— Гляди, Колян, пухосос пригнали, — хохотнул кто-то. — Теперь заживём.

Механик-водитель, молодой парень Серёжа Гаврилов, двадцати трёх лет, вылез из кабины, сладко потянулся и первым делом закурил «Беломор». Он был горд — ещё бы, доверили управлять секретным изделием, собранным в подмосковном НИИ специально для ликвидации биологической угрозы. Машина действительно внушала: дизельный двигатель в четыреста лошадиных сил, циклоны-сепараторы, система принудительной сушки и прессовки собранного пуха в аккуратные брикеты. Брикеты предполагалось потом сжигать в специальных печах при температуре, гарантирующей уничтожение спор.

— Работает как пылесос, только большой, — объяснял Серёжа сбежавшимся инженерам из заводоуправления. — Всасывает всё подряд. Главное, фильтры менять вовремя и перегрев не допускать.

Первый запуск состоялся в шесть вечера на площади Ленина. Серёжа включил зажигание, дизель довольно заурчал, и громадный вентилятор внутри раструба начал набирать обороты. Сперва тихо, потом громче, и вот уже воздух вокруг задрожал, завихрился, потянуло сквозняком с окрестных улиц. Белые хлопья, кружившиеся в закатном солнце, словно передумали падать — они потянулись к раструбу, сначала нехотя, а потом всё быстрее, целыми облаками. Толпа немногочисленных зевак (все в марлевых повязках, выданных со склада ГО) одобрительно загудела.

— Глотает! — крикнул кто-то. — Гляди, как глотает!

Серёжа улыбался в кабине, поглядывая на датчики. Давление в норме, температура в бункере — семьдесят градусов, как и предусмотрено. Собранный пух спрессовывался в твёрдые серо-белые цилиндры и аккуратно падал в приёмный лоток. Через час работы лоток был полон. Содержимое брикетов напоминало спрессованную вату, только пахло почему-то не тополем, а чем-то сладковатым, тошнотворным — как старые лилии, забытые в вазе с водой на неделю.

— Норма, — сказал по рации начальник караула. — Продолжай.

Второй час работы прошёл спокойно. Затем Серёжа заметил странность: стрелка температуры в бункере медленно, но неуклонно ползла вверх. Восемьдесят, восемьдесят пять, девяносто. Он доложил. Ему ответили: «Не дрейфь, по инструкции допуск до ста двадцати». Он кивнул сам себе и прибавил обороты вентилятора — пух повалил гуще.

В кабине запахло палёным. Сладковатый лилейный дух смешивался с вонью горелого металла. Серёжа вытер пот со лба и включил принудительную вентиляцию кабины. Лучше не стало. Ему показалось, что воздух вокруг раструба не просто засасывается — он как будто сгущается, становится видимым, маслянистым. Белые хлопья больше не летели поодиночке, они слипались в клочья, напоминавшие обрывки марли, пропитанной чем-то органическим.

Внезапно пухосос чихнул. Именно чихнул — по-человечески, громко, с резким выхлопом из дренажного клапана. Облако серой пыли вырвалось из-под днища и поплыло в сторону казармы. Серёжа выругался, заглушил двигатель, выскочил наружу.

— Фильтр грубой очистки забился, — сказал он подбежавшим техникам. — Я же говорил, надо чаще менять. Сейчас прочищу.

Он открутил крепёж и снял решётку. Внутри было нечто странное: вместо спрессованного пуха — влажная, пульсирующая масса, похожая на серую замшу, пронизанную тонкими жилками. Она слабо сокращалась, как лёгкое только что убитого зверя. От неё поднимался пар. Серёжа отшатнулся, но тут же взял себя в руки — ему показалось, что это галлюцинация от переутомления. Он велел солдатам принести лопату и вычистить бункер.

Солдаты, двое молодых срочников из караула, приблизились с явной неохотой. Один, рыжий детина, попытался подцепить массу штыком лопаты. Масса издала влажный чавкающий звук и внезапно развернулась, выбросив в воздух фонтан белых спор. Рыжий вдохнул и тут же закашлялся, хватаясь за горло. Второй побежал прочь, но споткнулся и упал лицом прямо в белую кашу, которая уже растекалась из бункера, будто дрожжевое тесто.

Через минуту оба встали. Глаза у них были белые, как варёные яйца, и на губах пузырилась розовая пена. Они не набросились на Серёжу — вместо этого они развернулись и, не сговариваясь, полезли обратно в бункер. Голыми руками принялись запихивать разбухшую массу обратно в фильтр, помогая ей утрамбоваться. Серёжа смотрел, парализованный ужасом. Масса благодарно вздохнула и втянулась в механизм, увлекая за собой солдат. Раздался хруст — это перемалывались кости, но пухосос только сыто заурчал, как огромный кот, и снова чихнул, на этот раз выбросив в воздух уже целенаправленную струю белого дыма в сторону жилых кварталов.

Серёжа бросился к кабине, заперся на защёлку и судорожно схватился за микрофон рации.

— База! База! Объект вышел из-под контроля! Повторяю...

Но в динамике уже звучал только белый шум, перемежаемый каким-то далёким, ритмичным шёпотом. Шёпот сливался в слова: «Дыши... Это просто снег...»

Он с ужасом осознал, что шёпот доносится из динамика внутренней связи — той самой, что соединяла кабину с бункером. Там, внутри, в темноте и влажном тепле, что-то говорило с ним голосами тех двоих солдат.

А снаружи, на площади, уже творилось невообразимое. Жители окрестных домов, те, кто выжил за последние дни, услышали шум двигателя и вышли посмотреть. Они шли к пухососу, пошатываясь, с блаженными улыбками на лицах, и сами залезали в раструб, помогая друг другу. Всасывающий вентилятор перемалывал их с мокрым хрустом, но машина не глохла — напротив, обороты росли. Из выхлопной трубы повалил густой белый дым, оседавший на крышах, на проводах, на лицах тех, кто ещё оставался людьми.

Серёжа в отчаянии рванул рычаг ручного газа, пытаясь заглушить двигатель, но тяга сломалась. Дизель взревел, пухосос вздрогнул и, никем не управляемый, двинулся вперёд — медленно, но неотвратимо, втягивая раструбом всё на своём пути: окурки, листву, детские игрушки, одинокую коляску с куклой. За ним оставалась идеально чистая, вылизанная до асфальта полоса, с которой тут же начинала подниматься тонкая белёсая плёнка, похожая на паутину.

В бункере, в тёплой органической тьме, споры грибка «Тишина» нашли идеальную среду. Под давлением, в тепле двигателя, при постоянной подпитке человеческой плотью, они мутировали. Теперь это была уже не колония, а единый организм с зачатками коллективного разума, воплощённого в металле и плоти. Пухосос больше не собирал пух — он его производил. Каждые полчаса из его дренажных отверстий вырывались струи спор, густые, как молоко, и город погружался в это молоко, как в туман.

Командование из бункера под администрацией наблюдало за происходящим через камеры наружного наблюдения. Штатский из Института, тот самый, что давал рекомендации, долго молчал, потом снял трубку красного телефона.

— Объект трансформировался, — сказал он бесцветно. — Машина стала инкубатором. Рекомендую немедленную эвакуацию личного состава и тотальную зачистку сектора. Температура горения — не менее двух тысяч градусов.

В ответ Москва спросила:

— Изделие «ПУХ-1М» подлежит восстановлению?

Штатский посмотрел на экран, где пухосос, уже полностью затянутый белой пульсирующей плёнкой, вползал в ворота завода, волоча за собой шлейф из человеческих тел, вцепившихся друг в друга.

— Нет, — сказал он. — Изделие подлежит забвению. Вместе с городом.

Он положил трубку и закрыл глаза. Наверху, в мёртвых квартирах, в цехах, на детских площадках, июньский вечер переходил в ночь, и только белый пух, смешанный с пеплом, всё летел и летел, накрывая закрытый город, которого больше не было ни на одной карте.

А в гулкой тишине заводского цеха, куда заполз пухосос, всё ещё работал двигатель. Он урчал тихо, довольно, и из его раструба капало что-то тёплое, формируя на бетонном полу новые, аккуратные брикеты, которые слабо шевелились и открывали крошечные белые глазки.

Его застрелили сразу.

Врач городской больницы No 2, пожилая армянка Рипсимэ Ашотовна, первой обратила внимание на странность. Когда санитары привезли тело Лёньки, она заметила, что бельма на глазах — не катаракта. Это была тонкая, будто паутина, мембрана сероватого цвета. И она всё ещё росла, оплетая глазное яблоко сосудиками толщиной с конский волос. Под микроскопом это напоминало мицелий. Грибницу.

К вечеру сошли с ума ещё трое. Начальник смены — бросился в чан с охлаждающей жидкостью, предварительно столкнув туда же молодую лаборантку. Дворник из ЖЭКа напал на детскую коляску. И старуха-почтальонша, которая разносила пенсию, выцарапала глаза собственной дочери. Их всех связали, упаковали в изолятор. Они выли. Они не говорили ни слова, только выли на одной ноте — резонансной, от которой вибрировали стёкла в рентген-кабинете.

В Озерск-16 не вызывали милицию. Здесь вызывали людей из Института.

Они приехали на сером «рафике» без номеров — двое в костюмах химзащиты и один в штатском. Штатский долго ходил по территории больницы, разглядывал образцы под микроскопом, хмурился, жевал губами. Потом приказал сжигать тела в печах четвёртого цеха. Не в крематории — в промышленных печах. При температуре выше тысячи градусов.

— Что это? — спросила Рипсимэ Ашотовна. — Это не похоже на отравление.

Штатский посмотрел на неё стеклянными, безразличными глазами человека, который знает больше, чем говорит.

— Это не отравление, — сказал он. — Это колония.

Он объяснил. Ещё в тридцатых годах в рамках проекта «Тишина» (он так и сказал — «Тишина», и у Рипсимэ Ашотовны похолодели пальцы) была выведена особая культура плесневого грибка, способного существовать в симбиозе с тополиной пыльцой. Задача — создание биологического оружия, поражающего центральную нервную систему, превращающего человека в агрессивный организм-носитель. Проект закрыли в сорок шестом, носителей уничтожили, образцы захоронили в бетонных саркофагах на глубине тридцати метров. Но кто-то не учёл, что тополиные корни уходят на тридцать пять.

— И сейчас, — сказал штатский, глядя в окно на кружащийся за стеклом белый пух, — все эти деревья в городе — одна большая ретрансляционная система.

Ночью город закрыли полностью. Перестали ходить электрички до Кыштыма, на КПП подняли шлагбаумы и выкатили пулемётные гнёзда — теперь против тех, кто хотел выйти. По громкой связи, висевшей на столбах ещё с учений гражданской обороны, объявили: «Граждане, соблюдайте спокойствие. Не выходите из помещений. Не открывайте окна. Не вдыхайте уличный воздух».

Люди сидели в квартирах, заклеивали щели скотчем, затыкали вентиляцию мокрыми тряпками. Но пух проникал всюду. Он сочился сквозь микроскопические трещины, оседал на занавесках, плавал в кастрюлях с борщом.

Вадик Спицын, сын начальника смены, проснулся среди ночи от того, что мать стояла над его кроватью и улыбалась. Рот у неё был забит тополиным пухом, белым и пушистым, как вата из старого матраса. Она наклонилась и прошептала:

— Дыши, Вадик. Это просто снег.

Он закричал, но крик получился глухим — пух уже оседал у него в горле.

К утру двадцать второго июня живыми (или хотя бы людьми) осталось меньше половины населения. Остальные бродили по улицам — странные, дёрганые, с белыми бельмами на глазах и пеной у рта. Они уже не выли. Они распространяли пух. При каждом выдохе из их ртов вылетали маленькие белые парашютики, и ветер нёс их дальше, к соседним домам.

Штатский из Института сидел в бункере под городской администрацией. У него был пистолет и одна-единственная красная телефонная трубка прямой связи. Он смотрел на серый монитор, где камера наружного наблюдения показывала главную площадь. Люди-пушинки собирались в круги, будто для хоровода. Стояли, покачиваясь, задрав головы к небу. И было видно, как из их разинутых ртов поднимаются в небо белые нити, как будто души покидают тела.

Впрочем, подумал штатский, никакие это не души. Это споры.

Телефон зазвонил. Он поднял трубку и услышал сухой, бесстрастный голос из Москвы:

— Объект «Озерск-16» перешёл в пятую фазу. Рекомендации?

Штатский посмотрел на карту города. Тополя росли везде. Вдоль улицы Ленина, вокруг Дома культуры «Маяк», у школы, у детского сада «Ромашка». Миллионы корней переплелись под землёй, связывая город в единый организм. Колония проснулась. Колония хотела расширяться.

— Сжигать, — сказал он в трубку. — Всё. Термическим способом. До грунта.

Он помолчал и добавил:

— И проверьте другие города. Везде, где сажали эти тополя.

Наверху, на поверхности, июньское солнце освещало белые улицы мёртвого города. Где-то в районе общаги номер четыре сквозь слой пуха пробивался детский смех — но это смеялся уже не ребёнок. Это смеялось то, что им стало, качаясь на старых качелях, взлетая всё выше и выше, к кронам тополей, с которых не переставая летел и летел пух — бесконечный, белый, ласковый июньский снег.

Пухососы не ответили. Они просто всосали клочок пуха с ближайшей кочки и поехали дальше.

II. Пух закончился на земле — начался на зверях

Первые дни все даже радовались: стало чище, легче дышать, тропинки перестали выглядеть как “тут кто-то линял и не извинился”.

А потом пухососы решили, что лес — это не только тропинки.

Они начали подъезжать к зверям и аккуратно целиться в бочка — как будто у каждого есть “зона сбора”. Но попадали куда придётся: то в хвост, то в щёку, то в воротник.

Енот попробовал выглядеть грозно и сказал:

— Пух — это моя личная собственность, я его копил!

Пухосос ответил тонким “пф-ф-ф” и снял с Енота ровно тот пушок, который делал его “особенно уютным”. Енот стал слегка… более честным лицом.

III. Ночные рейды и лесной режим «не шевелиться»

Самое неприятное выяснилось ночью: пухососы начали подкрадываться во сне.

Звери просыпались от ощущения, что кто-то осторожно “выравнивает уют”.

Дебилось однажды проснулся и увидел пухососа у своего бока. Он не испугался (Лось в целом редко пугается), но обиделся:

— Я вообще-то это носил годами.

Кротон выпустил памятку:

1. спать лицом к стене (не ясно зачем, но звучало организованно),

2. не храпеть — храп привлекает внимание,

3. если услышал “пф-ф-ф” — сохраняй достоинство.

А Бродячий Поросячий решил, что это новая услуга, и начал сам ложиться на тропинке “поближе, чтобы качественно”. Его действительно “обслужили” так, что он утром выглядел как новый смысл.

IV. Центральный любимец — Тапир

Очень быстро стало понятно: у пухососов есть фаворит.

Тапир.

У Тапира были роскошные, мягкие, чепрачные бока — такие, что рядом хотелось ставить табличку “не трогать, это красота природы”. Пухососы к нему стекались как на фестиваль.

Тапир сначала терпел. Потом начал прятаться. Потом понял, что от них не спрячешься: они находили его по внутреннему радару “вот там много”.

Кротон предложил радикально:

— Надо ловушку. Пухососоловку.

Тапир отказался:

— Они же не злые. Они просто… очень мотивированные.

Косуля Сосуля сказала:

— Тапир, ты для них как премиум-ковёр. Нельзя винить их вкус.

V. Курьёзы на каждом шагу

В лесу началась новая социальная реальность.

— Сорри, я сегодня без пуха, — говорил кто-то, как будто это дресс-код.

— У меня пухососы сняли “всю уверенность”, — жаловался Ёж.

— А мне, наоборот, сняли лишнее, и я стал легче принимать решения, — радовался Дебилось, и никто не понимал, что именно у него сняли.

Енот пытался обмануть систему: набил жилет одуванчиками. Пухососы были благодарны, но Енот потом весь день ходил как после хорошей взбучки.

Сова однажды заявила:

— Они не собирают пух. Они собирают иллюзию комфорта.

Пухосос тут же подъехал к Сове и попытался собрать с неё “иллюзию”.

Сова посмотрела так, что пухосос на секунду задумался о смысле работы и отъехал.

VI. Договор с пухососами

Однажды пухососы окружили Тапира плотным кружком и начали “плановую обработку”. Тапир выдержал минуту, вторую — и мягко сказал:

— Так. Давайте цивилизованно.

Он вынес на поляну старый мешок с безопасным пухом: сухая трава, клочья от подушек, немного “ненужного уюта” от Кротона (Кротон выдал это как взнос в общественный порядок).

Тапир показал на мешок:

— Вот тут — сколько хотите. А меня — по расписанию. И только по бокам. И без ночных визитов.

Пухососы замерли. Один из них сделал “пф” так, будто поставил галочку.

И с того дня они действительно переключились на мешок и лесную подстилку, а к зверям лезли гораздо реже — скорее по ошибке, чем по страсти.

А Тапир впервые за долгое время спокойно лёг спать — и проснулся с тем же количеством себя.

Мораль

Иногда в лесу появляется что-то странное и очень деловое. И проще не воевать с этим, а договориться: дать ему работу, чтобы оно не искало её в тебе.

Историческому району Лефортово исполнилось 327 лет, если отсчитывать его историю с момента основания Лефортовской слободы в 1699 году. Местность на левом берегу Яузы получила название в честь адмирала Франца Лефорта, сподвижника Петра I, который построил здесь первый военный городок.

Это реально завораживает. Необычно и уникально. Я каждый год прохожу и не нарадуюсь - какое невероятное чудо.

Почему-то в Москве все хаят тополя. Мол, у людей аллергия, в окна залетает, техника забивается и т.п. Ну давайте теперь все березы вырубим и цветы не будем сажать, т.к. у кого-то на них аллергия.

Я считаю это уникальным явлением, которое может привлекать туристов. С ними не только НЕ нужно бороться, а наоборот нужно везде аффишировать, чтобы привлекать туристов.

Как хорошо, что в нашем Лефортово тополя не трогаюи и каждый год мы наслаждаемся этим уникальным явлением.