В первых числах мая этого злосчастного года из столицы пришли вести о том, что Левша напал на Холоса Сциллу, чуть не убил его рыком, лишил глаза и изуродовал лицо. Никто не мог объяснить этого поступка Левши, но все догадывались, что дело связано с Ритой Най-Турс. Что было потом никто толком не знал. За голову Левши объявили огромную награду, повсюду рыскали охотники по его душу. Потом Левша вдруг объявился в Приполье, наверное чтобы снять один из своих тайников, но нарвался на охотников и они загнали его в Дикий Город, оттуда он по слухам попытался вырваться через Проклятое Поле, но попал на глубину, сгинул и уж спустя полгода никто не ожидал увидеть его в добром здравии. А он вот сидит, тихонько улыбается и от него, как от второго солнца, разит мечтой и теплом светлого будущего. Теперь дольщики замерли в тени воскресших надежд и вернулись мысленно к своим ожившим мечтам.
При полном безмолвии шестерых принесли и поставили на стол ледяное ведро с бутылкой лунного настоя. Вар что-то буркнул и заворочался в своей коляске. Скрипка, мечтательно глядя сквозь предметы, налил ему рюмку. Вар выпил и снова затих.
Левша с любопытством разглядывал своих старых друзей. Сквозь подернутые морозным рисунком стекла высокого окна их обильно заливало ядовитым полевым светом зимнего дня. Все они как будто подтаяли, обмякли чертами, как один ушли в себя, сейчас каждый примерял к себе положенную ему долю добычи и улетал мечтами в открывшееся перед ним будущее.
Только Вар угрюмо и ровнодушно поглядывал из-под косматых бровей. Раньше он, кажется, хотел чего-то хорошего, но это прошло. Теперь у него разве что немного чесались руки, чтобы раздавить чье-нибудь лицо, чтобы захрустело, как яблоко, чтобы липкий сок потек между пальцев в рукава. Может быть, он хотел сделать это с Левшой за его хрупкую красоту, может быть, с Панной за ее надоевшее удручающее уродство, но точно не с Иванкой. Ее он бы потискал ласково, развернул бы, как конфету от обертки, усадил бы на свои культи и что б она, как котенок, играла с его бородой и усами. Впрочем, все это были выносимые желания, и Вару еще не надели клеть на голову и не заковали в цепи, как несчастного Ноя.
Мамонт-Ной больше всего хотел исцелиться от яростного бешенца, поселившегося у него в черепе и копошащегося там среди грязных воспоминаний и грязных мыслей и расталкивая их по всему уму. Теперь всюду, даже в когда-то уютных и чистеньких спальнях памяти, загажено — вонючие следы и жирные холодные брызги. Правильно приготовленная из его доли золотая ниточка сокровицы помогла бы изловить мерзкую сороконогую гадину, вытащить из несчастной головы, чтоб она сгорела на божьем свету, как безобразная серная головка на сросшихся спичках. Тогда бы он, держа на голове компрессы с ледяной солнечной водицей, отправился бы прочь отсюда как можно дальше, на Заморские Притоки.
Конечно, он забрал бы с собой и несчастного Вара — битый небитого везет. Бедолага совсем сдал. Но и его золотая ниточка вытянет на ясное солнышко из сырой берлоги.
Скоро приплывет Казимиров и увезет их в родовой приют(*) под Виевой горой, там они отдадутся на попечение почтенных овидских врачей и ласковых нянечек. Мамонт-Ной будет ходить заснеженными тропами, подолгу отдыхать в пушистых сугробах, закутавшись в шубы подобно Зверь-Неведу, подобно ему же будет искать под снегом муравейники красных, как кровь, еловых муравьев, расковыривать их жилища из рыжей хвои и находить в глубине их ароматные кладки, полные пьяного муравьиного меда. А потом после бани на железных дровах будет ночевать в деревянном, уютном, как гроб, номере, на большой дубовой кровати с высокой периной, крахмальным бельем и чашкой сладкого можжевелового чая и пышной, как паровая булочка, матушкой оратайских покоев. Зачем тогда память? Без нее сладкое перестанет горчить, а соленое — кислить. Так со своим братцем они смогут прожить еще лет по сто, по сто тридцать, далеко пережить и Левшу, и Скрипку, и всех-всех. И этот день, и эти лица давно забудутся, а они еще долго-долго будут зимовать и летовать, зимовать и летовать, зимовать и летовать, пить много чая и потрошить муравейники в сугробах.
Панна никуда уезжать не хотела, напротив, она желала продать свою долю и выкупить себе наконец панцарскую неприкосновенность, такую, как у Сцилл. Чтобы никто не посмел посягнуть на нее и ее дело. Не хотела Панна ни избавится от своего второго лица, ни уехать, ни забыть свою память, хотела, чтобы было как раньше, в золотой век. Пусть эта полевая дружина почти погибла и остатки ее хотят разбежаться, но она останется, и в ее Омут придут новые храбрые мальчики, красивые девочки, и начнется новая эра, новая жизнь, но на этом же самом проклятом месте.
Здесь все примято ее полным телом, утоптано ее мягкой обувью, пропитано ее дынными духами. Здесь все привыкли к ее маленькой особенности и редко приходится встречать перекошенные брезгливым удивлением лица. Ни разу за последние семь лет Панна не покидала Василькова и чувствовала, что она как будто бы дух этого места, и за пределами города ее просто развеет ветром. А остальных пусть Казимиров заберёт в Овиду, так ей будет спокойней за них.
Скрипка больше всех ждал Казимирова, но не потому что соскучился. Как самый общительный и компанейский из всех, он хотел просто исчезнуть на новом месте, сменить имя, замести следы и забыть обо всех в мирной заморской Овиде. Там не было Соловара, не было Исхода, не было гражданской войны, люди мирные и спокойные, как коровы с бутылки молока. Дикость и озлобление, поразившие несчастную Варвароссу, для этих почтенных добряков не более чем треск мороза за окнами уютной гостинной. Овидийцы берегут свой покой, попасть в их страну очень непросто: нужно не просто много денег, они у Скрипки прикоплены, нужны первоклассные фальшивые документы, и полезные связи и высокие соизволения. И устроить это под силу лишь Казимирову, который приплывает к ним со дня на день, вместе они похоронят Лисовскую, почистят тайники и прочь, в Овиду. Навсегда.
То то Казимиров удивится увидев живого Левшу, да ещё с семью единицами глубины в Рукаве. Все даже слишком хорошо, но Скрипку никогда не пугала удача, он смело чувствовал себя достойным любых благ. К тому же сейчас он больше всего желал покая и безопасности. Только покой ему нужен был самый респектабельный и долгий. Скрипка не собирался готовить из своей доли, ни сокровищу, ни золотую нить, только продажа, только деньги, много-много денег и никаких мистических преображений. Он не хотел быть ни здоровей, ни красивей, ни лучше. К черту. Лучшее — враг хорошего. Ничего он не хотел поправить и в своей памяти. Прошлое и без того слезало с него легко и просто, как старая змеиная кожа, оно мгновенно выцветало, засыхало, тянулось следом, цеплялось за сучья жизни и оставалось на них прозрачными лохмотьями.
Зато будущее свое он представлял в живых красках. Представлял курортный прибрежный городок, в который он приедет на синем “Блюмишеле”, с одним саквояжем, паспортом на имя Язира Полабича — миллионщика из Стипики, сделавшего состояние на торговле фотопленками. Представлял утреннюю террасу, дуб с красными листьями, белые носки до колена, халат до пят, хруст газеты с мирными новостями и объявлениями о продаже почти новых полезных вещей, которые окажутся ему без надобности, ведь у него будут деньги на вещи новые и совершенно бесполезные.
Представлял он даже будущую невесту — девушку из хорошей местной семьи, — представлял вплоть до кончиков ухоженных розовых ноготков, до нежной мякоти внутренней стороны бедра, до косточек на лодыжках. Только лицо он старательно не представлял, чтобы не дай бог не привязаться к бесплотной особе, которую потом можно и не встретить.
В его планах, мечтах все люди его будущей жизни были хорошо одеты, приятно, но умеренно пахли, вели себя по-деловому, без варварских вольностей, но все эти приятнейшие господа и дамы имели вместо лиц теплые открытые ладошки. Потом на этих белых воротниках, в этих уложенных локонах появятся живые лица, но пока лишь зыбкие пятна.
Весь этот цветной фильм без сюжета и драмы крутился перед глазами, и эта условная жизнь, состоящая из тысяч уютных деталей, приятных вкусов и подсмотренных в журналах и чужих гостиных первоклассных вещей, ждала своего искушенного хозяина. Он утомился дикой жизнью, дайте ему его долю, и вы не заметите, как он исчезнет без следа, и вы никогда не узнаете, куда отправить открытку старому другу.
Отдельно от жены, машины, камина, руки на шелковистом черепе большой доброй собаки он представлял себе спутницу, подругу для путешествий, ночных барных бдений и гостиничной жаркой возни под шелковыми простынями — у этой спутницы было лицо, лицо Иванки.
Иванка не состояла в доле, но она, уверенная в том, что и ей перепадут крохи со стола дольщиков, испытывала радостное волнение. О, впервые за последние месяцы у нее появилась надежда. Как бы хотелось ей, чтобы Левушка забрал ее куда-нибудь далеко отсюда, в головокружительную даль. Ведь он не бросит ее здесь? Конечно нет.
Дважды она была его сестрицей и выхаживала его по возвращении из Поля. Первый раз — после удачного погружения, тогда Левша почти не получил искажений и встал на ноги за два дня. Второй раз Левша вернулся единственный из троих часовщиков. Фрол и Буковский погибли, а Левшу вытащили на тросах в разорванном изнутри кислотном костюме. Похож он был не на человека, а на живой безобразный клубень. Никто не верил, что это доживет до полудня, и Вар предложил вколоть несчастному достаточную дозу “Черной Манилы”. Но Лисовская велела, и четверо маравар в тяжелых костюмах опустили безобразный человеческий сгусток в купальни крематория.
Там Лисовская провела с Левшой первые три ночи и два дня. На третью ночь Мамонт-Ной в тяжелом костюме спустился в купальни и нашел Лисовскую спящей рядом с телом Левши. К тому вернулось очень отдаленное человеческое подобие. Найдя картофелину такой формы, ребенок с хорошей фантазией, крикнул бы: "Мама, смотри — человечек!"
Сил у Лисовской не осталось, ее подняли наверх. Решили пустить к Левше двух самых опытных сетриц — Леру и Лену Малагину. На следующий день они не выдержали, и их забрали, обе потом спали неделю под капельницами с мелкой росой, а Лера вскоре бросила кислотные дела и навсегда уехала из Василькова.
Следующей пошла Иванка. Она немало постаралась с тех пор, чтобы забыть первые свои сутки с Левшой, но и сейчас образы той ночи, как части разбухшего в болотной воде покойника, иногда поднимались в памяти.
Все же Иванка выдержала первые сутки, когда она, полупрозрачная от расширителей, сходящая с ума от невыносимого звона вырывающегося из Левши времени, колдовала с капельницами, иглами и колбами тяжелой росы. Затем выдержала вторые сутки, когда ей казалось уже, что она навсегда превратилась в обгоревшую старуху. На третью ночь Левша стал оживать, разбухшие телесные лохмотья начали быстро распутываться и снова собираться в человеческие очертания.
На пятый день Левша голосом раненого кита проворчал, чтобы с него сняли капельницы. Он уже был похож на себя, но его еще сотрясали обезображивающие судороги. Иванка приказала ему потерпеть еще день или два, пока его нервы не окрепнут и человеческий облик не схватится крепко. Левша послушался. А еще через три дня расширители и роса переломили болезнь, и оба они стали как новенькие фарфоровые куклы со свежими румянами на белоснежных лицах. О, так бывает, когда побеждает роса — рай совершенства опускает занавес бритвы и отсекает минувшее. Тогда наступают дни покоя и исцеления.
Сутками напролет Левша и Иванка валялись в обнимку на возлежаниях купален, в жарком избытке расширителей и друг дружки. Левша тогда, видимо, был под впечатлением от одной из своих полевых жизней и рассказывал Иванке о Заморских притоках на западном краю Овиды, о том, как вместе они сбегут туда в вольный край, он купит пассажирский пароход, наймет команду и будут они до конца дней возить людей с зималайских предгорий до самой Дунавы и обратно в узкие верховья реки Неведа, где лапы вековых царских елей местами смыкаются над малодвижной черной рекой и образуют сказочные мрачные своды, наполненные пыхтением паровой машины, дровяным дымком и тихими и приглушенным эхом палубных бесед пассажиров.
В купальнях среди книг библиотеки оказался атлас Варвароссы, и Левша часами его разглядывал. Оказывается, он много знал про те места, рассказывал, что там вовсе не такой дикий край, как показано в старом кино "Горный стрелок" с Нюком Макавеем в главной роли. В Заморских землях Овиды не было ни Соловара, ни Гражданской Войны, а на западном краю в горных лесах живут старинные городки вокруг речных портов и лесных заводов, а в городах покрупнее до сих пор бегают живые трамваи.
Иванка заглядывала в карту, и у нее кружилась голова, как от высоты. Неужели такое возможно — жить на корабле, плыть по таинственным рекам мимо городков с живыми трамваями, придерживать шляпку от ветра, смотреть сверху, как по палубе прогуливаются пассажиры? Воображаемая река перед ней блестела, а берега сплошь были еловыми холмами, потому что ничего кроме елей в ее представлении о севере не росло. Левша все рассказывал, как картину рисовал, Иванка смотрела на него: в розоватом неоновом полумраке купален он сам казался неоновым, а не настоящим. Она теряла нить его рассказа, но с удовольствием всему верила и приняла эту глупую мечту как свою.
На четырнадцатый день сверху позвонили и велели выходить из купален, оставаться дольше под действием расширителей было опасно, в какой-то момент человек мог просто рассыпаться в мельчайшую розоватую пыль.
Левша тем временем, ссутулившись и забывшись, растерянно выдавливал концом кофейной ложечки на салфетке какие-то каракули. Он ни черта не видел впереди, будушее расщеплялось на сотни волокон, и все они таяли в рассыпчатой тумане этого вечера. Со дня на день приплывает из Овиды Казимиров, и это очень прекрасно, он удивится, очень обрадуется, а семь единиц глубины и вовсе.. Вместе они соберут тайники, похоронят Яну.. И уплывут в Овиду? И Левша тоже? Этого он совсем не видел впереди и от этого было тоскливо и тревожно. Перед глазами маячила утренняя встреча с Лисовской. Почему она бродит, как призрак по городу, что за сволочи расстреляли ее из самострелов? Помочь ей уже нельзя, но надо хоть упокоить несчастное тело, прежде чем разбежаться по своим мечтам. Хотя меньше всего он хотел бы снова встретить ее. Вот на что следовало потратить часть золотой нити — залечить память о Лисовской. А может, и забыть ее вовсе? И Маргариту заодно. Ха-ха. Левша почувствовал, как от этой дерзкой мысли слеза царапнула глаз. Проклятье. Пришлось, изобразив усталость, тереть глаза холодными пальцами. Осторожно — это опасные мысли, стоит зацепиться о них манжетом, и всей птичке конец. Левша постарался отвлечься, сменил истерзанную в лохмотья салфетку на новую и постарался думать о будущем.
Мысли о том чтобы удрать с рокового Приполья, и раньше посещали Левшу, особенно перед сном. Тогда ему мерещилась то мосты Варвароссы, то река Зефир омывающая каменные стопы великана Дробогора, то зеркальные пеналы делового центра Овиды, то что он видел только в кино и журналах рассекалось ножницами сонного воображения, к зеркальным башням приделывлись каменные ноги, они превращались в опоры столичных мостов и шагали по колено в тучах мимо луны похожей на прорубь с щербатыми ледяными краями, тропическими рыбками и светом на дне. С мыслью о спасительном бегстве в далекие страны, ему засыпалось легко, как с нелюбимой красавицей. Но снилось Левше обыкновенно только Проклятое Поле. Это были долгие безвыходные сны, казалось, они длились неделями и были похожи на тома комментариев к огромным романам с перепутанными страницами.
Раньше больше всего на свете он хотел сломать, покорить или хотя бы приручить Проклятое Поле. Он верил, что, одолев чудищ, найдет тот дуб, сорвет тот сундук с цепей, поймает ту утку, разобьет то рябое яйцо и, стряхнув брызги белка с проклятой иглы, сломает ее с приятным хрустом победы. Тогда злые чары падут, купол развеется, как сон, и солнечная детская родина встретит его знакомыми запахами и бликами. Ерунда. Уже год назад, в зените золотых времен, он слабо верил в эту сказку, а когда Проклятое Поле сожрало и выплюнуло Лисовскую, он почувствовал предательское чувство освобождения и отрекся окончательно.
Левша решил было прервать мечтательное затишье и вернуть друзей на землю, но вдруг задрожали ложечки в чашках, самовар звонко застучал ножками, а по недопитому кофе Левши пошла тревожная рябь.
