Ks.Tati

Васёк давно разучился плакать, потому стоял у окна в классе какой-то застывший, похолодевший, и это не смотря на июньскую жару. А его друг стоял рядом и белозубо улыбался:

- Ха-ха-ха. Машка бросила? Нашёл из-за чего прокиснуть! Да по тебе половина наших девчонок сохнет, даже Лилька-звезда. Ты без пяти минут выпускник, Васёк, денег навалом, родаки тачку подарят, знаешь, каких красоток катать сможешь!  Завидую, блин… Машка твоя – моль и муха, а там, глянь, сколько бабочек.

Друг участливо хлопнул по плечу и заставил посмотреть в окно, во двор их элитного лицея, где собрались нарядные выпускницы.

Бабочек? Васёк совсем задеревенел, услышав почему-то ещё тираду о нищих прыщавых ботаниках, дрыщах и жиробасах, которым даже в мечтах не светит поцелуй девушки.

Василий стоял в мастерской у пустого белого холста и чувствовал такую же пустоту внутри. Ни одной линии не вывел за целых полгода. Сколько ни подступал, а из души и головы будто кто вычерпал всё до донышка, и никакого нового источника внутри не открывалось.

Его куратор, помощник, а по совместительству двоюродный брат сел на подиум рядом с мольбертом и картинно потёр виски:

- Я тебя умоляю… чего-чего у тебя нет? Вдохновения? Радости жизни? Ты из какого пальца проблему высосал? Вася, несчастненький, купи билет в Рим и слетай, развейся. А потом в Токио, а потом в Лондон. Не хочешь далеко, тебе все клубы города по карману, все бары открыты, залейся. Любой каприз за ваши деньги… радости жизни. Хочешь, я тебе объясню, что это такое?

Каприз? И почему-то в пустоту васиной пропасти стали падать, как камни, слова кузена – про вкалывать на заводе, про считать копейки, про комнату в коммуналке и съеденный клопами диван.

Василий Андреич почувствовал тошноту и отодвинул от себя тарелку, одновременно аккуратно сплюнув в салфетку непрожёванный кусок.

- Что?

Спросила жена.

- Буженина несвежая.

А тут ещё и музыка, и куча гостей, банкетный зал громадный и будто бы маленький одновременно, стискивает его как тот же костюм – дорого-богато. Плевать, что неудобно, зато запонки золотые и галстук от модельера. Аппетита и так не было, а теперь в рту застрял вкус протухшего мяса.

Жена скривила губы, несколько секунд помолчав, но потом не выдержала:

- Это всё для тебя, понимаешь? Всё. – Понизила голос, чтобы никто не услышал: - Вина, деликатесы, десерты. Я неделю потратила, чтобы устроить твой юбилей, продумывала каждую деталь, каждое блюдо лично с шеф-поваром обговаривала. А тебе буженина не угодила? – Зашипела со злостью: - Осетрина тебе не заветрена? Фазан не пересолен, случаем, неблагодарная скотина?  

Василий Андреич извинился, поднялся с места и вышел из залы в маленький холл. Глотнуть воздуха и немного побыть одному, пока на самом деле не вывернуло на стол или на пол.

Через минуту дверь открылась и рядом появилась официантка. Протянула ему стакан:

- Выпейте, это вода с лимонным соком. Я слышала… простите, что буженина несвежая. Выпейте, хоть немного, но поможет.

Он неуверенно выговорил:

- Да, ерунда…

Официантка мотнула головой:

- Ничто не ерунда, если вам плохо.

Василий Андреич взял стакан, сделал глоток и сморщился. И едва не разревелся в голос, как маленький Васька, который спустя сорок пять лет нашёл любимого пластмассового трансформера.

Ксения Татьмянина

Ну а что? Несколько секунд на свету - не смертельно, хоть и больно. Я тронул за край свисающую простынь. Прилёг поближе к границе и вытащил руку наружу, медленно дотягиваясь до верхнего края кровати. Мальчик знал, что происходит! Мальчик больше всего боялся, что сейчас увидит мои пальчики, и был готов заплакать. И знает же, умный, что целиком выбраться при свете не могу. Пощипывает. Свет тёплый и рассеянный, но всё равно - свет. Не заиграться бы… По началу мне нравились «пяточки», но мальчик больше не допускал ошибок, и следил, чтобы ноги не высунулись из-под одеяла даже во сне. И в «бочок» не поиграть – щели между матрасом и стенкой нет, всю забил простынёй. Прячется, прячется в уголке… не достать! Но мне скучно! Скучно в темноте одному!

А через два месяца вдруг появился тот, кого мальчик боялся больше, чем меня. Кто-то крупный, громкий, тяжёлый, совсем не чувствительный к свету. Он мог ходить, где угодно, шуметь, когда угодно, и пол содрогался от его топота.

В один из самых солнечных, ярких дней, когда я сам жался в уголке под кроватью, что-то внутри квартиры упало и разбилось, а секунду спустя распахнулась дверь и забежал мальчик, закрылся обратно. Его пяточки засверкали, переступив туда-сюда. Схватить бы! Но вдруг и пальчики оказались на полу, и коленки! Мальчик нырнул из света в темноту и заполз к стенке, улегшись и замерев рядом со мной.

— Убью, паршивца!

Тот, кого мальчик боялся больше меня, чуть дверь с петель не сорвал – ворвался с грохотом.

Я тоже когда-то был мальчик. Хороший и добрый мальчик, решивший спрятаться. Но сначала меня нашёл луч света – узкий и яркий из фонарика, вытащил силой! Потом меня покусал свет от огня, заставил плакать. Потом круглые лампы под потолком слепящим светом сделали больно, а за ним пришел бесконечный свет и собирался растворить меня в себе… а я сбежал! И спрятался очень, очень хорошо!

— А ну вылазь, мелкая гнида!

Ручища сунулась, вторая, зашарила в поисках мальчика. И морда с белыми зубами показалась у самого пола на границе света и тени. Вот, где не скучно! Вот где я поиграю! И в волосатые пальчики, и в красные локотки, да по самые плечики к толстой шее!  Зашипел, защекотал, вцепился! И сунулся к морде - глаза в глаза! А-ха-ха, чудище!

Тот, кого мальчик боялся больше меня, не понял, глупый: опрокинулся с визгом, еле руки оторвал. Смешно, на четвереньках удрал, и не только из комнаты, а совсем из квартиры.

Вечером пришла женщина. Вздыхала, плакала, долго сидела с мальчиком на кровати, прямо надо мной, а потом сказала «спокойной ночи» и пошла к двери.

— Мама, выключи свет!

Женщина без слов щёлкнула выключателем, улыбнувшись, что её взрослый мальчик больше ничего не боится. И мне хорошо. Я тронул за край простынь, тронул за край пальчики – мальчик свободно свесил руку вниз, и даже не укрыл пяточки одеялом. Лежал и засыпал крепким сном. А мне не хотелось дурачиться, не хотелось к бочку подкрадываться. Так мы и заснули оба впервые по-настоящему без страха…

Он – в темноте, а я – без света.

иллюстрация автора

— Доля правды в этом есть, согласен с тобой. Я и рассказы пишу, это совершенно другой вызов, знаю.

— Да-да… — Тот быстро кивнул и взял паузу на третий глоток. Кажется, кофе на середине чашки начал излишне горчить, что он дрогнул губами с досадой. — А вот вершиной литературы, на мой взгляд, является поэзия. Проза в любой форме ей уступает. Мало самого содержания, она еще крепче, требовательней – чувствовать ритм, рифму, сравнения должны быть такими, чтобы сразу в сердце как ножом! И строчкой в конце по этой ране самой солью сыпануть!

— Прекрасно сказано. У меня есть два поэтических сборника, и ты первый, от кого я слышу такой точный отзыв о сути создания стихов. Тонко чувствуешь.

Что-то не то с напитком. Я даже покосился на бариста, который за неимением других посетителей, натирал стойку с левого края и явно грел уши, косясь в свою очередь на нас. Что ж он такого сварил, что приятель еле разлепил губы после четвёртого глотка?

— Афоризм… квинтэссенция, и сродни чему-то божественному из-за лёгкости, краткости. Той истине, что уходит в народ. И могут даже не помнить человека, сказавшего её, автор обретает подлинное бессмертие. Сгорят любые книги, хоть какие толстые или тонкие, афоризм высекается нетленной памятью в сознании поколений.

Тут уже я с одобрением покачал головой, выражая полную солидарность. И улыбнулся:

— Твои слова, да богу в уши. Мне за жизнь не узнать, слишком мало времени пройдёт, но, признаюсь, таю надежду, что хоть один из моих афоризмов станет таким – нетленным. Некоторые я слышу иногда, завирусились и гуляют… попадались, нет? Например, про лягушку в гудроне…

— Ну и тварь же ты! Пошёл на х…

Чашка с дребезгом опустилась на блюдечко, колыхнув остатками кофейной жижи на дне, и приятель ушёл на улицу. Меня вдруг послал, да ещё и дверь едва с петель не снял, с таким психом её захлопнув.

Бариста подошёл забрать чашку:

— А вы, правда, и писатель, и поэт, и афоризм… атель? Извините, афорист!

— Нет. Зато я мастер интересных бесед. Повторите мне чай, пожалуйста.