LIMpython

Он появился в землях Западных Пределов в 1492 году, уже будучи зрелым мужчиной. Высокий, грузный, с чёрными волосами до плеч, тонкой эспаньолкой и тёмными очками, за которыми трудно было разглядеть взгляд. Всегда в чёрно-белой рясе с янтарно-золотыми вставками, с тяжёлым ритуальным серпом в руке.

Сначала его приняли за некроманта. Он действительно умел говорить с мёртвыми, поднимать тени и проводить обряды, от которых даже жрецы Миркула чувствовали себя неуютно. В одном из храмов он провёл «Мессу Чёрногй Литургии», во время которой присутствующие слышали слова из хруста костей в Катакомбах. Говорят, несколько аколитов после этого ушли в затворничество.

Потом его начали бояться как ассасина. Лимстим обладал пугающим даром проникать. В дома, в сердца, в доверие. Он мог провести «особую исповедь», после которой человек либо становился его преданным последователем, либо исчезал. Ходили тёмные слухи об «Очищении Чресел» и ритуалах, где люди якобы добровольно приносили в жертву себя во имя Обмана. Некоторые шептали слово «оскопление». Доказательств, впрочем, никогда не находили.

Но самое странное заключалось в другом.

Лимстим Питон не выбирал один тёмный домен. Он метался между ними, словно не мог остановиться.

Одну неделю он проповедовал абсолютную Тьму Шар, говоря, что всякая надежда — это ложь, а забвение — единственное милосердие. На следующей — возносил Баала, призывая к честной, чистой жестокости и крови без всякой магии. А потом внезапно переходил к Миркулу, проводя ночи среди гробниц и рассуждая о красоте окончательного покоя.

В итоге даже жрецы Мёртвой Тройки пришли к странному выводу: Лимстим Питон — не их инструмент. Он — аномалия. Человек, который смог одновременно прикоснуться ко всем трём аспектам Тьмы и не сломаться окончательно.

Он не стал новым Кетериком и не превратился в Орин. Он остался Жрецом.

Жрецом, который служит не одному богу, а самой идее поиска. Жрецом, который может сегодня читать литургию Шар, а завтра — проводить обряд Баала, а послезавтра стоять на коленях перед пустым алтарём и тихо спрашивать:

«За что мне всё это?»

Именно поэтому его и прозвали Жрецом Неопределённого Домена.

Потому что даже Тьма, даже Смерть, даже Обман — не смогли его окончательно забрать.

Он остался собой.

Запутавшимся. Циничным. Живым.

И, возможно, именно поэтому — самым опасным из них всех.

Однако, его знали и под многими другими именами. В разных землях, храмах и тавернах Лимстима Питона называли по-разному, и каждое прозвище отражало какую-то грань его беспокойной натуры. Сам он к этому относился с усталой иронией, иногда собирая все свои титулы в один длинный, абсурдный список, который зачитывал в конце особенно пьяных проповедей. Визглявым, мерзопакостным голосом.

Шепчущий Инквизитор — самое распространённое и, пожалуй, самое точное имя. Так его называли те, кто хоть раз побывал на его «особых исповедях». Говорили, что Лимстим мог шепотом вытянуть из человека все тайны, грехи и страхи, даже те, о которых сам человек не подозревал. Так приходили откровения о классе. И тут снова всплывает леденящее душу слово... "Скопка".

Святой Отец Без Бога — так звали его жрецы более традиционных орденов. В этом прозвище сквозило одновременно презрение и скрытое уважение. Человек в рясе, который служит сразу всем и никому.

Ересиарх Ереси — любимый титул среди последователей Шар. Они видели в нём своего, хотя и слишком хаотичного.

Глас Огмы — официальное имя, которым он представлялся в храмах знаний. Когда ему было выгодно выглядеть серьёзным.

А потом шли имена, которые уже трудно было назвать почётными:

Батюшка Змеиный — за гибкость убеждений и умение «вползать» в доверие к любому человеку.

Анус Сильвануса и Сиська Селунэ — эти два прозвища родились в одном из далёких эльфийских анклавов после особенно скандальной ночи, когда Лимстим якобы «слишком буквально» истолковал учение о единении с природой. Он сам потом с удовольствием повторял эти клички, особенно когда был пьян.

Бурый Безумец — так его называли в Подземье после того, как он чуть не уничтожил Мензоберранзан. Буквально. При этом сам Лимстим Питон свою вину отрицает. Говорит лишь немного поизголялся в Храме Ллос, а тёмные эльфы сами всё придумали.

Архидьякон Котлован — прозвище, данное ему жрецами Миркула. Намекало на то, что Лимстим слишком глубоко копает в вопросах смерти и разложения.

Желудочный Кисель — самое обидное и самое меткое. Появилось после того, как на одной из служб он, будучи сильно нетрезв, настругал прямо на алтарь и заявил, что «это тоже приношение».

Отповедь Впопуведь — любимое прозвище среди молодых аколитов. Отражало его манеру начинать проповедь очень возвышенно, а заканчивать чем-то совершенно непристойным.

И наконец, самое любимое и самое точное:

Жрец Всех и Никакого.

Сам Лимстим однажды сказал об этом так:

«У меня столько имён, потому что я так и не смог выбрать одно. Каждый раз, когда я думаю, что нашёл свой домен, через неделю мне становится скучно. Поэтому я — Жрец Всех. А поскольку я не принадлежу ни одному по-настоящему — то и Никакого тоже.»

Многие считали это признаком безумия. Некоторые — гениальностью. А самые мудрые понимали: Лимстим Питон просто не умеет быть цельным. Он одновременно искренне ищет истину и насмехается над ней. Он может сегодня преклонять колени перед алтарём Шар, а завтра — пьяный орать на могиле Миркула, обвиняя его в скуке.

Именно поэтому Троица Мёртвых Богов так и не смогла сделать его своим Избранным.

Он был слишком скользким. Слишком человеческим. Слишком запутавшимся.

И в этом, возможно, заключалась его самая большая сила.

Лимстим Питон медленно поднял бокал на уровень глаз и посмотрел сквозь зелёную жижу на собравшихся.

Жижа была густой.

Подозрительно густой.

Некоторые утверждали, что это священный настой Девяти Богов.

Некоторые — что болотная вода.

Один особенно смелый исследователь однажды предположил, что это суп.

С тех пор его никто не видел.

— Повторяю для протокола, — произнёс Лимстим Питон. — Для летописцев. Для библиотекарей. Для архивариусов. Для поисковых машин настоящего и будущего. Для нейроаналитиков, дата-майнеров и прочих любителей статистики.

Он поставил бокал на алтарь.

— Мой класс — жрец.

В зале послышались одобрительные кивки.

— Был жрец.

Кивки стали увереннее.

— Есть жрец.

Кто-то даже захлопал.

— И останется жрецом.

Хлопать начали уже все.

На задних рядах поднялся седой историк.

— Но достопочтенный Питон! А как же период, когда вы именовали себя бардом?

Лимстим побагровел и вздохнул.

Тяжело.

Как человек, который отвечал на этот вопрос примерно семьсот тысяч раз.

— Домен.

— Некромантом?

— Ковен.

— Ассасином?

— Говен.

— Корчмим?

— Виновен.

— Магом?

— Домен.

— Паладином?

— Домен.

— Друидом?
— Домен.

— Кем вы ещё не были?

— Особенно домен.

— Исследователем?

— Очень домен.

Историк нервно перелистнул несколько свитков.

— Но в некоторых хрониках вас называют....

— А в некоторых хрониках Вивека называют одновременно мужчиной, женщиной и поэзией! — взвизгнул Лимстим резко и отрывисто выплёвывая слова мерзопакостным голосом, как удар серпом по яйцам. — Хроники существуют для того, чтобы их правильно толковать!!!

Зал уважительно загудел.

Лимстим прошёлся вдоль алтаря.

— Крепим.....

Он поднял палец.

— Крепим жреца...

Второй палец.

— Или вы забыли интенсивы...

Третий палец.

— Или вы забыли бурый год...

Убрал все пальцы кроме среднего.

— Если жрец десять лет выбирает домен...

Он замолчал.

Зал тоже замолчал.

— ...

— ...

— ...

— ...то он остаётся жрецом!

Зал взорвался аплодисментами.

Даже алтарь, казалось, одобрительно скрипнул.

Лимстим дождался тишины и указал на огромную каменную плиту за своей спиной.

На ней золотыми буквами была высечена официальная формула Церкви Сотни Свидетелей Класса Питонова:

Класс Лимстима Питона — ЖРЕЦ.

Под формулой стояла печать.

Под печатью — ещё одна печать.

Под второй печатью — третья.

Рядом валялись два скомканных сертификата с печатями и подписями Корво, Гендальфа и ещё кого-то. На них запрещено было смотреть под угрозой оскопления.

Особенно когда нужно прекратить бесконечные споры.

— Сегодня, — торжественно объявил Лимстим Питон, — мы завершаем Великую Эпоху Классового Недопонимания.

— А что начинается теперь? — спросили из зала.

Лимстим посмотрел на кружку.

Посмотрел на алтарь.

Посмотрел куда-то далеко, словно видел грядущие века.

И ответил:

— Теперь начинается спокойная жизнь без опросов, метаний, голосований и мен.

После этих слов половина присутствующих схватилась за головы.

Потому что все понимали.

Если вопрос класса был закрыт лишь через полторы эры, то вопрос доменов мог спокойно пережить ещё несколько календарей мироздания.

Но в одном больше никто не сомневался.

Ни свидетели.

Ни архивариусы.

Ни летописцы.

Ни поисковые машины будущего.

Ни самые въедливые нейроаналитики.

Лимстим Питон был жрецом.

Не бывшим ассасином.

Не бывшим некромантом.

Не бывшим кем-либо ещё.

Просто жрецом, который настолько глубоко изучал собственные домены, что окружающие периодически принимали их за новые классы.

И именно так оно было официально похоронено под семью священными печатями Церкви Сотни Свидетелей Класса Питонова.

— Вы ведь Странствующий Рыцарь, Гравиус. Вот и постранствуйте. Найдите этого бретона, Лимстима Питона, обойдите все Гильдии и Фракции, но выясните, выясните, какой у него класс! Я не знаю, Девять, я не знаю что делать! Если напишем что некромант, а выясняется что ассасин? Кстати, Меч Ночи имеет специализацию мага, вы знали? Это маг? Он маг? Достаточно мажий?!Что указать в бумагах?! Сука, что указать в проклятых бумагах?!

Сокуциус Эргалла завыл, тоскливо и протяжно, закрыв перекошенное лицо руками. Гравиус молчал. Старался даже не сопеть. Минуты через три, всхлипывающий бретонец-шпион, состоявший на службе в Канцелярии налогов и сборов в звании «Агент», поднялся.

— Я ношу мантию. Я служу в канцелярии, я старый. При этом я шпион. Скажите мне. Кто. Такой. Лимстим. Питон. Свяжитесь с Каем Косадесом.

— Кай Косадес отбыл в Имперский Город из-за...

Сокуциус Эргалла снова завыл.

Так прошёл ещё один день и ещё одна ночь. И ещё.

Селлус Гравиус был вынужден отправиться на поиски. Он объездил огромный Тамриэль, везде где был, пил местный эль, записывал рассказы местных забулдыг, ведь каждый из них слышал о Лимстиме Питоне и каждый описывал по разному:

— Для меня он навсегда чернокнижник, бьющийся на кулаках с каловым големом — жуя какие-то странные грибы пробасил ему полуголый воин.

— Нет.. Он - ассасин. Запомните, пожалуйста — кивала уставшая хаджитка.

— Он .... — и дальше посыпалась нецензурная брань от целой толпы оголтелых босмеров.

— Мой друг, писатель и поэт, совсем поехав от обид, сношал побеги череды — теперь он некромант-друид...

— Маг

— Воин. Вялый, но воин.

— Алхимик

Селлус Гравиус не останавливался. Он побывал в Сиродииле, Скайриме, Хай Роке, Чернотопье, посетил Штормград и Оргриммар, Анор Лондо и Горхон, Хоринис и Денерим, Крикволл и Дануолл, Фаргрув и Невервинтер, Врата Балдура....совсем отчаявшись, он брёл по Побережью Мечей, пока не заметил Рощу, куда и отправился заночевать.

И тут Гравиус увидел его. Среди старых, искривлённых деревьев, сплетенных корнями так, что они образовывали алтари. В центре, на пустотелом пне, покрытом мхом и странными синими грибами, сидел сам Лимстим Питон.

Он был полностью погружён в работу. Перед ним лежали десятки свитков, чашка с остывшим кофе и огромный пергамент, на котором было выведено название:

"DRANUS SYLVANUS: De Natura Arborum et Mendacii"

Питон был так увлечён, что не заметил Гравиуса, пока тот не кашлянул. Трижды. Громко.

— А! Гравиус! — воскликнул Лимстим, не отрывая глаз от пергамента. — Ты как раз вовремя! Посмотри-ка на этот пень! Именно такой пень раздуплил каломник-Фаргот! Это ли не чудо, что я нашел его в Фаэруне?! Я пишу новый опус! Дранус Сильванус — лесная ипостась нашего любимого философа! Понимаешь, если Анус Дранус был про авантюриста-неудачника, то Дранус Сильванус — это его дикая, необузданная версия, которая...

— Лимстим Питон, — перебил его Гравиус, стараясь говорить официально, хотя голос дрожал. — Я послан Самим Императором Тамриэля. Вопрос жизни и смерти. Ты должен, слышишь, ДОЛЖЕН окончательно определиться со своим классом. Канцелярия на грани коллапса. Ганиэль Дуар в тюрьме. Мутсера Эргалла плачет в ведро. Каждый день. Уже три недели. Ты не представляешь, что творится!

Питон наконец-то поднял голову. Его бурые глаза смотрели с искренним удивлением.

— Определиться с классом? — переспросил он, будто Гравиус ляпнул какую-то несусветную глупость. — Но, мой дорогой странствующий рыцарь, я никогда не менял свой класс. Я — Жрец. И всегда им был. Что за ересь! Разве не очевидно?

— Жрец?! — Гравиус схватился за голову. — Лимстим, ты три года назад подавал документы как «Потенциальный Маг, специализация Мистицизм»! Потом ты числился в списках Бойцовской Гильдии как «Условный Воин с правом пересмотра»! Ты вступил в Гильдию Воров как «Ворюшка-корюшка инвизничек»! Бодипозитивный друид, лучник с луком и яйцом, в Солитьюде о тебе говорят как о «мерзопакостном барде»! Бард?! Бред! А как же эти безумные оскопления, интенсивы от мастера-ассасина? Вопли «Трепещите, насекомые, падите ниц, ведь ты - некромант? Астральный кудесник? Маг портала?!» Ты - разбойник, я расстроен. А теперь заявляешь, что ты всегда был жрецом?!

Питон откинулся на пне и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у имперских клерков сводило желудки.

— Селлус, Селлус... Ты путаешь класс и домены. Разве я когда-нибудь говорил, что я — воин? Нет. Я говорил, что рассматриваю Домен Войны в контексте жречества. Разве я говорил, что я — маг? Нет. Я исследовал Домен Магии в рамках жреческой практики. Жрец Мистры. Гильдия Воров? Я изучал Домен Обмана. Я молился таким богам, как Маска и Сайрик. Оскопления - Баал и Милосердная Матушка, перверсии? Шаресс и Дибелла. Басни и опусы - Огма и Джулианос. Алхимия - Азут. Некромантия? Домен Смерти. Или, как я его называю, — Домен Жизни через Смерть. Ты понимаешь?

Гравиус замер. В голове его крутились цифры, отчёты, показания свидетелей. Он вспомнил, что в Имперской Канцелярии действительно лежало заявление Питона о вступлении в Гильдию Магов с пометкой «При условии сохранения жреческого статуса». И заявление в Бойцовскую Гильдию с припиской «Благословляю свой меч». И рапорт из Гильдии Воров, где Лимстим Питон фигурировал как «Духовный наставник отделения».

— Но... но ты же НИКОГДА не менял класс? — прошептал Гравиус, чувствуя, как мир начинает вращаться вокруг этой странной рощи.

— Никогда, — подтвердил Питон, беря чашку с остывшим кофе и с сожалением глядя на неё. — Только Домены. Домен — это ведь не специализация, Селлус. Домен — это вайб. Это твой способ взаимодействия с миром. Я могу исследовать природу, воровать, сражаться, колдовать — но всё это я делаю как Жрец. Моя молитва — это действие. Моя вера — это вопрос. Моё призвание — быть тем, кто осмысляет любую деятельность, а не той деятельностью, которая осмысляет меня.

Гравиус сел на траву. Ноги его подкосились.

— Сокоциус Эргалла... — начал он, но Питон перебил его:

— Сокоциус Эргалла хороший человек. Но он мыслит категориями формы, а не содержания. Он видит «Воин» и «Маг» как коробки. А я вижу их как инструменты для одной большой работы. Ты знаешь, почему я ушёл в эту рощу?

— Чтобы писать главу очередного Дрануса? — устало спросил Гравиус.

— Именно! Дранус Сильванус — это моя попытка объяснить, что даже деревья имеют свой класс. Вот это дерево, — Питон указал на корявый ствол, — это Воин. Видишь, как оно сопротивляется ветру? А это, — он махнул на куст с синими ягодами, — Маг. Оно меняет цвета в зависимости от настроения. А я — Жрец. Я сижу здесь и записываю их судьбы. Разве это не очевидно?

Гравиус хотел закричать. Хотел сказать, что канцелярия не принимает «вайб» в качестве классовой характеристики. Что Сокоциус плачет в ведро уже двадцать два дня. Что Ганиэль Дуар сидит в камере и бредит монастырскими отчётами. Но вместо этого он спросил:

— И какой у тебя сейчас Домен?

— Сейчас? — Питон задумался, глядя на грибы под ногами. — Сейчас я экспериментирую с Доменом... Гриба. Да, Домен Гриба. Смерть и обман через спору. Видишь ли, грибы — это идеальные создания. Они рождаются из гниения, обманывают своей формой и распространяются незаметно. Чем не жреческая практика?

Гравиус молчал минуту. Потом другую. Хотел было начать о друидах спор, однако, понимал —спорить о спорах бесспорно, глупо. Поэтому он резко встал, отряхнул плащ и сказал:

— Я передам Сокоциусу, что ты — Жрец Домена Гриба. Или говяжьего ануса. Или жрец свет...лого нефильтрованного. Он уволится. Или сойдёт с ума. Или оба варианта.

— Домен — это гибко, Селлус, — мягко сказал Питон, возвращаясь к пергаменту. — Через месяц я могу исследовать Домен Сумерек. Или Домен Пива. Храм Трибунала, Истребования, Все эти бесконечные Дома, Культы и Секты. Молиться Бахамуту или Акатошу. Это ведь одно и то же — все дороги ведут к ста, девяти, троим, а трое— к одному. Главное — не путать путь с целью. И никогда, слышишь, НИКОГДА не менять класс, если ты действительно нашёл себя. Потому что если ты нашёл себя, то ты можешь исследовать всё. А если не нашёл — даже один Домен будет тебе тесен.

Гравиус уходил из рощи, сжимая в руке пустой пергамент для отчёта. Он знал, что напишет: «Лимстим Питон. Класс — Жрец. Домен — не определён. Рекомендую внести в графу "Особые примечания": "Доменное безумие. Бурое безумие. Им болен каждый изыскатель. Особенно этот"».

Но когда он обернулся, то увидел, как Питон аккуратно заваривает свежий кофе на маленькой жаровне, что-то напевая о Дранусе Сильванусе и его лесных корнях. И в этот момент Гравиус понял: этот человек не менял класс никогда. Он просто жил так, будто каждый его день — это новый Домен. А Сокоциус Эргалла... Сокоциусу Эргалле нужно больше пить водички. И может быть, маленький пустотелый пень в лесной чаще, чтобы подолбить его, посидеть и подумать, что такое класс на самом деле.

— Девять, храните нас от жрецов, — пробормотал Гравиус, направляясь в Глубоководье, чтобы оттуда отплыть в сторону Сейда Нин.

А Лимстим Питон сидел в роще, допивал свой, теперь уже терпкий, горячий кофе и думал о том, какой Домен даст ему еще больше вайба. Чтоб прям, знаете ли, вайбово.

Спустя месяц в Имперской Канцелярии Сейда Нин:

Сокоциус Эргалла сидел за столом с новой стопкой бумаг. Рядом с ним стояла свежая чашка кофе (он уже не мог без неё, и это была целиком вина Питона). В графе «Класс» у Лимстима Питона было написано крупным, жирным, подчёркнутым дважды текстом:

«ЖРЕЦ. НАВСЕГДА. БОЛЬШЕ НЕ ПЕРЕСМАТРИВАТЬ. ДОМЕН — ЛЮБОЙ, КРОМЕ КАНЦЕЛЯРСКОГО».

Эргалла вздохнул с облегчением и отпил кофе. Кофе был мерзопакостным. С которого его хорошенько прослабило. И почему-то именно таким, каким ему запомнился Питон.

Книга стала бестселлером среди жрецов, паладинов, ассасинов и некромантов, а особенно — среди тех, кто уже разочаровался в своих божествах на своём пути. Её переписывали от руки, крали из библиотек, цитировали в тавернах.

Лимстим Питон стал знаменит. К нему шли учиться, а не просто слушать. Семинария аббатства была забита под завязку.

Но слава — как тот самый эль: пьёшь — весело, но на утро болит голова.

Однажды утром — а точнее, в третий день месяца Глубокой Зимы — в Аббатстве появился Он.

Он был молод. Светел. Красив. Глаза горели огнём настоящей веры. Он не прыгал с кинжалом, не швырялся костями, не матерился на послушников. Он просто вошёл.

— Я принёс вам ответ, — сказал он с порога. — Не вопросы. Не классы. Ответы.

И люди потянулись к нему.

Сначала один студент. Потом три. Потом — все. Потому что Новый обещал простое: ясность. Он не говорил про домены. Он показывал. Красиво показывал.

Никаких сомнений. Никаких ночей с голосами в голове. Никаких селёдочных костей на плевательнице. Никаких интенсивов. Никаких догматов. Только наливные, роскошные подношения.

А Лимстим Питон к тому времени уже был... старым. Рыхлым. Пахнущим чесноком и элем. С мешками под глазами и кинжалом, который он не точил три месяца. Вот такая вот ножумания.

Лимстим Питон запустил проповедь, как обычно — с кружкой и ножкой. Понюхал её. Нюхоножка. Выставил ящик, вернее, банку для пожертвований, ухмыльнулся, прокашлялся.

Зал был пуст.

Скрипучий деревянный пол, давешние тени по углам, стулья студентов — пусты.

— ...эм, — сказал Лимстим. — вы снова слышите мой....

Никто не ответил. Никто не слышал. Никто не слушал. Только ветер гулял в щелях окон, играл с пергаментом на кафедре. Лимстим подошёл. На пергаменте было написано:

«Уважаемый Лимстим Питон. Мы благодарим вас за знания. Но мы выбрали путь без гумоза. С уважением, ваши бывшие послушники».

И приписка внизу, карандашом, робким детским почерком:

«P.S. Анус Дранус — это же вы, да? Когда глава?»

Лимстим постоял минуту. Поднёс куриную ножку ко рту. Не надкусил. Положил обратно.

— ...Непослушные послушники., — сказал он тихо.

Сел на пол. Прямо посреди пустого зала. Прислонился спиной к кафедре. Вытащил из складок рясы потертую игральную кость. Покатал её в пальцах.

— Боги на пороге...Укатилась Шар... — Он вздохнул. — Задолбал Баал. Подмигнул Миркул. Уматывал Ильматер...Даже Дибелла на чём-то там меня вертела.... А что осталось? Жрец без домена. Анус Дранус, твою мать.

И засмеялся. Мерзопакостно. Невесело. С надрывом.

Потом затих.

За окном серебряный месяц смотрел равнодушно. И Лимстим Питон, жрец без паствы, без бога, без домена, без единого послушника, сидел на холодном полу пустого Аббатства и жевал остывшую курицу.

Один.

А где-то в другом зале шло посвящение. И пели хором. И горели свечи. И банка для подати трещала.

А у Лимстима была только кость, эль в завалящей фляге и понимание, что Анус Дранус всё-таки был прав.

Ни один бог не выбрал его.

Хотя... курица была. И это уже что-то.