслава попала Вальдемару в голову, от чего тот осоловел.

На втором заезде Вячеслава снова попала в голову.

Вальд едва не свалился с коня под свист трибун – где же это видано, чтоб баба так уверенно побеждала всех мужчин на своём пути?

Все ревели в негодовании.

Неужели и здесь Вячеслава одержит верх?

Да кто вообще эта женщина и откуда она такая крепкая и могучая вылезла?

И вот они снова скачут друг к другу.

Вальд прикрыл звенящую голову.

Вячеслава, словно, того только и ждала – устремила своё копьё куда-то вниз.

– ЯДРЁНА МАТЬ!!! – взревел Рогволд, сжавшись, словно это он получил между ног.

Вальд ушёл в сторону в самый последний миг.

Герольды напали на Вячеславу – она пошла на запрещённый удар.

– Я вовсе не целилась в слабое место всех мужчин! – пыталась она оправдаться. – Копьё случайно опустилось ниже, чем она хотела!

И, даже несмотря на все возражения Вальда, готового простить подлый ход соперницы – наследницу Шабановичей дисквалицифировали с конных сшибок за нарушение правил поединков. Ведь если она даже и не целилась между ног, то удар пришёлся бы в седло или в лошадь, что тоже было строго запрещено правилами…

Толпа оказалась довольна – бабу, наконец, попёрли прочь. Мужики свистели, улюлюкали и хлопали в ладоши.

В третьем этапе тоже не оказалось достаточно участников, а на трибунах ревела возмущённая толпа, то Камилу предстояло встретиться в сшибке с Ранескардом Балтунгом, которому герольды позволили второй шанс. Его поражение ведь было практически ничьёй, он сшиб соперника вместе с лошадью, что выглядело убедительнее поражения Шарапы, которому, впрочем, второй шанс уже дарили…

Трибунам нравилось, что Ранескард вернулся – многие ещё надеялись нажиться на ставках.

Всегда Бертольду выпадали какие-то полупроигравшие, подумал Камил. Если инкогнито, если безвестен, то вот такое и отношение к тебе – второстепенное…

Лошади выехали навстречу.

Тяжёлый конь Ранескарда бил копытом в землю, словно демонстрируя противникам свою мощь и пытаясь устрашить. Но и Смерч под Камилом не плошал – дури в нём было ничуть не меньше.

– Не подведи меня, – тихо проговорил Камил, и конь, кажется, даже что-то ответил.

Ранескард глядел вперёд, прямо на Миробоича. Он приветственно кивнул-полупоклонился, как бы извиняясь за то, что будет – ведь он знал, с кем ему предстоит схлестнуться. Ранескард поддаваться не станет.

Герольды дали команду.

Всадники бросились навстречу, пришпорив коней…

Балтунг казался несокрушимой железной глыбой. Шлем его украшали высокие угрожающие «рога». Ранескард уже не в первый раз участвовал в турнирах, он тоже немало воевал и держался в седле неделями и месяцами. Все его удары на этом турнире обычно попадали в цель. Камил неизбежно получит удар копьём.

Ногами он вжался в лошадь, готовый принять сколь угодно сильный удар.

Противник в самый последний миг крутнул острием копья. Камил не успел защититься…

Удар. Грохот.

В лицо ударила сталь, ноги упёрлись в стремёна, но без толку – тело запрокинулось назад, а стремёна – полетели куда-то вперёд вместе с ногами в них. Спина уткнулась в седалище, а ноги вовремя плотно обхватили лошадиный круп, проскользив по бокам Смерча почти до самой шеи – этим Миробоич и спасся.

Носом хлынула кровь. В голове звенело.

Камил не упал, не свалился…

Лошадь донесла его в противоположный конец ристалища, а он кое-как вернулся в прямое и гордое положение. Это было, не меньше, чудо.

А трибуны восторженно рукоплескали после недолгого молчания…

– Быть не может!!

– Бертольд – на самом деле – наш Царь!

– Камил Миробоич!

– Всё это время он сражался среди них! А мы даже не знали, что это Царь!

Камил, пытаясь сохранять равновесие – голова кружилась – остановил коня и развернул для следующей сшибки. Он чувствовал себя совсем неважно – глаза слезились, а нос пульсировал. Лилась кровь, затрудняя дыхание. Камил фыркал ртом, отплёвывался. Он осознал – шлем сорвало ударом Ранескарда.

Это позор.

Но, бросив взгляд вперёд, Камил увидел, что Ранескард Балтунг валяется в пыли.

Герольды помогали подняться поверженному герцогу.

Камил чудом удержался верхом – его хватка была, что называется, мёртвой. При этом он тоже куда-то попал, и сшиб соперника. Всё же сказывались многие месяцы, проведённые в седле.

– Чего ж вы раньше-то не сказали, – смеялся один из подбежавших герольдов. Он подал Камилу платок, чтобы тот вытер льющуюся кровь. – Это весьма неожиданно! Но, стоит признать, это придало поединку невероятный поворот! Смотрите, как народ ликует! Вы славно бились, Камил! Мы не сомневались в вашей мощи!

– Только не вздумайте делать мне поблажек! – недовольно гаркнул Камил. – Судите честно! Именно потому я вышел инкогнито!

– Правила для всех едины! Мы не станем делать вам поблажек… как вы себя чувствуете? Кажется, ваш нос сломан. Способны ли вы продолжать поединки?

– Сломанный нос – меньшее из зол, что можно было получить на турнирах, – сказал Камил. – Я продолжу бой.

Куда больше сломанного носа и саднящего лица его волновало головокружение. Это была проблема.

– Что ж, царь-государь! Остался всего один поединок! Вы будете сражаться с Вальдемаром Нойманном…

О, эта ирония судьбы!

Герольды провозгласили победу Камила Миробочиа, а трибуны радостно ревели. Никто не остался равнодушным.

– Да как так? Камил Миробоич! И не на мёртвой лошади?

– И он пытался сохранить свою личность в тайне! Слышали, что он рявкнул судье? Он сказал, чтобы его судили честно!

– Честно? Он же чернокнижник… Наверняка наколдовал чего!

– И чего он наколдовал, дурак? Удар себе по голове? Не смеши! Камил Миробоич дрался честно!

– А ещё этот «Бертольд» продул всем в метании и стрельбе!

– Он точно дерётся честно! Если уж колдовать, то он бы победил везде!

– Каков Царь! – восхищались лорды. – Воин чести! Непревзойдённый дуэлянт!

И Камил, так и не сумев толком остановить кровотечение из носа, снова водрузил сбитый шлем на голову. Только тогда он позволил себе улыбаться сквозь кровавые ручьи – все эти аплодисменты принадлежали ему. И даже потерпи он поражение в следующей сшибке – он своё уже получил.

Часто ли можно повстречать государя, что способен утереть нос своим вассалам в честных поединках?

Со следующим поединком медлить не стали.

– Вальдемар! – выкрикнул Камил, слегка приподняв забрало. – Только не вздумай поддаваться! Я приказываю тебе победить меня!

– Нойманны чернокнижникам не поддаются! – ответил Вальд. – И ты мне не поддавайся!

Камил рассмеялся.

Соперники опустили забрала и, по команде судей, ринулись в решающий бой.

Трибуны затихли, замерли. Сейчас всё и решится.

Они сшибли друг друга с лошадей и покатились по земле, бряцая доспехами. Здорово тряхнуло.

Камил прижал к себе руки, свернулся, чтобы не поломаться.

Головокружение после падения лишь усилилось.

Когда он поднялся на ноги, то едва сдержал подступившую рвоту – наблевать при людях в забрало было бы совсем ни к чему. Пришлось открыть шлем и продышаться.

– С вами всё в порядке? – интересовался геральд. Но Камил залезал на коня, как и Вальдемар.

– Ничьи не будет, – ответил он. – Мы будем биться все четыре сшибки. И посмотрим… кто кого…

Лошади разъехались – и снова устремились навстречу друг другу.

Второй удар.

Голова шла кругом. Камил не успел закрыться.

Удар пришёлся в бок, но он удержался в седле. В стычке с Ранескардом было ещё хуже. Камилу удалось так же задеть Вальдемара. Снова ничья.

Силы постепенно покидали Камила. Следовало совершить сшибки, как можно скорее – иначе он просто свалится с лошади.

Но и Вальдемару было не легче – поединок с Вячеславой вымотал его. У Вальда тоже ныла голова, к тому же Ранескард уже сшибал его с коня, да и лошадь под ним была хуже, чем под Миробоичем…

Третья сшибка закончилась ударами по шитам – и оба копья треснули.

Трибуны восторженно ликовали. Не может же быть совершенно равного поединка?!

Четвёртая сшибка была последней. Решающей. Зрители извелись от волнения.

Если и эту сшибку проедут с тем же равным результатом, то герольды объявят ничью. Это Камила устраивало ещё меньше, чем поражение.

Лошади разъехались в последний раз.

– Давай, Смерч! – приговаривал Камил. – Поднажми. Сейчас мы вложимся в удар так, что должны сдохнуть!

– Уделай его, Вальд!! – кричала Жанна с трибун. – Сбей с лошади!

И Пенелопа, услыхавшая эти слова, обеспокоенно поднялась с места. Но не решалась крикнуть – потеряла всю решительность. Она была слишком скромна для этого. Свою поддержку она выразила одними глазами – и Камил поймал этот взгляд.

Сердце зажглось решимостью. Нет, он должен в лепёшку разбиться, но одержать победу!

Всадники пришпорили коней.

Грохот копыт.

Миробоич взревел сквозь тишину на трибунах.

Вальдемар не дрогнул.

Обоюдный удар колоссальной силы чуть не сбросил с сёдел обоих всадников, чуть не опрокинул лошадей.

Но всадники разъехались в стороны.

Камил попал в щит, но и Вальд угодил туда же.

– У нас проблема! Неужели – ничья?! – взмолился Миробоич. – Эй, судьи! Нельзя ли съехаться ещё раз?! Нельзя ли сделать исключение? Хотя бы ещё раз?

– Зачем же, государь? – спросили геральды. – У вас же обломилось копьё! Вы – победили!

И только тогда Камил обратил свой кружащийся взгляд к наконечнику копья – его не было на месте.

– Великий Темнейший Царь Камил Миробоич, хранитель Царства и собиратель трёх земель – одержал победу на турнире! – объявили герольды, а Камил не мог поверить тому, что происходило – должно быть, он сейчас валяется без сознания сшибленный копьём и вот-вот очнётся в суровом мире с неприглядной и неприятной правдой...

Но он всё не просыпался.

Трибуны взорвались аплодисментами. Знать рукоплескала и радовалась – таинственный рыцарь-странник оказался Царём, что не стал отсиживаться, а проявил свою доблесть, но не сумел укрыть личность в тайне. Он сражался честно и отважно, и даже – скромно. А скромность народ обожал, как и внезапные повороты событий.

Это был не просто турнир – это было театральное представление со счастливым концом. В то мгновение Камил Миробоич сделался кумиром многих, видевших его славную победу…

Камил поглядывал на герольдов, он подозревал их в том, что они подпилили второе копьё, но те радовались победе государя вместе со всеми остальными. Если это не подстава, то, несомненно – огромная удача, которая столь редко улыбается ему...

Камил сделал круг по ристалищу, наслаждаясь овациями. Он выразил Вальдемару знак уважения, и увидел в ответ добрую дружескую ухмылку. Затем он, протерев лицо от крови и придав ему хоть немного сносный вид, подъехал к трибуне, на которой сидела семья Балтунгов.

– Прекрасная Пенелопа! – объявил Камил. – Я посвящаю эту победу – Вам!

И Пенелопа, к чьей персоне было вмиг привлечено внимание всех зрителей, совершенно растерялась, не зная, куда деваться и что делать: благодарить, молчать, кланяться, продолжать безучастно краснеть или уносить ноги прочь...

– Ну же, Пенни! – тихо смеялся Ранескард непутёвости своей чрезмерно скромной дочери. – Подари победителю свой прелестный шарфик!

И Пенелопа заторопилась.

Камил поймал шёлковый шарф и поднёс к губам под одобрительные возгласы толпы. Умилившиеся дамы тут пустили слезу, спрятавшись за платками, они радовались и завидовали Пенелопе; а лорды хлопали в ладоши и называли случившееся – рыцарским Поступком.

Камил вертел головой и не мог поверить. Это был один из самых счастливых моментов в его жизни.

*

А спонсорам сегодняшней главы выражаю благодарность!

Захар Дегтяренко 1000р

Павел Солдатов 1000р

Вячеслав Шабаныч 692,11 "Почему баба то? йобана рот" Ответ: вот что бывает когда недоплатил за камео 19 с половиной тыщ!!!!

Алексей Владимирович 500р "Спасибо за творчество!"

Павел С 400р "Друг, спасибо за твое творчество, это просто бомба. Хотелось бы ещё пострелушек по типу Олега и Костика"

Константин Викторович 300р "темнейшему"

Темнейший на АТ: https://author.today/work/442378

После разговора Макс нашел в себе силы доделать доклад по социологии и вполне сносно подготовиться к зачету по экономике. Если за три дня систематизированные знания не перемешаются и не покинут его светлую вихрастую голову, то четверка обеспечена.

На часах было уже пять вечера, а значит, пора собираться на репетицию. Макс еще раз умылся, смывая умственное утомление, пригладил взлохмаченные еще с утра волосы, а потом отправился искать джинсы, которые как обычно бросил где-то по пути от прихожей в комнату. Неоспоримый плюс удаленной учебы был в отсутствии дресс-кода — главное, чтобы футболка была чистой. Джинсы нашлись под стулом в комнате. Когда Макс их тряхнул, из подворотов выпала пара перышек, а на штанине обнаружился «подарочек» от голубя. «Фу-у! Я так полдня ходил? Гадость!» Натянув чистые штаны, Макс решил сразу загрузить стиральную машину, чтобы к приходу домой оставалось только развесить белье. Мать категорически не разрешала так делать, считая, что стирать машина должна исключительно под присмотром. Но она на даче, а сидеть полночи, сторожа стиралку, совсем не улыбалось. Макс стал выворачивать карманы, сортируя мусор и полезные вещи. Старые чеки — в помойку, мятая салфетка — туда же, мелочь — в карман чистых штанов,  медиаторы тоже пригодятся. «А это что?» — Макс достал из заднего кармана маленький белый лист с изображением голубя. Рисунок был похож на голубя мира — лазурный контур, распахнутые крылья, не было лишь веточки в клюве. Непонятно, откуда этот листок взялся. Может, в магазине с чеком дали? Но никакой рекламной информации на листочке не было, только белая летящая птица. Пожав плечами, Макс бросил листочек на машину и запустил режим стирки.

***

По дороге Макс мысленно повторял свою партию на гитаре, готовясь к репетиции, но, когда автобус подъезжал к остановке, вспомнил про девушку в белом и стал внимательно осматривать перекресток, ища ее взглядом. По пути через парк навязчивые мысли не отпускали его, он все ждал, что она вот-вот появится, выйдет из-за угла прямо ему навстречу в летящем белом плаще. Сегодня он был настроен так, что не растеряется, а подойдет и познакомится с ней. В приятных мыслях о знакомстве Макс купил хот-дог и теперь стоял на любимом мосту, поедая его и наблюдая за чайками: птицы кружили совсем рядом, надеясь на подачку. «Надо сегодня не забыть купить пару батонов для птиц, да и в целом пополнить запасы провианта не помешает», — подумал Макс, вспомнив, что доел последние пельмени на завтрак. Неторопливо шагая к репбазе, парень наслаждался погодой, щурился на солнце и думал, что эта весна выдалась отличной, не холодной, не слишком жаркой. Клумбы уже цвели вовсю, а на шашлыки пока так и не выбрались. Надо бы предложить ребятам собраться в выходные и рвануть куда-нибудь за город, на озеро или просто в лес, может, даже с ночевкой… От приятных планов его отвлек далекий крик за спиной:

— …и-и-ись!

Что? Обернись? Макс послушно обернулся. Никого нет. Точнее, прохожие ходили туда-сюда, но никто не кричал.

— Просн-и-ись!

Да кто кричит? Макс начал озираться — откуда идет крик? Он осмотрел улицу, противоположный тротуар, вгляделся в еле виднеющиеся аллеи парка. Крик больше не повторялся, и человека, который мог бы кричать, не было видно. Максу показалось, что на мосту мелькнул белый плащ, и фигурка в светлом спустилась мимо паруса вниз к берегу. Но было слишком далеко, а солнце светило сбоку — ничего толком не разглядеть. Может, на переходе что-то случилось? Но тогда бы сразу собралась толпа зевак, а люди просто идут, каждый по своим делам. Бред какой-то! Макс ускорил шаг и уже через пару минут сидел в подвале в компании Димона.

— Ты прикинь, я сейчас иду, никого не трогаю, на солнышке греюсь и тут за спиной слышу, кто-то орет: «Береги-и-ись!» — эмоционально рассказывал он.

Макс весь напрягся, услышав эти слова. Значит, не ему одному это слышится.

— Я оборачиваюсь, и мне прямо в руки, прикинь, прямо в руки падает девчонка на роликах! И такая симпатяшка. В шортиках коротеньких, в наколенниках, прямо как анимэшка! Ну, я не растерялся, приобнял ее, говорю: «Что упало, то мое!» А она хохочет: «Я не упала, а приземлилась». Короче, номерами обменялись, вечером встречаемся. Отличный день сегодня, а?

— Да. День отличный, повезло тебе, удача сама в руки упала, — Макс наконец расслабился от того, что все оказалось так банально просто.

Харизматичный, улыбчивый Димон был ростом ниже Макса почти на голову, но широкие плечи, сильные руки и яркие синие глаза «уронили» в его объятия немало девушек.

— Так, а ты чего такой напряженный?

— Да нормальный я. Кошмар ночью приснился странный, весь день теперь… странный, мерещится непонятно что.

— Макс! Тут реальный мир! Это не сон! Давай оживай! — Димон постучал Максу по лбу, как будто хотел, чтобы ему открыли. — О, а хочешь, я эту девчонку попрошу с подружкой прийти?

Пришли Анечка с Игнатом, и ребята переключились на репетицию.

Через три часа стали расходиться. Первым убежал Димон «навстречу судьбе», как он выразился, Игнат тоже не задержался. Анечка мыла чашки, а Макс придирчиво осматривал струны: новые не успеют прийти до ближайшего выступления, и он хотел быть уверен, что старые не подведут в самый ответственный момент. К тому моменту, как он счел состояние инструмента удовлетворительным, Анечка закончила с наведением порядка. Из подвала они выходили вместе. Макс захлопнул дверь и уже вставил ключ в замочную скважину, как вдруг увидел на двери две листовки с изображением белого голубя.

— Это что? Они были, когда вы пришли? — Макса занервничал.

— Листовки? Да вроде не было...  —  равнодушно протянула Анечка. — А может, и были, обычная реклама.

— Странная реклама. Вообще не понятно, что это значит, — злился Макс.

— Да какая разница? Может, волонтеры какого-нибудь фонда опять акцию готовят, — Анечка сорвала листовки и сунула их в рядом стоящую мусорку. — Вот и все. Чего так разнервничался? Ладненько, завтра не опаздывать. Пока-пока.

Анечка убежала, а Макс медленно побрел в магазин. Закупил полуфабрикатов, пельменей на неделю, пару литров газировки и целых три батона.

Кидая чайкам куски хлеба, Макс почти забыл о странных листовках, полностью отдавшись процессу: то старался кинуть кусок как можно выше, то, наоборот, вниз, чтобы птицы ловили хлеб у самой воды, то начинал целиться в птицу. Азарт нарастал, но его отвлекли.

— Максимушка, зря ты им свежий хлеб-то кидаешь, нельзя птицам свежий хлеб давать. Сухариков насуши, тогда можно будет, — баба Нюта качала головой в легкой шляпке, украшенной старомодной булавкой с сиреневыми цветами — все семь колокольчиков укоризненно покачивались в такт движениям. — Эх, молодые, ничего про природу не знаете.

— Здравствуйте. А вы тут как оказались? — Макс смущенно спрятал общипанный батон в пакет.

— Да вот, скидки на крупу в магазине, я и запаслась. Сэкономить всегда приятно. Поможешь сумочку донести?

Макс безропотно подхватил хозяйственную сумку, на удивление она оказалась тяжелой. Как невысокая баба Нюта дотащила ее сюда, непонятно, в ней же килограммов пятнадцать, не меньше!

— А ты птичек-то не трави и не обижай. Поверье есть, что птицы — это души безвременно ушедших, над землей летают, смотрят на то, что при жизни человек досмотреть не смог, и поклоны бьют, прощение душе отмаливают.

— Ой, ну, баба Нюта! Вот вы же образованный человек, врач, а в такие сказки верите, — Макс снисходительно покосился на старушку. — Ну, какие души, какое прощение?

— Вот именно, Максимушка. Я много знаю и много повидала, за каждым поверьем что-то да есть. Вот ты же совсем ребенок, даже про мост этот не знаешь ничего. А я много чего помню и по рассказам, и сама кое-что видала.

Сто пятьдесят лет назад на этом месте поселок был. Точнее, поселок чуть дальше стоял, и мостик там свой через реку был. А здесь перелесок начинался, да поляна большая на опушке. Молодежь тут гуляния свои устраивала, на Ивана Купала через костер прыгала. Да и просто по вечерам песни пели, хороводились.

Жили в том поселке две подружки, не разлей вода, Лада и Настая. С самого детства везде вместе ходили, рука в руке, как сестры росли. Росли, росли да выросли. Заневестились девки, стали парни их обхаживать, да в женихи набиваться. Лада все нос воротила, говорила, сердце ни к кому не тянет, а Настая быстро смиловалась с сыном мельника Тихомиром. Стала Настая с Тихомиром гулять, а Лада все чаще одна оставаться. Осерчала Лада, что сестра названная ее бросила, на жениха променяла, зло затаила, но виду не подала. Стала Лада думать, как рассорить Настаю с Тихомиром. А Настая ничего не замечала, ходила, что летала, счастья своего не скрывала. Свадьбу уже назначили через три недели после праздника урожая. Только одно ее печалило, что Лада никак себе милого не найдет. Загадала Настая на ярмарке в честь праздника жениха для Лады найти, там, небось, парней пригожих много будет, какой-нибудь подруге да глянется.

Ярмарка в городе проходила по большим праздникам. К таким событиям загодя весь поселок готовился. Тихомир хотел сам в первый раз ехать муку продавать вместо отца и невесте, и родителям показать себя с хорошей стороны, мол де, крепкий парень дело свое знает, хозяйство вести умеет. Но Настая его отговорила, чтобы только с Ладой время провести.

Приехали подружки в город, Настая Ладу теребит постоянно: «Смотри, парень какой красивый да пригожий. А вон там кузнец молодой, сильный, рука в два обхвата, за таким, как за каменной стеной. Вот купеческий сын, рубашка на нем новая, вышитая, с таким всю жизнь в достатке проживешь, ни в чем отказа знать не будешь». А Лада знай отмахивается. Так и вернулись ни с чем.

Через неделю пошли на реку белье полоскать, заработались допоздна. Осенние вечера коварны: днем тепло, а к ночи холодом тянет, да ветром студит. Разболелась Настая. Лежит дома, встать не может, родные ее медом да травами отпаивают. Тихомир у калитки трется, волнуется. А Лада тут как тут, отозвала Тихомира в сторонку и тихо, как бы по секрету, давай ему рассказывать, что, вроде как, Настая свадьбы больше не хочет, мол, разлюбила его, специально ехать отговорила и в городе не бусы к свадьбе выбирала, а жениха нового: «У кого хочешь спроси, всех парней рассмотрела: миловалась там с певцом заезжим и даже гулять с ним вдвоем ушла с площади, а потом сказала, что он ей жених теперь, что сбежать хотела с певцом тем, да родичи дома заперли, не пускают».

Осерчал Тихомир, шапку на землю бросил, вбежал в дом к Настае, да как закричал, что позор ее прикрывать не будет! Раз не люб он ей, так не бывать свадьбе. Развернулся и вон вышел. Настая как была простоволосая, так за ним и побежала, плакала. Да только не верил ей Тихомир, все в его голове Ладин шепоток тихий звучал. Оттолкнул он Настаю, а она в горячке на опушку побежала, да с высокого берега бросилась в реку.

Тихомир домой пришел, по столу кулаком стукнул и выложил отцу все как на духу про Настаю, да про свадьбу отмененную. Отец выслушал и говорит: «Уж не Лада ли тебе про это рассказала? Они же на моей телеге ехали, я все слышал да видел. Настая Ладе жениха прочила, а та только змеюкой шипела. Давно она вашему счастью завидовала. А ты, дурень, уши-то развесил! Иди теперь в ногах валяйся, прощения проси!» Понял Тихомир, что обманула его Лада, побежал обратно, да только поздно уже было… Только птицы над рекой кружили, кричали жалобно. Три дня не ел, не спал, убивался по невесте своей. Сидел на берегу, все птиц слушал, а потом и сам с берега того прыгнул за Настаей.

Ладу в поселке после этого до того невзлюбили, вслед плевали да бранили на каждом шагу. Не выдержала она, вышла поутру на берег тот, косы свои рыжие распустила, волосами мотнула, глазами зелеными сверкнула злобно, плюнула на землю и ушла прочь. Больше ее никто не видел. А птицы над рекой так и кружили до самого дня свадьбы назначенного, а как день прошел, враз успокоились. Вот такие вещи тут происходили, Максимушка, сколько горя на том месте случилось.

— История, конечно, грустная, но к нашему мосту отношения не имеет.

Макс и баба Нюта уже добрались до дома и присели на скамейку во дворе. Макс с наслаждением поставил сумку на землю, за время пути она изрядно натерла ему плечи.

— Мост и правда уже много позже построили, когда город разросся, деревеньки окрестные поглотил, но я-то его еще деревянным помню, это потом каменный поставили. Да только место под ним все то же осталось. Говорят, проклятое, но это, конечно, сказки.

— Ага, — засмеялся Макс, — в души умерших в птицах верите, значит, а в проклятия нет?

Баба Нюта очень строго на него посмотрела. Макс осекся:

— Извините…

— Дело не в том, кто во что верит, а в том, что белая птица всегда была символом неспокойной души. Проявлять надо уважение! — баба Нюта грустно помолчала, а потом улыбнулась и добавила: — И с точки зрения науки, морали и здравого смысла птицам тоже вредить не надо. Понятно тебе? Эх, молодежь, все-то вам разъяснять надо. Растете, растете, а все дурные!

Баба Нюта шутливо постучала парню по лбу, а потом пригладила русую макушку.

— А мост этот — все равно место неприятное, раньше там даже детям играть запрещали. Сейчас-то люди истории своей дальше одного поколения не помнят и то в лучшем случае, старших вообще слушать перестали. С этого места до сих пор люди прыгают. Лет 60 назад, парень выпускник утопился, а до него девчонка четырнадцати лет. Потом за время, пока работала, еще трое. Ох, как тогда шерстили всех! Хоть и не на моем участке, а все равно проверками чуть не задушили.

— Так вы пятьдесят лет работали, правильно? Три человека за пятьдесят лет — это не так уж и много. Вон в нашем доме за это время больше народу умерло.

— Ох, Максимушка, трое — это только детей, а взрослых сколько! Ведь не всегда сами прыгали, еще несчастные случаи. Перегнулся через край и упал, полез пьяный купаться — утонул. Рабочий погиб, когда перила меняли, вроде, случайно сорвался. Автомобильных аварий сколько. Вот и считай. А может, мы не про всех знаем. Не всегда же в газете такое напишут, скрывают ведь, чтоб народ не пугать. Э-эх, страшно становится, когда думаю про это.

— Баб Нют, так давайте не будем про такие вещи на ночь глядя. Давайте, у вас там сериал, наверное, во всю идет уже, а у меня пельмени давно растаяли.

— И то правда, — засобиралась старушка. — Совсем я тебя, мой хороший, заговорила, старая. Прости меня, мы же, старики, любим поболтать да повспоминать, как оно раньше было.

— Давайте сумку вам занесу домой.

— Ой, спасибо, Максимушка! Такой правильный парень растешь, мать-то гордится небось. Молодец-молодец, спасибо тебе еще раз. До свидания.

— До свиданья, баб Нют. Спокойной ночи!

Макс шел вдоль дома, рассматривая свою длинную тень. Отличную сказку на ночь ему соседка рассказала, а ведь и правда, в детстве ему запрещали играть на мосту. Но это можно объяснить простым родительским беспокойством. Бред это все — проклятия, самоубийства. Если бы люди с моста пачками прыгали, так весь город знал бы, и мост давно в народе звали бы «мостом самоубийц» или еще как-нибудь. А так просто городской мост, без всяких изысков.

Тут Макс понял, что пропустил свой этаж и поднялся выше. «Совсем рассеянным стал с этими мостами, родную дверь не узнал», — хмыкнул он про себя спускаясь. Но на его этаже ирония улетучилась. Макс не узнал свою дверь, ее не было видно, она вся была оклеена листовками с белой птицей. «Что за чертовщина! Кто-то решил разыграть меня? Или… точно! Наверное, какие-то новые сектанты завелись в городе, Свидетели блудной души или что-то в этом роде. Долбаные психи, даже адреса своих адептов запомнить не могут». А он-то уже придумал себе мистику с этими птицами. Поправка: чуть не придумал. Он же адекватный человек и во всякую чушь не верит. Сейчас быстренько все снимет, а если доставать будут, то сдаст их в полицию или в РПЦ. Еще неизвестно, где фанатиков больше не любят. Это простое объяснение снова настроило Макса на позитивный лад, поэтому он без раздражения очистил дверь и торжественно отнес ворох бумаги в мусоропровод. Летите, птички!

На ужин Макс пожарил себе магазинные котлеты без всякого гарнира. Мама никогда бы не одобрила такой гастрономический выбор, поэтому он еще раз порадовался самостоятельной жизни и до поздней ночи гонял по экрану цифровых монстров. Особенно ему зашло задание истребить стаю птиц, разоряющих огороды в поселении. Расстреливая их из арбалета, Макс азартно прикрикивал:

— На! Получи, крылатая крыса! Крылья коротки со мной связываться!

Покончив с виртуальными птицами, Макс завалился на кровать и решил немного полазать в интернете. Странно, но нигде не было упоминаний о секте с символом птицы — ни новых, ни старых. Прошелся по предстоящим событиям города и мероприятиям. Тоже ничего связанного с птицами. От отчаяния даже стал выяснять про зоозащитные организации, заповедники и тому подобное. Но даже там не нашлось ничего похожего на голубя с листовки.

***

Максу снилось синее-синее небо, такое огромное и такое яркое. Нахлынуло ощущение отпуска, захотелось моря, шума волн и криков чаек. Крики не заставили себя ждать. Огромная стая птиц налетела и закружилась вокруг него, сбивая с толку, не давая продохнуть. Кружилась и кружилась водоворотом. Потом птицы вдруг схлынули и, как по команде, вверх и вправо, Макс проследил за ними взглядом. Стая летела прямо на здание, сияющее на солнце чистыми окнами. Все ближе и ближе, все быстрее и быстрее. Макс крикнул, будто хотел предупредить птиц, но первые ряды уже начали врезаться в стены и окна, распластываясь по стеклу, все больше и больше. Макс сделал несколько шагов вперед и вдруг оказался внутри здания в пустой белой комнате с окном во всю стену и смотрел, как птицы врезаются в стекло. Раз, два, три — птицы подряд ударились в стекло и оставили после себя белые пятна. Бросившись к окну, Макс увидел, что это не пятна, это листовки с голубем — четыре, пять, шесть… Через несколько секунд все окно было полностью облеплено листовками. В комнате стало темнее, но звуки ударов не прекращались, стекло начало трескаться. Макс бросился к выходу: бежать отсюда, бежать подальше! Но дверь тут же распахнулась, и в кабинет ввалилась уборщица с попугаем на плече:

— Вот обкормят птиц батонами, а потом ходят, топчут! Пошел отсюда! Брысь!

— Ко-ор-р-рмят! Ко-ор-р-рмят! — кричал попугай и хлопал крыльями, как будто становясь больше с каждым взмахом. — Бр-р-рысь! Бер-реги-ись!

Макс попятился, а потом внезапным прыжком проскочил мимо уборщицы в коридор и побежал, минуя бесконечную вереницу прозрачных дверей. Он бежал все быстрее мимо облепленных листовками комнат, а вслед ему кричал попугай:

— Бер-реги-ись! Тор-ропи-ись!

Внезапно Макс оказался в лифтовом холле, абсолютно белом, как будто даже светящемся. С неторопливым «динь» приехал лифт, и парень влетел в кабину, судорожно нажимая на кнопку закрытия двери. Из коридора все еще доносились крики попугая:

— Бр-бр…и-ись! Пр-пр…и-ись!

Створки лифта закрылись, и кабина начала движение вниз. На табло сменялись цифры этажей, каждый этаж отмерялся протяжным писком. Потом движение ускорилось и писк становился все быстрее, давил на уши, проникал в самый мозг — пик-пик-пик. Макс зажал уши руками, но это не помогло, писк становился все въедливей и быстрее, от него не было спасения. К этому добавилось чувство падения, и тут Макс не выдержал и заорал:

— Не-е-ет!