То что реформы назрели в ВМФ, и ежу ясно. Вопрос какие. Потратив 15 минут на общение с chat GPT я их неплохо сформулировал. Да, можно сколько угодно ржать на глупым мной и глупым chat GPT, но Вы уверены, что в данный момент реформы флота идут хотя бы на таком простом уровне?

Если флот сейчас строить с нуля, это строить надо не «флот больших кораблей», а морскую распределённую IT-армию: датчики, дешёвые носители, БПЛА/БЭК/подводные аппараты, береговые ракетные комплексы, защищённая связь, быстрый цикл доработок.

1. Главный принцип

Не «линкор ищет бой», а:

“Каждый дорогой корабль — сервер в дата-центре, который нельзя подставлять. Всё опасное делают дешёвые периферийные устройства.”

То есть корабль больше не главный герой. Главный герой — сеть.

2. Состав такого флота

Он выглядел бы примерно так:

• 20% — классические корабли. Фрегаты, корветы, тральщики, подлодки, транспорт. Но они не ходят гордо туда-сюда, а работают как защищённые узлы: ПВО, Калибры, связь, РЭБ, командование.

• 30% — беспилотный ударный слой. Морские дроны, малые катера-носители, барражирующие БПЛА, разведчики, ложные цели. Не единичные «чудо-дроны», а серийные расходники.

• 30% — оборонительный противодроновый слой. Патрульные БЭКи, БПЛА-наблюдатели, аэростаты/мачты с оптикой и РЛС, сетевые гидрофоны, прожекторы, тепловизоры, малые перехватчики, быстроходные катера.

• 20% — береговая инфраструктура. Мобильные ПВО, РЭБ, ремонтные мастерские, рассредоточенные укрытия, ложные причалы, топливные мини-хабы, защищённые склады.

3. Базы: не “Севастополь-крепость”, а сеть нор

Старый флот мыслит базой как парадным портом. Нужно делать иначе:

Севастополь, Новороссийск, Темрюк, Керчь, малые бухты, временные стоянки — всё превращается в распределённую систему. Корабли не стоят красиво у стенки. Они постоянно меняют места, прикрываются ложными макетами, дымом, сетями, баржами, мобильными РЭБ и ПВО.

Главная мысль: противник не должен понимать, где настоящий корабль, где макет, где ловушка, где пустой причал.

4. Противодроновая оборона была бы отдельным родом сил

Не «матрос с пулемётом увидел БЭК ночью», а полноценная служба:

Командование противодроновой обороны ЧФ.

Её задача — не героически отбиваться, а строить непрерывный контур:

обнаружение → классификация → сопровождение → подавление → перехват → анализ обломков → обновление защиты.

Каждая атака противника разбирается как инцидент в IT: лог, причина пробоя, патч, новая версия защиты.

5. Корабли изменились бы внешне

Большие красивые корабли получили бы «уродливый», но полезный обвес:

много оптики, тепловизоров, малых РЛС, сеток, дополнительных постов наблюдения, дешёвых автоматизированных турелей, мест запуска малых дронов, контейнеров РЭБ, ложных тепловых/радиолокационных целей.

И главное — каждый корабль имел бы свои мини-БПЛА, как глаза на 20–50 км вокруг. Без этого корабль в 2026 году слеповат.

6. Корабль-авианосец дронов стал бы нормой

Не обязательно большой авианосец. Скорее:

малый катер-матка, баржа-матка, десантный корабль-матка, контейнерный носитель.

Он выпускает разведчиков, ретрансляторы, ложные цели, перехватчики, морские дроны. Сам не лезет в бой, а управляет «стаей».

Идеальный флот после 2022–2026 годов — это не фрегат против фрегата. Это:

фрегат + 30 дешёвых глаз + 20 ложных целей + 10 перехватчиков + береговые датчики + спутниковая/радиоразведка + ремонтная команда на берегу.

7. Доктрина: не господство на море, а управление риском

Старая мечта: «контролировать Чёрное море».

Новая реалистичная цель:

не дать противнику свободно действовать, сохранить свои пусковые/логистические возможности и не терять дорогие корабли от дешёвых систем.

Можно не иметь большого флота, но парализовать чужой. Carnegie прямо описывает это как асимметричную модель, где флот можно сделать функционально бесполезным без симметричного корабельного боя.

8. Кадры: адмиралы стали бы “продуктовыми менеджерами войны”

Самое важное изменение было бы не в железе, а в культуре.

В новом флоте нужно держать рядом:

инженеров, программистов, операторов FPV/БЭК, аналитиков данных, офицеров РЭБ, ремонтников, закупщиков, боевых командиров.

И цикл был бы такой:

атака → разбор → новая версия → испытание → массовое внедрение.

Не через 5 лет ОКР, а через недели.

9. Что стало бы с большими кораблями

Они не исчезли бы, но потеряли бы культовый статус.

Крейсер типа «Москва» в такой системе выглядел бы не символом мощи, а слишком дорогой и слишком заметной платформой. Его либо глубоко модернизировали бы под ПВО/БПЛА/РЭБ, либо держали бы далеко, либо вообще не строили бы.

Будущее — за меньшими, многочисленными, ремонтопригодными платформами.

10. Итоговая картинка

Черноморский флот такого типа выглядел бы не как парад кораблей, а как роевая экосистема:

береговые сенсоры, дроны-разведчики, морские перехватчики, ложные цели, мобильные пусковые, рассредоточенные базы, корабли-командные узлы, постоянная аналитика, быстрые доработки.

То есть не «флот адмиралов», а флот инженеров войны.

Главный лозунг такого ЧФ был бы:

“Дорогой корабль не должен видеть противника первым. Его должны видеть тысячи дешёвых глаз.”

p.s.: опять таки всякие псевдо IT-Шники, которых тут роится много словно мух не знаю зачем, могут сколько угодно высмеивать эти идеи. Но для всех моих настоящих IT-шников, работающих в банках, в робототехнике, в devops, с БПЛА, это уже давно очевидные вещи. И все они в недоумении, почему кому-то это может быть непонятно. Шурик, это же очевидно!

В конце 1995 — начале 1996 годов экипаж лодки под командованием С. В. Справцева выполнял задачи боевой службы на ПЛА «Волк» (проект 971) в составе первой в ВМФ России авианосной многоцелевой группы в Средиземном море. Лодка осуществляла дальнее противолодочное обеспечение ТАКР «Адмирал Флота Советского Союза Кузнецов». При этом было выполнено длительное слежение за несколькими субмаринами НАТО, в том числе и за американской АПЛ типа «Лос-Анджелес».

Во время похода в одном из отсеков произошла авария, всплывать было нельзя, так как в это время лодка преодолевала противолодочный рубеж. Неисправность была устранена в подводном положении и экипаж продолжил выполнение боевой задачи. Дважды были обнаружены иностранные атомные подводные лодки, в том числе американская АПЛ типа «Лос-Анджелес», за которыми проводилось длительное слежение, в общей сложности до 150 часов. Причем сама ПЛА «Волк» оставалась незамеченной.

В 1998 году на ПЛА К-328 «Леопард» С. В. Справцев со своим экипажем вновь успешно решал сложные задачи в дальнем походе.

Указом Президента Российской Федерации от 9 января 1999 года «за мужество и героизм, проявленные при выполнении воинского долга в условиях, сопряжённых с риском для жизни», капитану 1-го ранга Справцеву Сергею Валентиновичу присвоено звание Героя Российской Федерации с вручением знака особого отличия — медали «Золотая Звезда» (№ 476).

В 1999—2002 годах проходил службу старшим офицером 1-го управления в Главном управлении кадров Министерства обороны Российской Федерации.С 2002 года капитан 1-го ранга С. В. Справцев — в запасе.

С 2005 года жил в городе Выборге Ленинградской области.

Умер 23 августа 2010 года. Похоронен на Южном кладбище в Выборге. В 2017 году на здании выборгской школы № 12 открыта памятная доска, посвящённая герою-подводнику.

Источники:

https://ke-culture.gov-murman.ru/slovnik/?ELEMENT_ID=158188&...?

ysclid=mqk9gy24l8670303722https://gazetavyborg.ru/news/pamyati-boevogo-druga-i-tovaris...?

ysclid=mqk9htopls82145789https://nvmu.mil.ru/About/Istoriya/Vypuskniki-NVMU-Geroi-SSS...

https://nasledie.pravda.ru/1172001-podvodnik/?ysclid=mqk9gy2...

"Техника - молодёжи" №1-12 за 2011 г.

Такого позорного случая в истории Северного флота (СФ), да и всего нашего ВМФ, еще никогда не было: занимающий высокий пост в штабе СФ старший офицер организовал шайку аферистов, которая на протяжении нескольких лет подделывала произведения знаменитого скульптора Эрнста Неизвестного, продавая их коллекционерам. Это установили сотрудники Следственного комитета России. А вскрылся масштабный обман на выставке работ мастера, проходившей в Третьяковской галерее в Москве с конца прошлого года и приуроченной к его 100-летию.

Организатором махинаций следствие считает заместителя начальника штаба Северного флота ВМФ России капитана II ранга Максима Кошкарева. Он уже признал вину и находится под домашним арестом. Сообщниками его считаются неустановленные лица. Уголовное дело пока лишь «разматывается» и фамилии подельников Кошкарева еще предстоит установить.

И тут возникают многие вопросы, связанные прежде всего с одним из главных фигурантов криминальных махинаций. Мне удалось переговорить с некоторыми флотскими штабными офицерами, которым, однако, запрещено называть свои фамилии в общении с журналистами без санкции начальства (на сей счет есть строгий приказ министра обороны РФ). Все они были сильно удивлены тем, как это Кошкареву, занимающему столь высокую «и очень хлопотную» должность в штабе СФ, у которого горы ежедневных служебных дел, удалось незаметно «создать шайку махинаторов», которая 5 лет (с 2020-го по 2025-й) дурачила коллекционеров и организаторов выставок.

Мои собеседники были сильно удивлены и другим: куда все эти годы смотрели начальники Кошкарева, который у них под носом часто отвлекался на неслужебные дела? Куда смотрели и офицеры военной контрразведки, курировавшие штаб флота? Ведь капитан II ранга встречался с подельниками и в штабе флота, и за его пределами, часто говорил с ними по телефону, много раз покидал гарнизон «по своим делам». Знающие Кошкарева офицеры отмечают, что он, тем не менее, пользовался немалым авторитетом у начальников. В его личном деле есть немало записей и о благодарностях, и о наградах. Один из сослуживцев обвиняемого вспомнил время, когда Кошкарев служил на тяжелом атомном ракетном крейсере «Петр Великий», а тогдашний губернатор Мурманской области Марина Ковтун наградила офицеров и мичманов корабля почётными знаками «За доблестную службу в Заполярье». В их числе был и Кошкарев. Он стал заслуженным военным специалистом, автором целого ряда научных статей и книг по проблемам Севера и Северного морского пути. А сейчас в кабинетах и коридорах штаба СФ люди даже не верят, что такого авторитетного офицера Следственный комитет РФ обвиняет в незаконном использовании объектов авторского права в виде приобретения, хранения и перевозке контрафактных экземпляров произведений в целях сбыта, а также мошенничестве в особо крупном размере (п. «б», «в» ч. 3 ст. 146 и ч. 4 ст. 159 УК РФ).

В переводе с юридического на нормальный русский язык это в материалах уголовного дела читается так:

«…Кошкарев в составе преступной группы из неустановленных лиц организовал изготовление не менее 30 предметов искусства без согласия правообладателей авторских прав от имени художника и скульптора Эрнста Неизвестного. Отлитые по формам подделки работ мастера продавались в Москве, Санкт-Петербурге, Мурманской и Московской областях, а также за пределами Российской Федерации». Участники преступной группы сбывали фальсифицированные картины и скульптуры» частным коллекционерам, которые, согласно первичным подсчетам следствия, заплатили за них как минимум 90 млн руб».

О том, что они являются владельцами подделок, потерпевшие узнали лишь после того, как предоставили произведения в Государственную Третьяковскую галерею в декабре прошлого года…

А вот что говорит один из свидетелей этой истории - искусствовед и коллекционер Любовь Агафонова:

- О том, что появились подделки работ Эрнста Неизвестного, я говорила еще два года назад. Я подходила к одному из стендов и говорила, что нельзя выставлять работы, которые являются копиями тех, что давно находятся в частных и музейных собраниях.

После этого Агафонова получила от Кошкарева письмо со словами, которые похожи на угрозу: о том, что она «встала в конфронтацию с дилерами» и будет вынуждена «пожинать результат».

Вот чем была занята голова руководителя конвейера фальсификата, вместо того, чтобы денно и нощно решать проблемы повышения боеготовности Северного флота.

Он очень ловко совмещал «добросовестную службу» с преступной торговлей псевдошедеврами. Дело было прибыльное и позволяло безбедно жить. По данным СКР, для погашения ущерба у фигуранта уголовного дела Кошкарева арестовано имущество на более чем 128 млн руб. Теперь ждем фамилии «неустановленных лиц». Уголовное дело сулит еще немало сенсаций из деяний мафиозной группы, увлеченной бизнесом на фальшивом «высоком искусстве».

KP.RU

Поезд «Мурманск — Москва» раскачивался с равномерностью старого маятника. Ложечки позвякивали в гранёных стаканах с подстаканниками — кажется, это было единственное, что государство не успело ни продать, ни переименовать, ни реформировать. Я лежал на верхней полке, отвернувшись к стене с линялым цветочным узором, и делал вид, что сплю. Притворство это было честное: меня не трогают, я не мешаю людям хоронить прошлое под водку и стук колёс.

Внизу сидели двое. Немолодые уже мужики. По коротким фразам, по аккуратности, с которой они разливали водку, по особому флотскому мату — не базарному, а рабочему, как гаечный ключ, — я быстро понял: подводники.

Люди, которые когда-то добровольно лезли в железную трубу и уходили под воду, потому что Родина просила.

Родина потом сделала вид, что не просила.

Разговор начался негромко, как начинаются все настоящие разговоры — не с главного, а с того, что стоит перед главным и не даёт к нему сразу подойти.

— Серёга… а помнишь, как мы по сопкам за ягодой ходили?

Второй тихо усмехнулся.

— Такое забудешь.

— Уйдёшь в пять утра. Вернёшься в десять вечера. Белокаменка, Кимсы, Горячие Ручьи… петля километров на двадцать. И народу в сопках — больше, чем в посёлке. Офицерские жёны, мичманские, дети с бидончиками. Все с вёдрами. Три ведра грибов, литров десять брусники — уже удача. Сушили потом всё это на нитках над батареями, как стратегический запас на случай осады.

Он помолчал.

— Хотя осада, по сути, и была.

За окном мелькнул редкий полустанок и тут же исчез обратно в карельскую темноту.

— Я тогда всё ещё думал: ну, перебои. Ну, тяжело. Наладится. Держава же. Куда она денется.

Снизу плеснули водку по пластиковым стаканчикам.

— Паёк помнишь? — спросил второй.

— Ещё бы. Раз в месяц. Хлеб по талонам — буханку, настоящую, тёплую ещё. Консервы, крупы, масло… даже специи попадались. Империя трещит по швам, а лавровый лист ещё по норме положен.

Второй хмыкнул.

— Лавровый лист дольше Союза продержался.

— Да. Прихожу как-то домой с этим пайком. Жена сидит на кухне — глаза мокрые. Думаю: радуется. А она с подругой наревелась. Та приехала из какого-то дальнего гарнизона — Красная Речка, Чёрная Речка… там все названия одинаково тоскливые были. Дома пусто. Вообще пусто. Двое пацанов голодных. И моя дура хорошая полпайка ей отдала. Просто так. Говорит: «Нам всё равно через месяц ещё дадут».

Он вздохнул.

— И вот стою я на кухне, смотрю на этот стол с половиной пайка и думаю: вот она, вся держава. Не ракеты. Не парады. Полпайка на чужих голодных детей.

Помолчали.

— А потом зарплату перестали платить, — сказал он уже тише. — Сначала думали — задержка. Бывает. А потом декабрь девяносто третьего. Дома — полведра подмороженной картошки, полбутылки прогорклого масла и кочан капусты. Дочери — банка молока. Всё.

Он усмехнулся неожиданно.

— Потом дали деньги. Я побежал к магазину, купил две ножки Буша. Две. Жена пожарила. И знаешь… я до сих пор этот вкус помню.

— Курицы?

— Нет. Передышки. Когда ты вечером поел — и завтра ещё вроде жить собираешься.

Второй кивнул.

— У нас жёны зимой у магазина окорочками торговали. Кто самогон гнал. Кто порошок стиральный перепродавал. Кто магазинчик открыл. И ведь крутились люди. Не спивались. Не ныли особо.

— Да времени не было ныть. Картошка сама себя не посадит.

— Вот это точно.

Тихо засмеялись.

Не весело. Просто организм иногда сам включает смех, чтобы человек внутри окончательно не лопнул.

— Нам тогда директиву спустили, — продолжил первый. — Офицерам приходить на борт только на дежурство. В остальное время — выкручивайтесь. Хоть грузчиками работайте. И вот сидим мы в кают-компании, а командир БЧ-2 говорит: «Борис Николаевич сообщил, что наши ракеты больше на Америку не нацелены».

Он даже голос командира попытался изобразить.

— И тишина такая… слышно, как где-то вода капает. Потом он кулаком по столу как даст: «На кой ляд мы тогда тут сидим во льдах?! Куда мне теперь эту дуру наводить — на Воронеж?!»

Второй фыркнул.

— Стратегическая неопределённость.

— Ага. Самое смешное — никто не понимал, что дальше. Раньше хоть враг был. Понятный. А тут враг исчез, деньги исчезли, страна исчезла… а наряды остались.

— Наряды у нас вечные.

— И картошка.

— Картошка — это уже не овощ. Это национальная идея.

Опять тихий смех.

Поезд качнулся на стрелке. Я лежал наверху и почти перестал дышать. Бывают разговоры, в которых чужая правда вдруг становится важнее собственной жизни на ближайшие пять минут.

— Я тогда ещё курсантом был, — продолжил первый. — Второй курс «Голландии». Нас кинули в Западную Лицу на ТК-13. Самый большой стратег в мире. Девятиэтажный дом под водой. Молодой был, дурной… стою на палубе, грудь колесом, в голове служба, флот, честь.

Он помолчал.

— И подходит ко мне каплей. Командир группы дистанционного управления. Человек, который, если по-простому, отвечал за конец света. Смотрит на меня и говорит: «Знаешь, братик, у меня из денег только малому на пакет кефира осталось».

Снизу снова налили.

— И всё. Без жалобы. Без истерики. Просто сказал. Как будто про погоду.

— Вот это и страшно, — тихо сказал второй.

— Да. Когда человек уже даже не жалуется.

За окном тянулась чёрная Карелия.

— А потом нас на многоцелевую сводили, девятьсот семьдесят первый проект. Там ракетчик сидел. Смотрел на свои «Гранаты» и говорит: «Режут под нож. Договор». И всё. Человек жизнь потратил на одно дело, а ему говорят: всё, больше не нужно. Даже злости у него не было. Просто пусто.

— Когда человек становится лишним — это хуже бедности.

— Намного хуже.

Он выпил.

— А жрать всё равно хотелось. И начиналось флотское тащилово. Идёшь с дежурства — под робой пакет крупы. Или банка тушёнки. И ты вроде офицер, присягу давал, а крадёшься мимо вахтенного как ворюга, потому что дома ребёнок голодный.

Второй помолчал и вдруг сказал:

— Тушёнка — это ещё нормально. Я вот семечками торговал.

Первый поднял голову.

— Да ладно.

— Вот тебе и ладно. Жена в отпуске в больницу загремела. Операция. Врач говорит: «Покупайте лекарства сами». А на что? Я пошёл, купил мешок сырых семечек, всю ночь жарил у тёщи на кухне. Утром встал у вокзала с кульком. Офицер атомного флота. Семечки. Подходи, граждане, укрепляйте обороноспособность страны.

Первый коротко засмеялся и тут же замолчал.

— Два раза меня менты забирали. Первый раз вообще без документов стоял. УЛО дома забыл. Сижу в опорнике, объясняю, что я офицер. Они ржут. Потом всё-таки дали позвонить в больницу. Медсестра поднесла трубку жене после операции, и жена хриплым голосом подтверждала, что я действительно существую.

Он покачал головой.

— Красота. Атомный флот устанавливает личность через послеоперационную палату.

— А второй раз?

— Второй раз уже с удостоверением был. Привели опять. А там вчерашний дежурный сидит. Посмотрел на меня и говорит наряду: «Вы совсем? Это офицер. Он жене на лекарства зарабатывает». После этого у нас с милицией пакт случился. Подходят потом на рынке: «Как супруга, товарищ лейтенант?» Семечек горсть возьмут — и дальше пошли порядок охранять.

Оба замолчали.

Потом первый тихо сказал:

— Странное время было. Государство рассыпалось, а люди местами оставались людьми.

— Потому и выжили.

Я лежал наверху и думал о своём отце.

Ему не пришлось стоять с семечками на морозе. Но его НИИ — когда-то важный, секретный, гудящий закрытыми темами — умирал так же тихо и унизительно. Люди, строившие оборонный щит страны, вдруг начали выращивать кроликов, чинить заборы и выживать огородами.

Отец с каким-то ожесточением обрезал виноград, копался в земле, строил клетки для кур. Гениальный инженер, человек, рисовавший сложнейшие схемы, вдруг оказался в мире, где курица была понятнее государства.

Мама спасала нас как могла. Её по старым связям взяли в аппарат новой власти. Она моталась по Киеву, Минску, Москве. Иногда привозила оттуда странные реликвии прежней жизни — например, два «Киевских» торта, которые выдавали делегациям «в дорогу».

Срок хранения — трое суток.

Осилить оба мы не могли. Мама звала моих дворовых приятелей, заваривала чай и резала торт большими кусками. Пацаны ели молча. У кого-то отец пил спирт в гараже. У кого-то мать торговала у магазина. А тут — торт. Настоящий. Киевский. Почти как привет из времени, когда всё ещё казалось нормальным.

И всё равно пришлось продать дедову «копейку». Потом — его однушку. Эти деньги не сделали нас богатыми. Они просто не дали сразу упасть.

Внизу снова заговорили.

— Самое паскудное знаешь что? — сказал первый. — Стыд тогда перевернулся. Мать у знакомой с двумя высшими торговала ранетками на остановке. Дочка увидела её из автобуса — и сгорела от стыда. Представляешь? Ребёнку стыдно за мать. Не государству. Ребёнку.

Второй долго молчал.

— Дети тогда много чего не понимали.

— Да никто ничего не понимал.

За окном снова мелькнул полустанок.

— А у меня знакомый в две тысячи третьем двигатель от мотоцикла на металл сдал, — сказал второй. — Всю зиму копил, перебирал, мечтал весной поехать. Потом сын заболел. Разобрал мотор, сдал. Купил лекарства.

Он вздохнул.

— Мечты у нас какие-то всё время в аптеку уходили.

Снизу тихо звякнули пустые стаканчики.

Я смотрел в темноту за окном и вдруг понял: у каждого поколения есть своё место, где оно закопало веру в нормальную жизнь. У кого-то — в сопках Западной Лицы. У кого-то — в гараже над разобранным двигателем. У кого-то — в погребе, где бабушка хранит банку с хлебом «на всякий случай».

И поезд стучал дальше.

Равнодушно. Точно.

Как сердце, которому всё равно тяжело, но останавливаться нельзя.

Потому что надо довезти.

А утром, когда поезд придёт, надо будет обязательно позвонить родителям.

Просто услышать голоса.

P.S.

Эта глава появилась неожиданно даже для меня самого. Когда-то я написал совсем другой текст — про лук, перец,

, про этот странный, почти животный страх остаться без запаса еды, который до сих пор сидит во многих людях, переживших девяностые. И в комментариях читатели начали вспоминать своё.

Семечки на морозе.

Паёк, поделённый пополам.

Грибы в сопках.

«Ножки Буша» как праздник.

Мать с двумя высшими образованиями, торгующую ранетками у остановки.

Кортик, который не продали за сто долларов.

Двигатель от мотоцикла, разобранный на металл ради лекарств ребёнку.

Я вдруг понял, что это уже не комментарии. Это — коллективная память поколения, которое слишком долго делало вид, что «ничего особенного не было».

Многие из этих историй годами лежали внутри людей как запретная территория: неприятно вспоминать, стыдно рассказывать, тяжело снова проживать. Но именно из таких обрывков —

кухонных, гарнизонных, вагонных — и складывается настоящая история страны. Не парадная. Не телевизионная. Человеческая.

Поэтому эта глава — не только моя.

Она написана из ваших , голосов тех, кто тогда выжил.