Я пишу это не для того, чтобы мне поверили. Я знаю, как это работает в таких местах: кто-то прочитает, поставит плюсик, напишет в комментариях «жутко, аж мурашки» — и закроет вкладку. Через час забудет. Так и должно быть. Так безопаснее. Если вы дочитаете до конца и вам станет смешно — это лучший исход. Реально.

Но если вы вдруг почувствуете, что в вашей квартире стало чуть теплее обычного, а старый телевизор, который вы давно не включали, как будто притягивает взгляд — отложите телефон. Выйдите из комнаты. И дочитайте уже на улице.

Меня зовут Артём. Мне тридцать четыре. Полгода назад я переехал в квартиру своей бабушки.

Бабушка, Лидия Николаевна, прожила в этой двушке на окраине почти сорок лет. Умерла она тихо, заснула и не проснулась. Соседка Зоя Петровна нашла её через два дня, когда забеспокоилась, что бабушка не выходит за хлебом. Мне сказали: «Отошла во сне, не мучилась, повезло человеку».

Я тоже тогда так подумал. Повезло.

Квартира досталась мне. Я как раз разводился, снимал комнату у друга, и переезд решал кучу проблем разом. Я приехал с двумя чемоданами и ноутбуком, готовый начать жизнь заново.

Квартира была как капсула из 80-х. Ковёр на стене. Хрустальные рюмки в серванте, из которых никто никогда не пил. Запах валерьянки, пыли и чего-то сладко-старого, что я не мог определить. И телевизор.

Огромный, пузатый «Горизонт» с выпуклым экраном, такой тяжёлый, что я сразу понял: выносить его придётся вдвоём, а лучше втроём. Он стоял в углу зала на массивной тумбе, накрытый кружевной салфеткой, как гроб. На салфетке — фарфоровая балерина и фотография деда, которого я никогда не видел.

Я хотел его выкинуть в первый же день. Серьёзно. Стоял перед ним, прикидывал, как буду тащить эту дуру по лестнице. Но потом устал, плюхнулся на диван и... передумал. Как-то резко. Будто мысль выкинуть телевизор была чужой, и кто-то вынул её у меня из головы, как занозу.

— Ладно, — сказал я вслух пустой квартире. — Пусть стоит. Винтаж всё-таки.

Сейчас я понимаю, что это был первый раз, когда оно на меня посмотрело.

Первую неделю всё было нормально. Ну, насколько может быть нормально у человека, который только что развёлся и переехал в квартиру мёртвой бабки.

Я плохо спал. Это я списывал на стресс. Просыпался в районе трёх-четырёх ночи с колотящимся сердцем, в поту, с ощущением, что в комнате я не один. Лежал, прислушивался. Тишина. Холодильник гудит на кухне. Где-то капает кран. Я вставал, пил воду, проходил мимо зала.

И каждый раз ловил себя на том, что смотрю на телевизор.

Экран был выключен — серое выпуклое стекло. Но в нём отражалась комната, искажённая геометрией экрана: вытянутый дверной проём, моя бледная фигура, лампочка в коридоре. И мне всё время казалось, что в этом отражении на телевизоре что-то сидит.

Не в экране. На нём. Сверху, на корпусе, рядом с балериной и фоткой деда. Какой-то сгусток темноты, поджавший под себя длинные конечности. Размером с большую кошку. Но стоило включить свет — там ничего не было. Салфетка, балерина, дед.

Я тогда подумал: «Переутомление. Надо к врачу».

К врачу я, конечно же, не пошёл.

На десятый день я познакомился с Зоей Петровной по-человечески. Она позвонила в дверь, принесла пирог «помянуть Лиду» и осталась на чай. Божий одуванчик, лет восемьдесят, в платочке, с цепкими голубыми глазами.

Мы пили чай на кухне, она рассказывала про бабушку. В какой-то момент я отлучился в туалет, вернулся и увидел как Зоя Петровна стоит в дверях зала и смотрит на телевизор. Не моргая.

— Зоя Петровна?

Она вздрогнула и обернулась. На долю секунды её лицо было абсолютно пустым. Не испуганным, не удивлённым. Пустым, как у манекена. Потом она улыбнулась, и всё стало нормально.

— Хороший телевизор, — сказала она. — Лида его очень любила. День и ночь смотрела последние годы. Всё сидела перед ним, сидела...

— Я думал выкинуть, — ответил я. — Места много занимает.

И вот тут она сделала странное. Схватила меня за запястье — сухой, неожиданно сильной рукой — и сказала тихо и быстро, глядя в глаза:

— Не выключай его надолго, Артёмушка. Слышишь? Пусть работает. Хоть тихо, хоть фоном. Лида знала. Она его никогда не выключала. Никогда. — Пауза. Её глаза забегали. — Оно голодное, когда тихо.

Потом она моргнула, отпустила мою руку и снова стала обычной бабулькой.

— Ой, что-то я заболталась. Спасибо за чай, Артёмушка. Пирог доедай, чтобы не пропал.

Она ушла. А я остался стоять с этим её «оно голодное, когда тихо» в ушах.

В тот вечер я впервые включил телевизор.

Он ловил три-четыре канала с помехами и один совсем чистый — какой-то местный, крутил старые советские фильмы и концерты по кругу. Я оставил его на этом канале, прикрутил звук почти до нуля и пошёл спать.

И впервые за всё время уснул нормально. Глубоко, крепко, без пробуждений посреди ночи.

Утром я проснулся свежим. Бодрым. Телевизор бубнил что-то про урожай кукурузы голосом диктора из шестидесятых. Я рассмеялся про себя — надо же, как старушкина паранойя заразна. Подумаешь, фоновый шум помогает спать. Многие так делают.

Я прожил так почти месяц. Телевизор работал всегда. Тихо, фоном. Я к нему привык, перестал замечать. Спал хорошо. Жизнь налаживалась: я нашёл новую работу, начал разгребать бабушкины вещи, даже начал знакомиться с девушками (как ни странно, работающий телевизор у меня дома ни разу никого не смутил).

И вот тогда, когда стало хорошо, всё и началось по-настоящему.

Странности я заметил не сразу, а задним числом, складывая кусочки.

Первое. Я перестал чувствовать. Не физически — эмоционально. Я разводился, помните? Я должен был быть подавлен. А вот нет. Звонила бывшая жена, орала на меня, обвиняла — а я слушал её ровно, будто читал инструкцию к пылесосу. Никакой боли. Никакого гнева. Ничего.

Сначала я решил, что это здоровое спокойствие. Что я наконец отпустил. Молодец, Артём, проработал травму, прости господи.

Но это было не спокойствие. Это была пустота. Я смотрел на старые фотографии — где мы с женой счастливые, на море — и не чувствовал ни ностальгии, ни горечи. Будто смотрел на чужих людей. Я пытался вызвать в себе хоть что-то. Не получалось. Эмоции были, я их помнил, но они стали тонкими, как дешёвая туалетная бумага. Тронешь — рвётся, и под ней ничего.

Второе. Телевизор стал громче. Не в плане физической громкости: звук я держал на минимуме. А в смысле... присутствия. Тот местный канал гонял всё по кругу, и один и тот же концерт Кобзона попадался мне снова и снова. И снова и снова я цеплялся взглядом за одно: в заднем ряду, среди хлопающих зрителей, один человек не аплодировал. Лицо было повёрнуто не к сцене, а к камере. Ко мне. Я отворачивался — мало ли: старая плёнка, мутные лица, померещилось. Смотрел опять, в следующий прогон, а оно по-прежнему смотрело на меня, чуть склонив голову набок. Ночью я отыскал тот же концерт на ютубе, отмотал к нужной минуте. Тот же ряд, те же зрители. Никто не оборачивался.

Третье, и самое жуткое. Я начал видеть его.

Не боковым зрением, не в три часа ночи. По-настоящему.

Это случилось вечером. Я сидел на диване, листал телефон, телевизор бубнил. Я поднял глаза — просто так — и увидел его на корпусе телевизора.

Оно сидело там, где раньше стояла балерина (статуэтку я к тому времени убрал в шкаф, сам не знаю почему). Сидело, скрючившись и поджав под себя длинные тощие ноги (или руки?), обтянутые серой дряблой кожей. Я заметил, что в них как-то слишком много суставов. Размером с четырёхлетнего ребёнка. Головы как таковой не было — был нарост, наклонённый набок, без глаз, без рта, гладкий, как колено. И этот нарост был повёрнут ко мне.

Оно сидело на тёплом, гудящем телевизоре, как кошка на батарее. И «смотрело» на меня этим своим коленом-головой.

Я не закричал. Вот что страшно. Я должен был заорать, вскочить, выбежать. А я просто смотрел на него, и оно смотрело на меня, и я чувствовал — впервые за месяц что-то чувствовал — тихое, сонное, обволакивающее умиротворение. Как будто меня гладят изнутри.

А потом оно медленно, очень медленно вытянуло одну конечность и положило её плоский конец мне на грудь. Не больно. Я даже не почувствовал прикосновения, только лёгкое тепло.

И из меня что-то начало вытекать.

Я не могу описать это иначе. Как будто кто-то аккуратно тянет нитку из свитера. Я почувствовал, как из груди уходит — что? Тревога. Печаль. Усталость от развода. Всё то тяжёлое, что я носил месяцами. Оно вытягивало это из меня, и мне становилось легко, пусто, хорошо. Прям до отвращения.

Я моргнул. Оно исчезло. На телевизоре — пустая салфетка. Концерт бубнил. Сердце стучало ровно.

Я просидел так до утра, не шевелясь и глядя в одну точку.

Утром я понял две вещи. Первая: возможно, бабушка не «отошла во сне, повезло человеку». Вторая: есть вероятность, что я следующий.

Я полез гуглить. Искал всё подряд: «сущность на телевизоре», «питается эмоциями», «выкачивает чувства». Натыкался на форумы и сайты вроде этого, на байки, на бред. Ничего полезного. Зато я нашёл бабушкины тетради.

Они лежали в тумбе под телевизором, у задней стенки, замотанные в целлофан (очень по-бабушкински). Стопка толстых общих тетрадей в клеточку, исписанных её мелким аккуратным почерком. Дневник. Последние десять лет жизни.

Я читал их всю ночь. С работающим телевизором, разумеется. Я уже не смел его выключать.

Бабушка называла его «Жилец».

По её записям выходило, что Жилец появился в квартире давно — она сама не знала когда. Может, всегда тут был. Может, пришёл с телевизором, который дед купил в семьдесят девятом. Сначала она тоже его не замечала. Потом замечать стала, но списывала на нервы. А потом приняла.

Жилец, писала она, «ест печаль». Он садится на тёплое — телевизор, батарею, нагретый солнцем подоконник — и тянется к человеку, и забирает у него тяжёлые чувства. Горе. Страх. Тоску. Боль утраты.

Бабушка писала, что Жилец спас её. После смерти деда она хотела руки на себя наложить — так было больно. А Жилец пришёл и забрал боль. И стало можно жить. Он забирал её горе каждый вечер, год за годом, и она была ему благодарна.

«Люди думают, чёрт — он с рогами, страшный. А он добрый. Заберёт всё плохое и сидит, греется. Только корми его. Не выключай телевизор. Он на холоде злой».

Я переворачивал страницы, и почерк менялся. Становился неровным. Записи — короче, тревожнее.

«Сегодня поняла. Он не лечит. Он крадёт. Забрал горе по деду — и я деда почти не помню теперь. Лицо как стёрли, голос забыла. Он съел не боль. Он съел самого Колю. Боль-то и была Коля».

«Не могу плакать. Уже год не могу плакать. Внучок звонил, сказал — развёлся, плохо ему. А я не могу пожалеть. Нечем. Всё съел».

«Если перестать кормить — он берёт больше. Берёт хорошее. Радость берёт. А потом и память. Зоя говорит, у неё тоже такой жил, в старом доме. Говорит, под конец они берут всё. До донышка. И человек просто перестаёт. Сидит и смотрит в телевизор, и его уже нет, одна оболочка. И тогда они уходят искать нового».

«Я старая. Мне уже всё равно. Пусть доедает. Только бы внучку не достался. Господи, только бы Артёмушке квартиру не оставлять. Но кому ж ещё».

Последняя запись была за три дня до её смерти.

«Он сел мне на грудь сегодня ночью. Тяжёлый стал, раньше лёгкий был. Тянет последнее. Я не сопротивляюсь. Устала. Скажу одно тому, кто найдёт эту тетрадь: НЕ КОРМИ ЕГО. Я знаю, хочется. Знаю, как сладко, когда он берёт боль. Но это он тебя ест, а не боль. Голодный он, когда тихо; но голодный он тебе не опасен. Опасен он, когда сытый и привыкший. Выключи телевизор. Перетерпи. Он ослабнет на холоде и уйдёт искать тёплое. Прости, что оставила тебе это. Бабушка».

Я закрыл тетрадь. За окном светало. Телевизор тихо рассказывал про надои молока.

А на его корпусе, на кружевной салфетке, сыто и довольно дремал серый комок с коленом вместо головы.

И до меня дошло. Месяц. Целый месяц я его кормил. Каждую ночь. Я отдавал ему свой развод, свою боль, свою тоску — и думал, что исцеляюсь. А он жирел на мне и привыкал ко мне, как к хозяину.

Бабушка писала: голодный он не опасен. Опасен сытый и привыкший.

Я сделал его сытым.

Я выключил телевизор в семь утра.

Просто подошёл и выдернул вилку из розетки. Руки тряслись. Экран мигнул, схлопнулся в белую точку и погас. В квартире наступила тишина, какой не было целый месяц. Густая. Звенящая.

Серый комок на салфетке не пошевелился. Но я почувствовал, как изменился воздух. Как будто всё помещение задержало дыхание.

— Уходи, — сказал я вслух, по-дурацки. — Тебе тут больше нечего есть.

Тишина.

Я отступил в коридор, не сводя с него глаз. И вот тогда комок шевельнулся. Медленно развернул одну конечность. Потом другую. Размотался, как паук из спячки. Поднял колено-голову. И повернул её ко мне.

Корпус телевизора остывал. Я слышал, как тихо потрескивает остывающий пластик. И с каждым щелчком Жилец как будто становился беспокойнее. Он сполз с телевизора на тумбу. И замер, прижавшись к ней, ища тепло, которого становилось всё меньше.

А потом он пошёл ко мне.

Не побежал. Пополз — тягуче, на своих многосуставных лапах, перетекая по полу, как пролитое масло. И я почувствовал — кожей, нутром — его голод. Раньше, когда он сидел на тёплом и был сыт, голод был сонным, ласковым. Теперь он был острым. Злым. Он привык ко мне, привык есть каждую ночь, а я закрыл кормушку, и теперь он шёл забрать своё силой.

Бабушка ошиблась в одном. Или я не так понял. «Голодный не опасен ТЕБЕ». Может, для неё, старой и пустой, и не был. Но я-то был полон. Месяц он только снимал верхушку, тяжёлое, лишнее. Внизу оставалось всё остальное. Вся моя жизнь. И теперь он хотел всё.

Я побежал.

Я заперся в спальне. Да, глупо: что ему дверь. Но я не знал, что ещё делать. Я слышал, как он скребётся внизу, под дверью, как просачивается тонкими лапами в щель.

Я лихорадочно соображал. Холод. Бабушка писала — он слабеет на холоде, ищет тепло. Если в квартире не будет тепла, ему незачем тут оставаться, не на чем сидеть, нечем греться. Он уйдёт.

Был конец ноября. На улице минус восемь.

Я распахнул в спальне окно настежь. Ледяной воздух хлынул в комнату. Потом, перебарывая ужас, я открыл дверь спальни, проскочил мимо серой твари (она дёрнулась ко мне, мазнула холодной лапой по щиколотке, и из меня выдрало клок чего-то, я споткнулся, чуть не упал) и побежал по квартире, распахивая все окна. В зале. На кухне. В ванной форточку. Я перекрыл батареи — старые краны хрустели, скрипели, но поддавались. Я выключил всё, что грело. Холодильник выдернул из розетки и открыл. Свет погасил.

За двадцать минут квартира выстудилась так, что изо рта пошёл пар.

И Жилец начал умирать. Или засыпать. Или что они там делают.

Он сжимался. Серая кожа покрывалась инеем — настоящим инеем, я видел, как на ней проступают белые кристаллы. Он отползал в угол, к холодному, мёртвому телевизору, искал тепло, тыкался в него коленом-головой, как слепой котёнок в пустую миску. Скрёбся. Слабел. Движения становились всё медленнее.

Я стоял в коридоре в дублёнке и шапке, дрожа от холода, и смотрел, как он умирает. И — вот это я запомню навсегда — в какой-то момент мне стало его жалко. По-настоящему. Я впервые за месяц почувствовал острое, живое, человеческое чувство. Жалость.

И я понял, что чувствую, потому что он перестал у меня это забирать. Эмоции возвращались. Все разом. Развод. Бабушкина смерть. Одиночество. Страх. Меня накрыло так, что я сполз по стене и заплакал — впервые за месяц, впервые с похорон. Меня выворачивало этими чувствами, я задыхался от них, и это было прекрасно. Это было живое.

А в углу, у холодного телевизора, серый комок сжался до размеров кулака. Иней покрыл его целиком. И он замер.

Я просидел в холодной квартире до вечера. Не подходил. К ночи открыл глаза — комка не было. На салфетке лежала маленькая горстка чего-то похожего на серую труху или пепел. Я не стал её трогать. Утром собрал салфетку целиком, не касаясь содержимого руками, вынес на балкон и сжёг в железной банке (на пожарную безопасность стало наплевать).

Труха горела с тихим высоким звуком. Почти как писк. Или как плач очень далёкого ребёнка. Потом стихло.

Это было полгода назад.

Телевизор «Горизонт» я в тот же день выволок на помойку. Один, надорвал спину, мне было пофиг. Купил новый, плоский. Квартиру отремонтировал, продал на маркетах ковёр со стены, серванты, балерину — всё. Сейчас тут светло и минималистично, ничего бабушкиного на виду не осталось.

Я снова чувствую. Иногда даже слишком — плачу от рекламы, психую в пробках, тоскую по ночам. Это тяжело. Но это моё.

Я бы на этом и закончил. Хеппи-энд: чувак победил монстра, повзрослел, научился чувствовать. Поставьте плюс, идите спать.

Но я обещал себе не врать.

Через неделю после того, как всё кончилось, я зашёл к Зое Петровне — вернуть тарелку из-под пирога, о которой совсем забыл, и честно всё рассказать. Она напоила меня чаем. В углу работал телевизор — старый, пузатый, под такой же кружевной салфеткой, как у бабушки. Я смотрел на него, на её спокойное, гладкое, ничего не выражающее лицо — и всё понял.

— У меня свой, Артёмушка, — сказала она, поймав мой взгляд. — Старенький. Со старой квартиры за мной перебрался. Мы давно друг к другу привыкли.

И улыбнулась так пусто, что я допил чай и ушёл. Спасать её было поздно. Да она и не просила.

Вчера ночью я проснулся от того, что мне стало тепло. Слишком тепло. И уютно. И спокойно — той самой сонной, обволакивающей, неправильной пустотой, которую я не чувствовал полгода.

Может, оно вернулось. Нашло новый тёплый угол и нового сытного хозяина. А может, это просто я дёрганый, напуганный собственной тенью, и на телевизоре нет ничего, кроме пыли. Я не знаю, что из этого правда. Наверное, не узнаю уже никогда.

Но знаете, что я сделал? Встал. Включил свет. Выдернул вилку. Сел на холодеющую кровать и стал ждать, пока вернётся всё то тяжёлое, что я так не люблю. Тоска. Одиночество. Страх. Они вернулись — и я был этому рад. Потому что теперь я знаю разницу между покоем и пустотой.

Если у вас дома есть телевизор, который вы держите включённым «просто для фона», потому что с ним как-то спокойнее и лучше спится — выключите его сегодня. Перетерпите тишину. Перетерпите всё то тяжёлое, что вернётся.

Это ваше. Не отдавайте.

Оно голодное, когда тихо. Но поверьте мне — гораздо страшнее, когда оно сыто и привыкло к вам.

Пингвин категорически не одобряет и не пропагандирует употребление, изготовление, хранение, распространение или приобретение каких-либо запрещенных веществ.

Любые упоминания наркотиков, психоактивных веществ или связанных с ними действий в публикуемых нами рассказах используются исключительно как художественный прием, необходимый для раскрытия сюжета, персонажей и атмосферы произведения.

Мы не призываем повторять описанные действия и не романтизируем их последствия. Берегите себя и своих близких.

***

Оба оцепенели на мгновение.

– Чего? – выплюнул Макс.

– Кто. Из вас. Лжет? – повторил я, переводя взгляд с одного на другого и изучая мимику. – У нас тут, джентльмены, так называемые «недостающие переменные». Скрытая фигура в уравнении. Думаю, один из вас не договаривает. А я не могу решить проблему, если не знаю всей правды.

Лицо Сэмми вытянулось.

– Это бред какой-то. Мы выложили вам все.

– Я же говорил, что этот фрик – обычный шарлатан, – процедил Макс.

– Зачем нам звать вас на помощь и одновременно что-то скрывать? – добавил Сэмми.

– Вообще-то, ко мне обратился ты, – я указал пальцем на Сэмми. – И ты ответил на каждый вопрос в мельчайших подробностях. – Затем я навел палец на Макса. – А вот ты – нет.

– Может, потому что я не ведусь на твое дерьмо? – огрызнулся Макс. – Становится очевидно, что ты ни черта не смыслишь в своем деле.

Я выдержал его взгляд. Доказательств у меня, конечно, не было, но интуиция твердила: он что-то скрывает. Разговорами из него правду явно не выбить.

Я пролетел мимо Макса и направился прямиком в его спальню.

Захлопнув дверь, я закрыл замок изнутри, прежде чем он успел выставить меня вон. Пока Макс с Сэмми барабанили в дверь и осыпали меня виртуозной бранью, я бегло осматривал комнату. Искал все, что выбивалось из общей картины, выглядело странно или не на своем месте. Был риск снова остаться ни с чем, но это был мой последний шанс.

Спустя минуту, пока дверная ручка позади ходила ходуном, взгляд за что-то зацепился. Небольшой разрез на боковине матраса. Слишком ровный и аккуратный. Я подскочил, запустил туда пальцы и нащупал пластиковый пакет. Потянул наружу. Внутри лежали осколки черных кристаллов и стеклянная трубка.

Дверь наконец распахнулась: на пороге стоял багровый от злости Макс с разогнутой скрепкой в руке. Но стоило ему увидеть мою находку, как краска мигом сошла с его лица. За спиной парня замерли Сэмми и Мидж – один в немом ступоре, а вторая уже медленно наступала на Макса, рыча на пакет и прижимая уши.

– Что… – Сэмми судорожно выдохнул и повернулся к другу. – Я думал, ты завязал еще много лет назад.

– Я и завязал. То есть, пришлось… все не так, как ты думаешь, это другое… – Макс выронил скрепку, выхватил у меня пакет, прижал к себе и попятился к стене. На секунду показалось, будто за его спиной по штукатурке пробежало какое-то движение.

– Что это за дрянь? – спросил я, поднимаясь на ноги. – Насколько я знаю, мет не бывает черным… или бывает? Неважно, я не эксперт по наркотикам.

– Это не мет! – отрезал Макс. – И не кокаин, и вообще ничего подобного. Это другая штука. Я… я сам не знаю, что это.

– Не знаешь, что это, но все равно куришь? Чертов гений! – Сэмми разразился злым, истерическим смехом.

– Да вы не понимаете! – в глазах Макса заблестели слезы, и на стене позади него снова мазнула тень. Словно бледная рука потянулась наружу.

Я аккуратно взял его за локоть и отвел на пару футов от стены. На всякий случай.

– Так помоги нам понять. Расскажи все.

Макс долго смотрел в пол. Наконец он кивнул.

***

ИСПОВЕДЬ МАКСА:

Я чист уже четыре года и планировал держаться дальше. Клянусь. Не прикасался ни к чему со дня смерти брата.

Я родом из такого захолустья, откуда почти никто никогда не выбирается. Мать сбежала от нас лет шесть назад, кажется. Не знаю, куда и почему. Может, нашла кого-то, а может, просто задолбалась тянуть эту лямку. Мы просто проснулись утром, а на столе записка: «Я не вернусь». Отец пил настолько по-черному, что его почти никогда не было рядом, ну, в плане рассудка. У нас с Чарли [примечание: имя изменено] были только мы сами. Все вечно шло через задницу. Не то чтобы это оправдание. Просто объяснение.

Мы не собирались становиться торчками. В нашем городишке просто не было другого способа забыться, хоть как-то сбежать от этой реальности. И мы осторожничали. Знали свою меру, каждый раз. Наверное, хватило одного сбоя, чтобы все полетело к чертям. Хуже всего то, что в тот раз меня не оказалсь рядом. Я не смог помочь. Я спал. Просто спал, а когда проснулся и спустился вниз, в доме стояла гробовая тишина. На диване, где он обычно валялся, брата не было. В груди появилось это странное, сосущее предчувствие беды. Я спустился проверить подвал, а там – он, уже остывший. Передоз, очевидно. Иногда я думаю: может, он сделал это нарочно?

Да, это меня подкосило, я целый год с трудом сползал с кровати. Потом в голову пришла светлая мысль: надо, мол, развиваться, получить образование, вдруг это отвлечет от дыры, которая теперь зияет в сердце. Я завязал, уехал из города, поступил в колледж и «взялся за ум». И знаете что? Не помогло. Мне не стало легче ни тогда, ни сейчас. Потому что единственный человек, который мне был дорог, остался там. В земле. Дыра никуда не делась. Никакой диплом и никакая дурацкая копеечная бляшка за трезвость не вернут мне брата.

А вот эта дрянь… эта дрянь возвращает.

Сразу проясню: я эту дрянь не искал. Тот тип сам меня нашел. Окликнул по имени из подворотни, когда я поздно возвращался с собрания группы поддержки. Лица его вообще не помню, но в памяти отложилось, что он был блондином в отличнейшем костюме. Лет сорока пяти, наверное. Я его в глаза никогда не видел, вот и спросил, откуда он знает мое имя. А он ответил, что мы встречались «в другом месте, в другое время». Прямо слово в слово. И все улыбался. Сказал, что приехал сюда погостить.

Не знаю, зачем я остался стоять и разговаривать с ним. Я ведь не хотел. Каждое слово из его пасти будто прибивало меня к земле, тело напрочь отказывалось подчиняться мозгу. И что странно – первые минуты разговора я вообще не помню. В смысле, о чем мы болтали. Все как в тумане, пока он не заговорил о Чарли.

Он сказал… сказал, что Чарли скучает по мне. Что Чарли ждет меня и чертовски сильно хочет поговорить. Потом вытащил из кармана пакет, забитый этими черными кристаллами, и трубку. По его словам, если это раскурить, мозг «сойдет с крючка» и я смогу увидеть брата.

Мне хотелось развернуться и уйти. Но ноги не двигались – и я не знаю, его это была воля или моя собственная. Я протянул руку. Он осклабился еще шире и опустил пакет мне в ладонь. А потом просто ушел. Кажется, я даже имени его не узнал.

Какое-то время я держался. Не прикасался к этой дряни. Прятал в матрасе и думал сдать копам или в лабораторию, но стоило мне попытаться, как я не находил в себе сил переступить порог дома. В голове крутилось: а вдруг это правда? Вдруг брат действительно меня ждет?

Я не хотел пробовать, пока ты был дома, – Макс повернулся к Сэмми. – Просто… не хотел, чтобы ты унюхал запах или пострадал. Дождался выходных, когда ты укатил к родителям. Дождался ночи – в темноте ведь куда легче совершать глупости. Сел посреди гостиной. И раскурил.

На обычный кайф это было непохоже. Рассудок остался кристально чистым. Никакой внезапной уверенности, прилива энергии или дурацкого ощущения полета. Просто вокруг резко похолодело. Будто весь воздух выкачали или я провалился в черную дыру. Все выглядело как обычно, я сидел на полу, но внутри росло жуткое чувство, будто я стою на краю обрыва и вот-вот сорвусь вниз.

Моргнул – а он уже там.

Чарли. Точь-в-точь такой, каким я его помнил, только чистый. Почти невинный. В джинсах и футболке, улыбается мне этой своей дурацкой улыбкой, как в детстве. Будто мы снова сидим перед теликом субботним утром с тарелками хлопьев. Я разревелся. Просто ревел навзрыд.

– Все хорошо, Макс, – сказал он, и голос был точь-в-точь его. Будто он реально стоял рядом. – Я тоже скучал.

Я, конечно, решил, что это галлюцинация. Потянулся коснуться его плеча, уверенный, что рука пройдет насквозь, но нет. Я сжал его плечо – оно было настоящим, твердым, как любой из вас. Я сгреб его в охапку, он рассмеялся, и это было лучшее чувство за последние четыре года.

Мы проболтали несколько часов. Я был на седьмом небе. Наверное, даже тогда какая-то крошечная часть меня понимала, что с ним что-то не так. Слишком уж он был веселым и покладистым. В нем не осталось той жесткости, которую он всегда носил в себе при жизни. Но я отмахнулся: в конце концов, смерть ведь должна хоть немного изменить человека, верно?

Едва солнце начало вставать, как он стал таять. Части его тела исчезали кусок за куском. Моргну – а вместо кисти уже культя. Еще раз моргну – и нет глаза. Ноги, ухо, торс. К моменту, когда он прощался, от него остался только рот.

– Приходи ко мне снова, Макс.

И я приходил. Каждую ночь, когда получалось. Стоило Сэмми уснуть, как я доставал трубку, Чарли возвращался, и мы зависали как в старые добрые времена. И да, внутри все еще зудело это странное чувство неладного, но я плевал на него – возвращение Чарли стоило чего угодно.

Незадолго до того, как стена взбесилась, Чарли заговорил серьезно.

– Ты же знаешь, что я застрял, Макс? – спросил он как-то ночью.

Я спросил – где.

Брат пожал плечами:

– В промежутке. У него куча названий. Ну, прикинь для удобства, что это чистилище.

– Чарли… – у меня покатились слезы, потому что я не знал, как быть. Но он сам мне все разложил.

– Все не должно быть так, – сказал он. – Ты можешь помочь мне уйти куда нужно. Чувак, ключи от дверей у тебя.

Я не понял, о каких «ключах» речь, но внутри отозвалось странное знание, будто какая-то похороненная часть мозга подтвердила его слова.

– Но если я это сделаю, мы ведь больше никогда не увидимся, да?

Чарли улыбнулся так широко, как не улыбался ни разу в жизни.

– Ты найдешь меня и отдашь эти ключи, и тогда мы сможем проходить сквозь любые двери. Будем вместе навсегда. Снова станем настоящими братьями.

От этих слов мне должно было стать радостно, но вместо этого накатила паника.

– Мне нужно подумать, – ответил я ему. – Я просто… не знаю.

Его лицо вмиг потемнело и перекосилось. Я и не знал, что человеческое лицо способно так извиваться.

– Ты реально запереть меня здесь вздумал? Обречь на муки? Ты вообще хоть знаешь, что прячется за этими твоими сраными стенами, прямо под носом? Узнаешь – спать больше не сможешь.

Исчез глаз. Рука. Нос. Могильный холод, который он всегда приносил с собой, стал невыносимым, комната будто покрылась льдом. Навалилась такая тяжесть, что я едва мог дышать. Снова появилось это чувство, будто я стою на краю бездны и падаю.

– Я без тебя не уйду, Макс. – Голос Чарли стал гораздо глубже. – Ты мой брат. Куда пойду я, туда пойдешь и ты.

И он снова исчез.

После этого меня слишком сильно переклинило, чтобы курить опять, хоть какая-то часть меня и умоляла об этом. Хорь я до сих пор скучаю по Чарли до боли. Думал переждать, пока все утихнет, но становилось только хуже. Начались кошмары. Сны, где я смотрю в зеркало и вижу, как на меня пялится Чарли, или выхожу из квартиры и оказываюсь в каком-то жутком темном месте. Один раз я даже ходил во сне. Это было как раз перед тем, как человек в стенах начал приходить и звать меня по имени.

Я гнал от себя эти мысли. Боялся задать этот вопрос, но больше не могу, я должен знать.

Это Чарли?

КОНЕЦ ИСПОВЕДИ МАКСА.

***

Макс уставился на меня. Вопрос повис в воздухе черной тучей.

– Не исключено, что это Чарли, – ответил я ему. – Но нет никакого способа проверить, что человек в стене и тот, с кем ты говорил под кайфом – одно и то же существо. Если честно, нет никаких гарантий, что ты вообще говорил с братом.

Лицо Макса исказилось:

– Это был Чарли. Точно он. Он знал все.

– Ты удивишься, сколько информации о нас способны раскопать зловредные твари. Многие из них – гениальные актеры.

Сэмми за все время не проронил ни звука, глядя на сожителя с выражением, которое я не взялся бы расшифровать. Мидж, святая душа, подошла к Максу и положила голову ему на колени. Тот принялся гладить ее и, кажется, впервые с нашей встречи немного успокоился. Он не стал сопротивляться, когда я без лишнего шума конфисковал трубку и пакет с кристаллами.

– Что нам теперь делать? – спросил Сэмми.

Я пожал плечами, пряча кристаллы в карман куртки.

– Ждать наступления темноты.

Темнота опустилась быстрее, чем я рассчитывал. Осенние ночи падают на тебя как груда кирпичей. Вскоре мы все сидели в гостиной, замершие в тишине, а теплое свечение уличного фонаря прорезало окно. Сэмми и Макс устроились на разных концах дивана, стараясь не смотреть друг на друга. Я начертил на полу обереги и рассыпал круг из соли, но это была скорее игра на публику. Я слишком мало знал об этой твари, чтобы понимать, как от нее защититься.

Едва раздались первые звуки, как Мидж у моей ноги так и окаменела.

Медленный, мучительный скрип дерева эхом разнесся по квартире, а за ним последовали те же глухие стоны, что я слышал прошлой ночью.

Сэмми повернулся к Максу и заговорил так тихо, что я едва разобрал слова:

– Не ходи за ним. Пожалуйста.

На стене позади них проступила ладонь. Воздух стал таким ледяным, что руки покрылись мурашками. Макс описал это чувство безупречно: нас затягивало в какую-то тяжесть, в черную дыру, в пустоту. В нашу дверь стучалось другое место.

Фигура ползла по стене, и каждое ее движение было медленным, методичным, расчетливым. Тошно было смотреть, как она подбирается все ближе. Я дождался, пока тварь минует диван, а затем заставил себя подняться и подошел к ней.

– Ты Чарли? – спросил я.

Существо резко замерло. Повернуло голову с черепашьей скоростью и уставилось на меня.

– Ты та самая сущность, что говорила с Максом последние недели? – попробовал я снова. Тварь продолжала сверлить меня взглядом, будто сам этот вид и был ответом.

– Вели ему убираться туда, откуда пришел, – торопливо прошептал Сэмми. Макс рядом с ним весь натянулся как струна. – Изгони его или типа того.

Я отмахнулся от него, не отрывая глаз от фигуры.

– Если не можешь сказать, то, может, покажешь?

Существо смотрело не мигая. Затем оно медленно протянуло мне руку, растягивая стену, точно замазку. Позади меня тихо зарычала Мидж.

«Плохая идея», – подал голос внутренний голосок. Тот самый, который я обычно игнорирую.

Я протянул руку и перехватил ладонь сущности.

В воздухе раздался вздох и стена начала раскрываться. Словно распускался цветок: слои пространства шелушились и раздвигались за спиной фигуры. Штукатурка трескалась и лопалась тысячами зеркальных отражений, а деревянные балки выгибались наружу, точно ленты. Когда все отслоилось, за спиной человека в стене замерцала темная бездна, безмолвное поле и багровое небо. Дверь была открыта.

Человек в стене оказался молод, почти подросток. Мою руку он держал крепко, но больше не обращал на меня внимания. Вместо этого он повернул голову к Максу, а тот смотрел в ответ с немым ужасом.

– Брат, – прохрипел он, и его лицо на миг приняло черты Чарли. – Ты нужен мне. Я нужен тебе. Идем со мной. Куда пойду я…

– Туда пойду и я, – прошептал Макс.

Парень поднялся, уставившись на Чарли как в трансе. Сделал шаг ближе, затем еще один.

– Нет! – Сэмми вскочил и ухватил Макса за плечи. Попытался утащить его из комнаты, но тот отбивался, рвясь к Чарли.

Я посмотрел на свою руку, зажатую в железной хватке мертвеца. Мои обереги ни черта не работали. Жуткий холод уже полз вверх по руке, и внутри росло чувство, будто я лечу с обрыва, так что я сделал единственное, что пришло в голову.

Я рванул его на себя.

Глаза Чарли округлились, и он наконец перевел взгляд на меня. Попытался выдернуть ладонь, но теперь уже я держал намертво. Упершись ногами в пол, я тянул, тянул и тянул. Его будто удерживала стеклянная стена, не пуская внутрь комнаты; рука существа неестественно вытягивалась, пока мышцы не начали лопаться. Стоило мне попытаться силой перетащить его через порог, как его тело принялось меняться и разворачиваться – в точности как стена до этого. Глаза закатились. Грудь лопнула посередине, обнажая сердце, легкие и внутренности на всеобщее обозрение, прежде чем они тоже начали сворачиваться. Он стал похож на человеческий калейдоскоп, детали которого с треском проваливались друг в друга.

Остатками рта Чарли издал оглушительный, раздирающий уши вопль, и стена начала смыкаться над ним. Реальность затягивалась обратно, пока все не вернулось на круги своя, словно его здесь и не было.

Я посмотрел на ладонь. Ее саднило, но в остальном ничего странного. Мидж забилась в дальний угол комнаты, уместившись там вместе с Сэмми.

Что до Макса, то он доковылял до пустой стены и принялся колотить по ней, выкрикивая имя брата и умоляя о прощении.

***

Я уехал рано утром.

Сэмми и Макс пообещали дать знать, если сущность вернется, но с тех пор от них не было ни весточки. Я, в свою очередь, пообещал провести пару ритуалов за упокой души Чарли – на случай, если это действительно был он.

Макс отдал мне пакет с черными кристаллами и трубку для изучения.

Я остро ощущал их присутствие, пока вел машину сквозь горы. Мидж ерзала на заднем сиденье, с нервным видом косясь на бардачок. Винить ее трудно: я и сам ни о чем другом думать не мог. Твердил себе не доставать пакет. Твердил, что нужно изучить его под микроскопом, провести тесты, сделать то, что я всегда делаю с необычными экземплярами. Но этот образец отличался от остальных.

В голове крутилось одно и то же: а вдруг это правда? Вдруг и мой брат действительно меня ждет?

Я остановил машину на краю моста над рекой и вытащил пакет из бардачка.

Вышел на улицу, собака в машине заходилась безумным лаем, а я просто смотрел на кристаллы. В тот миг навалились совершенно непрофессиональные мысли, далекие от анализов и исследований. И воспоминания, которые я похоронил очень давно. Сквозь них, точно нить через слои ткани, тянулось: «Это ведь так просто».

А потом, по причинам, которые я вряд ли пойму до самого смертного одра, я швырнул пакет далеко в реку.

Так что из этой поездки я вынес немного. Придется искать информацию о кристаллах другим, куда более нудным путем – заслуженное наказание за минутную вспышку глупости и страха.

А пока – пора возвращаться в хранилище, к книге.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Вскоре Шнырь вновь вышел на улицу и пошел ко мне, стоявшему на пороге этого злополучного участка. -

Водки бы... протянул хмырь...

-Или Самогона... Добавил я.

- Айда, добавил хмырь и мы молча дошли до его дома.

Пока женщины готовили тела к похоронам, мы пили самогон, молча чокались и смотрели по сторонам, я забыл про все, что было до, даже про ситуацию с Машей, пока хмырь сам не сказал "Иди что ли с Машкой погуляй, отвлекись, тебе то не надо на похороны идти"

И тут сила опьянения взяла свое и я вывалил Шнырю то, что слышал ночью около их бани. Невзирая на стыд и неловкость, я описал ему все в деталях.

Шнырь слушал и добавил лишь "Ну, повезло пацану, че сказать"

- Повезло пацану? Это его мать!

Это его мать, как так можно, я был в ярости.

Хмырь дал мне легкий подзатыльник и перебил начал рассказ:

"Да мать, но посмотри как она выглядит, пацан без нее тут рос до 12 лет, пока Людка совсем из ума не выжила, ты не видишь? Она мало того, что не слышит ничего уже лет 10, так последние 4 года деменция тоже, но периодами, день она все помнит и знает всех, а на другой бегает голая по деревне, как ни в чем не бывало... Пацан брошенный, мать у него шалава, ты посмотри какая машина у нее? Видел? А не видел, сама знает, что насосала, паркует в глубине участка за домом, чтоб с дороги не видели... Хотя кто не видел"

Я слушал и не понимал, что за аморальные вещи одобряет и спускает Валера, будто он и сам поехал головой, но он продолжил:

"А это не впервые, она, Маша эта, тупая овца, несмотря на расстройство Людки все еще ежегодно летом сюда привозит, призналась как-то моей жене, что не любит его и устала, а ему тут это и донесли, слухи быстро разносятся. Жена моя балаболка та еще... Пацан и не нужный, а тут пубертат, а Машка ему и никто, она родила его как и свалила в город, он тут с рождения, Машку по имени зовет, воспитания 0 у него, этого парня, сына ее, дурачок он, ты не заметил наверное, что он имбецил, а он тут даже свиней моих трахнул в том году, мы их зарезали после этого сразу и выбросили, у нас у одних свиньи были, в остальном мясо нам привозят.. Мы раньше всех кормили тут, а теперь все, без мяса толком. Да И Машку жалко, отец ее мужика убил, сам застрелился, а сын идиот... А мать уже в маразме" Под этот поток сознания биполярки Шныря я ощущал, как схожу с ума и меня физически тошнит.

Я извинился перед Шнырем и молча встал и вышел из их дома. Валера будто понимал, что у меня шок, я попал в арт-хаус в реальной жизни и молча проводил меня взглядом, спокойным и умиротворенным.

Я зашел в свой дом, начал собирать вещи и услышал детский плач на втором этаже, где была расположена одна старая комната с небольшой кроватью и столом, стулом и зеркалом. Я вылетел пулей из дома и слушал звуки с улицы, спасало солнце и звуки рвоты шныря за забором, мужик явно перепил, об этом свидетельствовал его монолог и количество выпитого, несмотря на сомнительное звуковое сопровождение, я ощущал, что я не один в этом ужасе.

При этом звуков из дома я не слышал стоя на улице, я решил, что не могу поверить во весь этот треш и хаос, и набравшись смелости и взяв силу в кулак пошел наверх, в доме уже было тихо. Но поднявшись на второй этаж, открыв дверь в ту комнату, из помещения куда вела одна лестница, я буквально был паразилован ужасом: В комнате пол был покрыт каким-то инеем, а ткань на зеркале трепыхалась, сквозняка не было, я решил, что это от открытия двери, и чтоб убедиться, что чудес не бывает я сдернул ткань с зеркала - "К черту эти суеверия про 40 дней" подумал я... Но.... Зеркало было абсолютно черным! Несмотря на то, что перед тем как открыть дверь я включил свет, и в комнате все было видно идеально. Оно было черным как сажа, как будто оно стоит в помещении без окон, в самом южном регионе и самой безлунной ночью.

Я оцепенел, постояв так секунд 10, я увидел, что зеркало еще и слегка шатается, и будто даже изгибается.... я просто погасил свет и сбежал вниз, упав на лестнице, но даже не заметив увечий, я принялся еще быстрее собирать вещи и громко матерился. Я взял деньги, жадность меня не покинула и будто назло я решил пересчитать их, как бы играя в судьбу людей, или может я хотел показать самому себе, что это дурное совпадение...? Но считать в доме было сложно, я взял все что собрал и начал выходить из дома. Выйдя, я увидел, что в углу дома, где была баня идет дымка и почуял, что там пахнет гарью. Вновь я побежал дальше. Выбежав за участок я зашел к Шнырю и услышал звуки посуды в доме, притаился на крылечке его дома и начал считать деньги. Не досчитавшись половину, я сам осознал, каким бредом я занимаюсь и зашел к шнырю.

Он сидел полностью голый на диване и пил водку из горла. Мне эта картина совсем не понравилась, к тому же пахло в комнате еще хуже чем обычно, если за эти сутки я даже свыкся, что он воняет, то тут аромат его тела был невыносим, увидев меня он не изменился в лице и продолжил сидеть голым, я молча вышел и понял, что мне надо уходить.

Выйдя за калитку, отправившись к выходу из деревни я мысленно был готов идти пешком столько, сколько нужно для того, пока не встречу попутку, переночую сегодня и завтра в хостеле для дальнобойщиков и уеду нахрен из этого места. Но проходя мимо участка своей бабки я услышал скрип и топот, автоматом я повернул голову, что было ошибкой:

На пороге дома стояла маленькая девочка в синем платье, ее волосы были в земле и червяках, изо рта вываливались горсти земли, а ноги были обглоданы, мать его, она стояла просто на костях, даже не было нижних костей, ступ, просто две палки, обломленные кости ног, и ими она будто буксовала на месте... При этом руками она быстро махала, а глаза были полностью белые.

Я упал на землю и почуял, как меня силы покидают, страх был первый миг, а когда я упал все прошло. Стало тепло. И спокойно.

Открыв глаза я увидел пьяного Шныря и его жену, я был у них в доме. Я спросил, что случилось?

Получил ответ, что я лежал на земле без сознания около своего дома, я осмотрелся, две моих сумки лежали рядом со мной, на том диване, где я лежал. Я был в гостинной, где еще сутки назад мы сидели за столом. За окном было темно.

Долго ли я проспал? Который час?

Шнырь посмотрел на настенные часы и сказал "23-30, ты долго был в отключке, наверное, зря я тебя так запряг, извини..." и виновато подал мне стакан воды. Я выпил и начал проверять вещи. Телефон! Его не было.

Уведомив об этом Валеру, он спокойно ответил, мол, - "я слышал, он звонил в доме твоем, когда тебя тащил к нам, но ходил смотрел позже и не нашел... И чем ты так пол то исцарапал в прихожей? Там следы, будто ты там на коньках катался"

От этих слов у меня пробежали мурашки и подкатил ком к горлу... Я не подал вида, мне хотелось все это забыть.. Но я понимал, что я все еще тут и то, что я видел, было наяву... А может и Шнырь нереален? Или вообще что происходит?

Я лежал.

"Валера, вы сможете меня сейчас отвезти до города?" Спросил я.

Да куда мне - ответил Валера... И тут я вспомнил, что он выпивал весь день и сейчас от него разит перегаром еще сильнее, чем когда либо.

Шнырь продолжал дебильно улыбаться и сказал довольно - "Завтра похороны, пошли с нами?"

И вставая начал описывать в красках, какой гроб и у старухи и у кощея, будто он ребенок, а эти гробы это подарок к его дню рождению... Он смаковал каждую деталь, при этом зачем то гладил себя по затылку и периодически вздыхал... Я сказал, что я бы отошел в туалет и вернулся, на что Валера задумчиво и одобрительно кивнул, а я взяв сумки вышел на улицу...

"А Сумки то зачем?" крикнул вслед Хмырь

- Да у меня там зубная щетка и шампунь, полотенце...

"Так я тебе дам... Как-то громко заорал Валера и неестественно быстро прыгнул в сторону тумбы", я сообразил, что нельзя подавать виду моего ужаса и непонимания, и сказал "Буду ждать в душе" и сам что есть мочи выбежал на улицу. Сумки я оставил в доме. В них не было ничего важного, кроме денег. Но о них я уже не думал. Я несся так быстро, что ветер заглушал все, что происходит вокруг, бежал я по деревне и споткнулся в темноте о кочку на дороге, встав я оглянулся и увидел тот самый дом, где умерли пенсионеры. Я смотрел на него будто я провалился сквозь текстуры, хотя все остальное было в норме, а их дом будто был без пола и висел в воздухе. Я видел два гроба, оббитые синим и красным бархатом, при этом гроб бабки крутился как кура-гриль на вертеле, а она лежала там в той же скрюченной позе эмбриона, но в строгом дешевом костюме, волосы ее были зачесаны назад, она была похожа на мутанта, нос торчал как у пинокио, несмотря на эти обороты а-ля кура гриль, она не выпадала из него, а лишь будто красовалась... Она лежала неестественно криво, горб ее выпирал сквозь стенку гроба, она лежала как бы на боку, а рук я вовсе не увидел... Второй гроб висел ровно, как положено казалось бы, но он висел, а с его дна вниз текла ручьем жижа, посмотрев вниз, на место, где должен быть дом (Ведь напоминаю, он как бы парил в воздухе), то внизу были какие-то памятники, по виду старые, на них и стекала жидкость с гроба, а в центре этого странного кладбища была огромная куча жидкой массы, которая образовалась из того, что стекало с этого злополучного ящика с телом этого деда-Сергея или же кощея, как я его прозвал.

При всем ужасе, я во первых увидел, что в доме видны предметы мебели, но они распиханы вдоль стен, а гробы висят ровно в центре, но и также, во вторых, я осознал, что их дом был в самом конце деревни, а я бежал ровно в другую сторону и должен был наоборот, бежать дальше от них. Я рванул обратно. Бежал я уже правильно, но вдали увидел дом Хмыря и остановился, он стоял на крыльце и светил мощным фонарем, как будто он полицейский из американских сериалов и истошно звал меня, говорил, "Ну ты же слышишь меня... Я знаю..."

Я перепрыгнул через забор и оказался на незнакомом мне участке этой деревни. Но на другой стороне дороги от дома Валеры и моей бабки. Дальше я полез в сторону выхода из деревни через эти участки. Это оказалось на удивление просто, заборы были либо низкие, либо импровизированные. Но в моменте на меня накатила слабость и я просто отрубился, как будто я сильно пьяный лег на удобную кровать, сам того не осознавая я просто выключился прям на земле, неизвестно где.

Мне повезло, насколько это было возможно. Я проснулся при дневном свете, но не имея ни часов, ни телефона, я не знал, который час. Повезло еще от того, что я лежал за каким-то сараем, его я помню, там как раз дырка в заборе между участками и высокая трава, я хотел там проскочить, но почуял слабость и рухнул на землю. Я остался незамечен.

Тут я услышал плачь: Выглянув из-за сарая, стараясь не спалиться, я увидел похоронную процессию. Два гроба везли на старом ржавом грузовике "Урал" с открытой платформой, а сзади шла толпа рыдающих бабок, грустных дедов и... ШНЫРЯ. Он как будто намагниченный увидел меня и рванул ко мне. Я не успел встать, как он добежал до меня, но он был не таким странным как накануне, более того, он спешно извинился, что вчера перепил и говорил мне - "Ну куда ж ты пропал, я думал, что еще один человек тут исчез... Пошли на похороны? Посмотри какие гробы мы сделали красивые? Моя женка делала..." Вежливо слившись я попросил отдать мне вещи, на что он дал мне ключ и сказал, чтоб я после того как заберу свои сумки положил ключ в нычку около калитки. Я не мешкаясь забежал в их дом и старался не смотреть на похоронную процессию, хотя она была прямо перед мной, выйдя я пошел следом метров за 20, опустив глаза вниз... Мне было страшно, но я понимал, что вся деревня идет в сторону кладбища, а я хотел бы не оставаться здесь один... При этом вместе с этим плачем, был какой-то непонятный грохот, будто работает отбойный молоток, но я не хотел знать, что это... Дойдя до крайних домов, я услышал как люди загружаются в авто, и я понял, это мой шанс... Как бы не было дико и непонятно, я сяду в автобус где НЕТ гробов и доеду до кладбища, а там будет проще выбраться... Меня посадили как своего, в автобус типа Газель, которая была с убитой подвеской, пока мы загружались, я смотрел на людей вокруг, всех их я уже видел ранее, и сейчас они выглядели обычно, что давало мне надежду.

Люди неспешно расходились по машинам, гробы уже переложили в катафалк "ПАЗ" и часть людей села туда, я видел, как Люда, мама Маши, ходила без штанов в одних трусах и блузке, а люди этого будто не замечали, о чем и говорил Шнырь касательно ее состояния... В моменте она села прям около моего окна но с улицы, под этот автобус и начала испражняться по маленькому... Люди этого либо не замечали, либо не хотели. В итоге в мой автобус села как раз Люда, Маша и ее сын Вадим... Всю дорогу Люда дебильно улыбалась и чесала свое лобное место, Вадим не стесняясь меня периодически трогал Машу за грудь сквозь одежду, а она покорно терпела, было ощущение, что мы едем не на похороны, а с какой-то отпетой вечеринки... Я старался не смотреть на них... Когда мы приехали на кладбище, Вадим взял Машу за волосы и сказал "Вон кладбищенский туалет, успеешь мне отсосать" и повел девушку туда, а Люда блаженно говорила, "А, не слышу? Кого послать? А?" я мигом выбежал из Газели, провожая Машу, которая покорно шла за своим озабоченным отпрыском в грязный кладбищенский туалет с ямой, Шнырь стоял рядом и сказал "Видишь, она ж сама виновата... А Люда обоссала колесо "Газели""

Я молча кивнул, не желая вступать в диалог и побежал в сторону села, подальше от кладбища. Вновь послышался грохот, но он затихал чем дальше я уходил от кладбища. Я вспомнил про пакет с деньгами. В тот же день я нашел там водителя, согласившегося за круглую сумму довести меня до столицы, а сам "Невзначай" оставил в салоне пакет с деньгами.

Отцу я рассказал все, как есть, без второго и третьего дня, ну и без наследства. Сказал, что бабка выжила из ума и отдала дом, на что батя махнул рукой и сказал "И поделом".

Спустя время я нашел старый семейный альбом, где есть фото бабушки, но на всех фото, где есть ее лицо - оно размазано. Я по тихому сжег все фото с ней.

А еще спустя время я рискнул. Повзрослев, обзавелся автомобилем и оружием, я решил доехать до деревни. Не знаю, зачем. Будто хотел проверить себя на смелость, либо же я оставил там часть себя и она меня тянула обратно, ибо по ночам мне снились те дома, улочки и люди... Но часто в гробах и изуродованными. Приехав в эту деревню спустя 6 лет после событий, я обнаружил там заброшенные дома с перекосившемся заборами, разбитыми стеклами и огромной черной кучей земли на въезде. Дома бабки не было. Вообще. Будто там никогда его не было. Просто пустырь с высокой травой. Дом Шныря был разрушен так, что просто груда стройматериалов лежала на земле. При этом даже деревья поблизости были какими-то мертвыми, без листвы и черно-серого цвета. А Еще больше меня удивило, что в тупике, где был дом тех пенсионеров, я нашел кладбище, по виду старое, но его там точно не было. Я быстро развернулся, но единственное фото которое я там увидел на памятнике, что стоял у дороги на свежего вида могиле - портрет Маши, с ее большими зелеными глазами и пухлыми губами. Я развернулся и уехал. Сны исчезли. Лишь изредка мне снится та бабка, ее послесмертный стон и Лена, моя тетя, с обглоданными ногами и обломанными костьми на этих же ножках...

Под эти мысли я дошагал до участка тети Люды и Маши, тихонько открыл щеколду на калитке и прошел вглубь участка, по цыпочкам зашел на ступеньки одноэтажной бани уже было хотел постучать в дверь, но то, что я услышал, меня подвергло в шок. Не в страх, а именно в шок. Тогда я был огорчен, но если бы я знал, что ждет меня дальше я бы сказал, что я рад, если это было единственным и последним, что меня ожидает в этой деревне. Из бани доносились звуки секса, но при этом Маша еще и звуками давала понять, что ее принуждают... Ее отпрыск, малолетний отморозок измывался над ней, все таки мне не показалось то, что он пялился на нее, но он зашел дальше. В моей голове это не укладывалось, я также тихонько покинул их участок, осуждая себя, что не пришел на помощь девушке, но одновременно я будто чуял, что ее вина в том, что она не дала ему отпор, ведь он ниже нее на полголовы и дрыщ дрыщом. Не хочу вдаваться в эти подробности, тут не эро рассказ, но по паре ее фраз было похоже на то, что она не в восторге, но будто смирилась. Я дошел до дома, включив свет я решил пересчитать деньги, поскольку какая-то неведомая мне паранойя охватила меня, и я подумал, не мог ли Шнырь по пьяне залезть в дом за деньгами, уходя он оставил мне ключ, но ушел с тем, которым открыл дверь когда мы только приехали. Я не думал о суеверии, настолько я был ошарашен ситуацией Маши и обломом провести ночь с красивой девушкой.

Убедившись в сохранности денег, я их перепрятал в еще более надежное место, найдя в вещах бабки старый скотч, я приклеил пакет к нижней части стола и попытался заснуть, это удалось сделать быстро, я провалился в сон. Мне снилась неведомая хрень, какие-то тела, трупы, насилие, бесконечные погони и угрозы, во сне было ощущение присутствия зла и безысходности, как будто я попал в ад, я проснулся на рассвете в 5 утра, в холодном поту, хотя спал в трусах накрывшись легким пледом. При этом всю ночь я просыпался и слышал, как где-то рядом истерично воют собаки, но к счастью, быстро проваливался обратно в сон, уж лучше видеть дурные сны, чем лежать в доме мертвой старухи и слушать вой больных псин. Встав я пошел попить воды. Заканчивается вода, подумал я, ведь привез я с собой совсем немного продуктов, попрошу заехать у Шныря по дороге на Кладбище, как минимум я тут до завтра, день в день билеты вряд ли удастся купить...

Я решил выйти на улицу и ощутил очень неприятное ощущение, небо было затянуто и из под него светило солнце, было ощущение, что деревня под колпаком из слоя облаков, плотных и тяжелых, это могло выглядеть и красиво, но звенящая тишина и знания, которые я приобрел о местности накануне меня не настраивали на романтический лад. Тут звенящую тишину разбавил кашель, я увидел Шныря, что шоркая бредет к своему туалету. Вот он зашел внутрь и я услышал гулкий пердеж из этого деревянного убого здания метр на метр, не заморачиваясь я вышел с участка и встретился с ним лицом к лицу, когда он шоркал обратно в свой дом. Я был рад его видеть, в этой странной местности он стал мне неким спасителем, он не был старым как другие и был мне в целом понятен, радость была взаимной, он меня по отечески приобнял, хотя лучше б этого не делал, учитывая запах его тела, но я стерпел.

- Когда поедем на кладбище? Спросил я, на что получил задумчивое молчание Шныря, которое он сам же резко прервал: "Да хоть сейчас, дай кофе попью, заходи".

Утром Шнырь был менее общителен, изредка он бросал какие-то фразы себе под нос, но делая себе кофе он не стесняясь меня пару раз вновь зарядил своей задницей смачных пердежей, я не знал как реагировать и молчал, к счастью, вони не было, и в моменте я даже сдерживал улыбку и смех. Попив кофе он пошел заводить свою буханку и мы поехали на кладбище. Дорога заняла примерно 30 минут. Что меня удивило, дорога на кладбище проходила через заброшенные деревни, перекосившиеся дома и заброшенные сараи, у дорог стояли кресты, как мемориалы погибшим на этой дороге, хотя ее состояние никак не давало бы разогнаться там быстрее 30-40 километров в час. Спросив у Шныря, как тут люди умудрились убиться, он отмахнулся и сказал "Да сам не знаю..." и будто сдержав себя от каких-то деталей сменил тему на другую.

Кладбище представляло из себя весьма большой погост со старыми могилами, начинавшееся у этой самой сельской, проселочной дороги и уходившим далеко в лес, края я не видел, но близко ко входу была расположена могила моей бабушки. Свежий холмик, полевые цветы, небрежно сколоченный крест и табличка, расписанная маркером с ее ФИО и датами рождения и смерти.

Шнырь закурил, я пытаясь показать, что скорблю молча всматривался в морщинистое лицо бабушки, изображенное на уже выцветшей от дождей и солнца фото, которое стояло на могиле. При этом, я ощущал какое-то беспокойство стоя у свежего холма, дискомфорт и угнетение. Я вспомнил про дочь бабушки, папину сестру, папа мне говорил, что она умерла, когда папе было 2 года, и про деда. А где они похоронены, спросил я у Шныря, дочь ее Лена и муж, мой дед? Ведь могила бабки была одинокой в своей ограде, а я ожидал увидеть их там.

А ты не знаешь...? Удивленно спросил шнырь. Затянувшись бычком он бросил его прям на могилу к бабке, будто так и надо и сказал - "Пошли", мы молча ушли чуть вглубь кладбища и дошли до края забора, ограждавшего его от открытого поля, забор был старый, деревянный, но сохранял свою функцию и весьма успешно и глухо закрывал взор как с поля на погост, так и наоборот. Вот мы прошли в разрыв забора и вышли в поле, где тут же за территорией увидели три могилы, без крестов, лишь с табличками.

Тут Шнырь начал свой рассказ, показывая на эти странные захоронения за пределами кладбища: - "Вот Витя, помнишь, вчера говорил, 15 лет назад застрелился который, убив отца Машиного ребенка, вот Юлька, утопилась в колодце..."

КАКАЯ ЕЩЕ ЮЛЬКА? КАКОЙ КОЛОДЕЦ? Буквально заорал я, забыв про деда.

"Да какая какая, семья что сгорела, Юлька была их третьим ребенком, в тот день она в город ездила на поступление в институт, вернулась, а тут в ее доме все полыхает. Ее соседи приютили к себе, не выгонять же, она всех родных разом потеряла, на следующий день после похорон пошла к колодцу и утопилась, себе на шею мешок земли привязала и вниз сиганула." Два года всего прошло.

Не успев осознать масштаб, смотря на еще свежую могилу Юли и даже хорошо сохранившееся фото, где была изображена милая рыжая девчонка с карими глазами и острыми чертами лица, меня выдернул из раздумий голос Шныря - "... А вот Павел Юрьевич, дед твой"

- А он тут что делает? Это же... Сюда тех, кто покончил жизнь самоубийством хоронили...? Понимая, к чему этот участок, интересовался я.

"Да, верно" Заметил Шнырь и почему-то рассмеялся, будто я сказал что-то смешное и мы стоим не на могиле моего деда по крови и 18 летней девчонки.

Шнырь продолжил: "Вот, знакомься. Тебя еще не было когда он повесился"

Я не знал ничего об этом, Папа мне говорил, что дед помер от инсульта.

"Да щас", снова засмеялся Шнырь, хотя это было неуместно и продолжил:

"Когда Лена, твоя тетя и сестра твоего папы пропала, дед запил, но держался как мог, поработает 4-5 дней и запьет на выходные, быстро приходил в себя и обратно, а однажды спалил свою баньку, а там у него все деньги были отложенные... Последней каплей это стало, там же и повесился на следующую ночь, от бани остался каркас, веревку кинул и повис. Так еще более того, провесел он больше суток, твоя бабка с твоим папкой уезжали куда-то на день, вернулись к вечеру, он тогда уже шею себе совсем сдавил и голова оторвалась... Мы не видели, у нас там раньше, где туалет росла Ель пышная, за ней нихрена не видно..." Тут я вспомнил обугленное место на участке бабки и мне стало дурно... Но ведь прошло столько лет, заметил я. Почему обугленное место там до сих пор?

- А черт его знает, бл... как-то нервно сказал Шнырь, тут вообще много чертовщины, Шнырь присел к могиле моего деда, где не было ничего, кроме маленькой таблички с его инициалами, даже без дат, сказал "Ну, Павел Юрьевич, рад был навестить"

И развернувшись пошагал обратно на погост.

Стойте, а Лена? Пропала? Папа не любил тему своей сестры, он ее толком не помнил, как пропала? Когда нашли, где?

- "А нигде не нашли" задумчиво произнес Шнырь. Ей было 7 лет. Мы также сидели за столом деревней, много было народа. Она гуляла во дворе, с ребятишками. Потом ребятишки дальше веселились, как темнеть начало расходились гости, да Леночку не нашли, дети говорят, была с ними, но ушла в дом, но в доме и не было ее. И самое поганое, калитка то была заперта, сам помню эту Калитку... И тут до меня дошло. Шнырь плюс-минус ровесник Лены...

-А... Сколько Вам лет? Спросил я у Шныря.

"52, очень сухо ответил Шнырь". Пазл в моей голове относительно дат сошелся, Папе моему было на тот момент 2 года, Лене 7... Математический рассчет сработал.

То есть... Вы были с ней? Не унимался я.

"Да, мы гуляли ребятней, она точно помню тогда споткнулась и заплакала побежала в дом, калитку хрен ту откроешь, говорю же, помню, твой дед ее специально сделал повыше, еще плотную щеколду такую..." И замолчал.

- То есть... Это было на нашем участке? спросил я.

"Да, именно, когда я был пацаном родители часто там собирались".

-КАК, как пропала? Искали же? - недоумевал я. Как пропала при входе в дом?

"ДА ВОТ ТАК БЛ..." прям психанул Шнырь. Искали ее все, звали, кричали. Даже пол ломали, думали, может где доски открепились и она упала, все облазили, ничего, как провалилась. Год ее искали, ГОД! По всей округе, хотя все понимали, что чертовщина какая-то. Но не теряли надежды. Даже в газете местной в городе подавали объявления, в село ездили соседнее, ничего вообще. Вот спустя год твой дед и отчаялся и запил. А дальше ты знаешь... Продолжил Шнырь.

Мы все это время шагали по кладбищу, я был максимально в шоке, мягко говоря. Несмотря на ранее утро, мы наткнулись на молодого, поджарого парня, Шнырь его узнал, поздоровался за руку и тут я осознал, что это копатель могил. За его спиной было выкопано две ямы впритык друг к другу. "А Это еще что такое?" спросил Шнырь, даже будто игриво, словно там не могилы две, ожидающих своих жителей на века, а ребенок разбросал игрушки.

"Как что? Сгибли же ваших двое ночью, а я один копатель, завтра закопают, но я сегодня вечером в город уеду, заранее готовлю" Не менее задорно отвечал копатель.

В ходе короткой беседы Шныря и копателя, не было ясно, кто сгинул, но работник кладбища говорил, что точно из Вашей деревни, прям "зуб даю, мне сообщают же, я имена не запомнил, для себя отметил, что не знал таких" и мы пошли к машине. Шнырь шел задумчив, и при выходе с кладбища злобно спросил - "Ты сколько раз вчера считал деньги?"

Я охренел от вопроса и буквально психанул:

- ДА ВЫ ТО КУДА? Вы молодой мужик, ладно эти пенсионеры, но как связана часть наличных и смерти в деревне? Тем более там 9 из 10 человек дремучие пенсионеры.

Шнырь промолчал, но было видно, что он одновременно напуган и зол на меня. Мы отъехали от кладбища и я попросил заехать в магазин, взявши в местном продуктовом пару бутылок воды и всякой дряни типа чипсов, колбасок и яиц мы двинулись дальше, в дороге появилась связь и я спешно набрал бате, а затем и смог купить билеты, мне предстояло провести в деревне нынешний целый день и следующие сутки, а после к вечеру у меня должен был быть поезд, о чем я сообщил Шнырю, мол, довези уж, на что он еле заметно не меняясь в лице кивнул.

Мы доехали до деревни. Я дошел до своего дома и вспомнив историю про свою пропавшую тетку Лену, которую я перерос по годам в три раза мне стало дурновато. Днем это все не так жутко, я стоя на пороге дома смотрел на прихожую и дверь, будто я чувствовал, что здесь было что-то плохое, но я думал и старался утешить себя тем, что я себя накручиваю. Разные теории были в голове, мол, перепились в деревне, девчонка может в забор пролезла где-то, или еще что, но не пропала же. В лес убежала и там в болото, или дикие звери... Но фантазия сработала и стало нихрена не легче, представляя как маленькая девочка лежит в лесу и умирает. Стало реально гнусно на душе. При этом небо разошлось и над деревней светило солнце и даже редко пели птицы.

Я пошел к Шнырю в дом, застал его сидящим на кухне с бутылкой самогона и рюмкой, а рядом его хныкавшую жену. Шнырь начал монолог: "Умер тот самый дед, с добрым лицом, похожий на кощея, которого от этого образа спасали лишь усы и то самое лицо. Дед пошел в душ после попойки, по дороге домой наступил в кучу дерьма, дома поскользнулся и старый пол в летнем душе из дешевого пластика лопнул и нога была распорота углами этого самого пластика... Верещать начал, орать, да его дом на самом отшибе деревни, еле как дохромал до дома, и сознание потерял, крови много ушло. Бабка, та самая, скрюченная, увидела и давай тоже истерить, а связи то тут нихрена, с сердцем плохо стало и померла. Так и лежали вдвоем, да соседка услышала вой собак своих ночью, а это к покойнику... Вышла на участок, а они прям в их сторону воют... Пошла, ну и нашла их в 5 утра"... Надо помочь мне, уже сердито сказал Шнырь и говорит - "Пошли за мной".

Я не хотел помогать, я хотел просто собрать вещи и уехать в соседнее село, где был магазин, где я увидел рядом с оживленной дорогой мотель для дальнобойщиков, была мысль переночевать там двое суток в ожидании поезда, либо вообще обладая большим количеством денег заказать такси прям до Москвы, но Шнырь увидев мои сомнения буквально начал одновременно и давить на жалость и совесть, мол, сам же говорил, тут пенсия одна, я с тобой справлюсь быстрее.

Мы пришли в дом к пенсионерам, которые умерли ночью. На всей дорожке от летнего душа до старого ветхого дома были засохшие лужи крови, в доме пахло гнилью и калом, мочей и кровью, дед-кощей умудрился нагадить под себя в агонии, еще и обоссаться, что меня поразило, так это то, что померли они по словам Шныря в 5 утра, а на тот момент было уже 11, но они так и лежали на полу на своей кухне, даже не прикрыты, полностью обнаженный дед с обосранными ногами, в перемешку с кровью, кровь и говно, моча... И его бабка в ночнушке, которая после смерти скрючилась еще сильнее и была буквально в форме буквы "С", не знаю, что было хуже, обосранный и обосанный дед с кровамыми ногами или такая поза и без того стремной старухи.

Шнырь вел себя как заправский санитар морга или хуже того, маньяк.

"Так, бери бабку за руки, я за ноги"

- ЧЕГО? Отрезал я. Я не хочу!

"НАДО БЛ.." Буквально заорал Шнырь. Мы взяли бабку и Шнырь приказал держать крепко, а сам начал ее разгибать, отходя назад, держа ее костлявые ноги. Руки были холодные и твердые, ее пальцы ощущались как железные перилла в ночь при заморозках. При этом я осознал, что даже никакую ткань или того уж, перчатки я не надел на свои запястья...

Тут произошло то, чего я не ожидал. Бабка начала издавать какие-то криповые, нечеловеческие стоны, от чего я заорал в голос и машинально отпустил ее руки.

"ДА ЧТО Ж ТЫ..." Завизжал Шнырь! и продолжил: "Это воздух из нее выходит, уймись, бери заново"

Когда мы взяли ее вновь, я увидел, что гримаса ее стала иной, но маска смерти была, закатившиеся глаза, приоткрытый рот и бледное лицо, которое будто стало менее морщинистым чем в тот единственный вечер, когда я ее видел...

Распрямив бабку, Шнырь сказал идти с ним держа ее за руки, мы положили ее на кровать, идеально ровной она не стала, но относительно прямо на спине она уже лежала на кровати.

"Сейчас б не сделали, в гроб б не влезла она..." Как-то тепло и тихо произнес Шнырь...

Тут на улице послышались голоса. Пришли женщины с поселка, точнее, жена Шныря и пару бабок. Шнырь взял скатерть со стола и не мешкаясь, обронив с него вазу с цветами, выдергивая скатерть, накрыл ею деда. В дом зашли бабки, увидев бабку лежащую с искаженной гримасой начали выть нечеловеческими голосами, одна из бабок облокотилась на стену и упала в обморок, жена Шныря и вторая бабка начали судорожно бить ее по щекам и искать воду...

Шнырь прикрикнул на них чтоб собрались и вышли, пока "Тело деда Сергея не вынесли с малым" показывая на меня. Бабка и жена Шныря под руки увели упавшую бабку в другую комнату, а мы взяли также за руки и ноги деда-кощея и понесли на улицу, по указке Шныря. В этот раз меня спасала скатерть, которой Шнырь накрыл его перед женщинами, но было не легче, ибо с него капала кровь и говно в перемешку с мочей, и я в панике был вынужден вляпаться в эту массу. Мы вынесли его на улицу и положили на землю.

Мой компаньон в этом сомнительном деле уверено снял с него скатерть и пошел за шлангом, а я созерцал гримасу покойника, с оскалом, сжатыми зубами и скрюченными пальцами как на руках так и ногах.

Вернувшись Шнырь молча начал поливать деда шлангом, будто это какой-то большой и тухлый кабачок, все испражнения стекали под него, а сам "мойщик" дежурно закурил сигарету.

Я стоял и недоумевал, во что меня втянула жизнь. Будучи выпускником престижного вуза, в забытой богом деревне я таскаю покойников в говне, мертвых старух, слушаю звуки инцеста...

Мой странный сосед смыл видимые пятна всех биомасс и сказал "Выпрями ему пальцы", мой шок видимо прошел или психика сработала на защиту и я сказал "Ну уж нет, извините, Валера, я не могу уже" и отойдя пару метров я принялся блевать всем, что было в моем желудке прям на грядки, которые выращивала еще вчера живая старуха...

Да, Шныря звали Валера, но мы уже привыкли. Будьте знакомы!

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ....

Будучи занятым бизнесменом, вечно занятым и в делах, он попросил меня как старшего сына съездить в деревню, проведать могилку и выяснить, что там с наследством, его предпринимательская жилка не знала морали, а выяснить этот вопрос по телефону он не сумел, в виду странности ответов деревенских дурачков, как назвал их отец, а также того, что связь была очень плохая.

Его авторитет был непреклонным и в один из дней я связался с бабкиным соседом, что дозвонился до отца, он обещал меня встретить с поезда в городе и довезти до деревни, купил я себе билет в плацкарт и отправился покорять природу.

Поездка сулила приключения, но я не мог догадываться, какие. Уже в плацкарте мое место оказалось рядом с туалетом, и как назло у одного пацаненка случилась диарея, все 11 часов следования поезда я слушал его залпы из туалета, которая сопровождалась вонью и его мамашку, которая была "ЯжМатерью" и пыталась помочь своему отпрыску.

Выйдя на перрон, по прибытию, я вдохнул свежий воздух, после вонючего плацкарта и столицы, он показался мне весьма и весьма пьянящим, но ненадолго: Меня встретил бабкин сосед, с виду он был неплохим мужичком, лет 45-50, низким, с добрым лицом, глядя на него приходило слово "Шнырь", слегка суетливый, болтливый и будто бы хитрый, но сюрприз ждал меня когда мы сели в его "Буханку" и поехали в деревню. Ехать было два часа, а шнырь видимо и не знал такое слово - душ. От него разило потом, будто бы даже засохшей мочой и отдаленно перегаром, благо ехали мы с открытыми окнами, я старался не дышать внутри микроавтобуса...

Поездка прошла на удивление неплохо, мужик несмотря на неопрятность не вызывал антипатии в общении, он рассказал мне в дороге, что последние года бабушку застала деменция и они ей как могли помогали, взамен она переписала на них дом с участком... "Вот и правда, шнырь, подсуетился" Подумал я, но без досады, наша семья была в достатке и никто не хотел возиться с участком. Но тут же шнырь добавил, что кроме участка у бабки были некоторые сбережения и она завещала их "Маленькому внучку, что приезжал прошлым летом", это объяснялось тем, что у людей в маразме зачастую память последних лет стирается и она помнила меня по тому времени, когда я приезжал к ней на каникулы.

Мгновенно отношение к Шнырю стало лучше, ибо он мог и умолчать о таком наследстве, а забрать наличности себе. Несмотря на то, что Шнырь ехидно заулыбался и сказал, что денег там много, я не ждал крупных сумм, что много в деревне - в столице будет "чих".

Мы прибыли в деревню и первым делом Шнырь повел меня в дом к бабке, бабушка действительно была плоха последние года, в деменции она какалась под себя, мазала стены калом и тоже забыла про гигиену, я еще подумал, что видимо Шнырю было легче это терпеть, ибо он сам воняет. В доме глобально они убраться не успели, еще не прошло 40 дней, а в деревнях эти обычаи соблюдаются строже, чем у городских.

Дом, кроме запаха фекалий, был зловещ, меня сразу насторожили занавешенные зеркала, как принято делать после смерти, занавешенные в ноль окна, портрет бабушки, которая была похожа на дедушку с годами, а рядом рюмка и сверху кусок черного, уже высохшего хлеба. Все это выглядело для моего мира весьма и весьма дико, но я знал, что к чему, просто эти традиции в моей семье никогда не соблюдались.

Шнырь будто боясь кого-то разбудить или быть услышанным, чуть ли не шепотом сказал "пошли" и провел меня в спальню к бабушке, где на полу у кровати виднелся горшок с испражнениями, от которого смердило так, что глаза щипало, бабушкины тапки и даже одежда, словно она не собиралась умирать, а просто в один день не проснулась. Я уточнил эту деталь у Шныря, на что он ответил кивком, мол, заснула Нина Васильевна в один день и не выходила, через сутки забили тревогу и нашли ее лежащей в кровати, уже холодной.

Шнырь залез в бабкин шкаф, откуда достал коробку из под обуви, вручив ее мне он будто боясь, что оттуда кто-то выскочит сделал пару шагов назад и внимательно глазел то на меня, то на коробку. Я открыл ее и опешил, этот картонный импровизированный сундук был забит наличными, 5000, 1000, 500, 100, разного рода купюры были весьма плотно утрамбованы в эту коробку. Не показав своего удивления полностью, а лишь на часть, я сказал ему спасибо и спросил, что дальше, будто сам растерявшись от таких деталей наследства.

Шнырь неловко улыбнулся и сказал, что на могилку отвезу тебя завтра, а вечером все из деревни хотели Васильевну помянуть, мы соберемся у нас в доме, тебя хотят видеть, познакомиться и рассказать про бабушку, ее тут любили.

Шнырь сказал, приходить к 19-00, а я по прежнему удивлен даже забыл спросить, а где мне ночевать, ведь билеты обратные я не брал, не зная, как долго задержусь в деревне, но успел его окликнуть когда тот уже был на пороге дома. Он как-то напряжно ответил, ну, вот в этом доме, где ж еще... Проведи тут время напоследок, многозначно ответил он и быстро ретировался из дома.

Мое отвращение к дому на время ушло, видимо, любовь к деньгам передалась по наследству и я раздвинув одну из штор сел на старый диван и вытряхнув все наличные на него, принялся их считать.

Я еще раз опешил, точнее, уже охренел, в коробке было 2 миллиона 600 с небольшим тысяч рублей, зная, что бабка всю жизнь жила в деревне, работал лишь дед, я не понимал, откуда деньги и почему шнырь оказался таким честным, я решил на всякий случай спрятать их до отъезда, хотя это было лишено всякого смысла.

Единственное, что я заметил странного тогда, на каждой купюре были какие-то символы, цифры или буквы, но я не принял это во внимание, настолько вошел в азарт подсчета. Я спрятал коробку с деньгами в пакет, а пакет убрал в свою сумку, которую положил за комод при входе.

Усевшись на диван я решил позвонить отцу и похвастаться тем, что теперь я рублевый миллионер, но увы, связи мобильной не было вообще.

Я еще не отошедший от радости вышел на улицу и решил осмотреть участок. Дойдя до крайнего угла, где была почему-то выжжена трава, я почуял запах кала, точнее, адскую вонь. Подняв глаза, увидел, что ровно за забором, на соседском участке стоит сельский, мать его, туалет!

Да, вонища шла от него дикая. Осмотревшись, я поймал себя на мысли, что как-то странно эта деревня выглядит, не могу объяснить толком чем, но наверное, что точно бросалось в глаза - очень яркие цвета всего, что было вокруг, от травы до неба и построек, я списал все на бессонную ночь и зашел обратно в дом и тут по моей спине прошел холодный пот, в доме на полу была разбросана одежда, какой-то фартук и даже весьма милое полотенчико с карикатурными мишками, но не мило было то, что 5 минут назад я вышел и этого не было на полу!!! Я снова пытался найти разумное объяснение этому и списал все на сквозняк, дверь то я не закрыл, когда отлучился.

Позалипав в доме на разного рода фотографии каких-то предков, бабки и просто на убранство, я неспешно стал собираться к соседям на застолье, и чем больше я проводил времени в бабкином доме, тем больше было ощущение, что за мной кто-то смотрит, прям животный страх в перемешку с паранойей, в этот раз я успокаивал себя тем, что это моя бурная фантазия... Я ушел на застолье.

Придя на полчаса раньше к соседям я застал лишь Шныря сидевшего у весьма неплохого стола, где красовались блины, красная икра, разного рода соленья, мясо и масса закусок, Шнырь увидев меня сразу разлил нам по стопке водки а его жена поздоровавшись спешно продолжала накрывать на стол, хотя он был уже неплохо укомплектован.

Пить алкоголь я не хотел, но из вежливости пропустил пару стопок со Шнырем, первую не чокаясь, вторую за знакомство. Все это делалось молча, лишь после второй рюмки он тихо спросил - "Ну как, посчитал?" Поняв, что вопрос идет за наследство, я кратко сказал "Да" и Шнырь не сдерживая улыбки сказал "Аккуратнее, они ведь живые у нее". Я не понял, о чем идет речь сейчас, но переспросив, собственно, кто живые, в ответ услышал лишь какой-то глупый смешок. В этот миг в комнату завалился усатый высохший дед, похожий на кощея, если б не добрые глаза и карикатурные седые усы, он громко заорал приветствие, за ним следом заползла сгорбившись старуха, древняя как мамонт, что-то причитавшая и говорила деду "А ну не шуми", усевшись рядом, своей костлявой рукой она начала причитать, как же жалко мою бабушку, а вскоре говорила, что и сама она вскоре отправится туда, ее дед же этим временем, гораздо более бодрый уже пил водку чокаясь со Шнырем.

Поспели в это время и другая пожилая пара, потом еще и еще. Сама деревня была небольшой, одна улочка уходившая в тупик, который упирался в лес, по 8 домов с каждой стороны, итого 16 участков, на застолье пришло очень много людей, самые молодые Шнырь и его жена, повторюсь, им было лет по 45-50, остальные все были минимум старики, а то и максимально древние люди, было шумно, в этот момент Шнырь мне стал даже близок, ибо общение с пенсией меня выматывало, хоть они были и дружелюбны и не вызывали антипатии.

В моменте Шнырь пошел курить, я увязался за ним, будучи человеком некурящим я хотел узнать, что же он имел в виду когда сказал "Они ведь живые", и на улице, выпив заранее водки он стал еще более болтливым и задорно говорил вещи, от которых у меня было ощущение, либо он спятил, либо что, но почему-то я его слова запомнил. Он заявил, что моя бабка всегда говорила, что деньги это зло, и при этом не любила их тратить и копила всю жизнь. Не помогая никому, даже когда кто-то болел, она заявляла, что они не принесут радости, и вообще, надо их копить и забывать, мол, в них злая энергия и жизнь она не в материальном, ну и прочее. Бабка еще говорила моя, что если счет денег - к покойнику. Абсурд, да?

И все бы забыли, но как-то раз она рассказала за очередным застольем, что утром пересчитала накопления, озвучила сумму, а на утро умерла ее подруга в деревне, просто заснула бойкая тетка 65 лет и не проснулась. Значения мало кто придал, но слухи пошли и легенды, а спустя пару месяцев она сказала, что к ней в дом залез ночью кто-то, это как раз началось когда она начала в маразм впадать, никто понятное дело к ней не залез, но она деньги продолжила пересчитывать, за неделю до 4 раз. И за неделю в деревне семья целая сгорела, ровно из 4х человек. Тут я вспомнил тот самый обугленный дом на въезде в деревню, вернее то, что от него осталось.

А когда у бабки было прояснение, продолжал Шнырь, к ней моя жена зашла, она суеверная у меня, просила не считать ничего, ибо начала сама хворать она и боялась сдохнуть, да бабка и ляпнула, мол, они живые у меня. Потом у нас тут заболел Дядя Витя, бойкий дед был, да заболел раком кишечника, похудел за месяц на 15кг при небольшом росте, срался под себя постоянно, вонища стояла невыносимая даже около дома, пердел без остановки если гулять выходил, но это еще что, потом слег просто дома и выл, так, что вся деревня слышала, месяц уйти не мог, решили облегчить страдания и к бабке твоей пришли другие тетки, говорят, Васильевна, ты пересчитай деньги то. Ну, она достала их из шкафа и пересчитала. Той же ночью мучения Дяди Вити закончились, ушел он во сне, перед этим ни звука ни произнес. Так и в деревне начали говорить, мол, деньги живые, мы так потом эти деньги перепрятали в коробку и в другой шкаф засунули, бабка у тебя их в полотенце хранила...

Я слушал, но почему-то верил, хотя головой понимал, звучит как какая-то легенда о ведьме. Вспомнил о полотенце с медведями, и спросил, какое?

- Да, какое-то детское, милое такое, плюшевое... Как-то шутя ответил Шнырь. Я честно говоря вновь подвергся сомнению в реальности происходящего и даже незаметно для Шныря ущипнул себя за руку и посмотрел на руки, говорят, это помогает при сне, если сомневаешься, наяву ли происходят события или нет...

Тут наш странный диалог, точнее, больше монолог соседа прервал молодой женский голос, у калитки появилась молодая девушка, на вид 30 лет, одетая в узкие, обтягивающие ее шикарные бедра джинсы, топик, из под которого выпирала налитая грудь, за ней волочился неказистый подросток лет 15, на фоне девушки он был максимально страшным. Я растерялся, такую фифу я тут увидеть не ожидал. Шнырь как-то осторожно поприветствовал девушку, а я тихонько, будто застеснявшись сказал "Привет", уж сильно она мне понравилась своей фигурой и лицом, это была по настоящему сочная девушка...

"Это Маша! а это ее сынок, Вадим" задорно воскликнул Шнырь, - "Маша, а это внук Васильевны..." Но Маша будто и не скрывая, что ей неинтересно как меня зовут сказала - "Всем привет" и в спешке зашла внутрь. Оставшись наедине со Шнырем я спросил, а это еще кто, на что получил ответ, что это дочь некой Люды, которая сейчас за столом в доме, мол, отпрыска своего привезла сегодня и сама тут решила остаться... "Понравилась" - будто считая мои эмоции спросил Шнырь, заискиво улыбаясь. Я промямлил, мол, да, симпатичная но не более, Шнырь как-то с досадой бросил бычок в пепельницу и головой показал "Пошли".

Водка лилась рекой, я не пил, наблюдал за Машей. Что было омерзительным, на нее пялился не только я, но и ее сынок. Шнырь же завидав, что я таращусь на девушку, поведал историю, что родила она сына в 15 лет, залетела от местного дурачка, а потом его ее отец его из ружья подстрелил, да промазал и убил наглухо, после чего сам же и застрелился... И опрокинул стопку водки.

Говорю Шнырю - "Чччего?" Он говорит да он жениться не хотел, говорит, ребенок не мой, а отец ее был суровым мужиком, накипело у него, пошел на разговор, тот его послал, он за ружьем, хотел ему дробью в задницу шмальнуть, а дурачок этот убегая услышал выстрел и резко сел, ему артерию в шее и перебило. И При этом Шнырь как-то глупо, нервно похихикал и тут же налил себе еще стопку.

Застолье продолжалось без диких историй, Маша напилась в сопли, но не она одна, Шнырь тоже, он еле добежал до крыльца и принялся стругать прям на ступеньки, за что получил моральных люлей от своей жены и под вздохи бабушек и мат жены был изгнан в спальню отсыпаться.

Я решил действовать, когда Маша засобиралась домой, еле стоя на ногах она вышла из дома, я догнал ее у калитки, меня не смущал ее сын-подросток, я предложил ее проводить, было видно, как ее сын недоволен мной и будто ревнует даже, но я хотел с ней сблизиться, и Маша ответила взаимностью. Мы шли до их дома и говорили обо всем, она рассказала, что не любит эту деревню из-за определенных обстоятельств, я вспомнил о рассказе Шныря и не сказал о том, что в курсе, тактично умолчав, рассказала, что привезла сюда сына, а сама уедет через пару дней, все же с Мамой надо побыть. Дойдя до дома, я хотел ее обнять, но ее сын нагло меня оттолкнул и сказал "Она моя", на что Маша как-то неловко рассмеялась и сказала, "Вот такой защитник у меня", они проследовали на участок, я увидел, что ушли они в баню, я пошагал обратно к соседям, по дороге встретив Люду, мать красивой Маши, Люда будто была рада тому, что у ее дочери будет молодой кавалер в деревне и расстекаясь в искренней улыбке спросила, что, понравилась дочурка? Я не успел ответить, как Люда продолжила: "Ты смотри, они с сыном ночуют в бане, я в доме, сейчас она своего капризулю уложит, ты приди, тихонько постучись в дверь прям, я калитку не закрою, и идите гулять куда хотите", я был приятно удивлен такой свахе, даже на радостях спросил, а что она любит, сам не ожидая от себя такого жеста и порыва, но Люда была весьма глуховата и в ответ лишь улыбнулась и пошагала к дому.

Я окрыленный таким подгоном рванул сначала к соседям, попрощаться и даже решил еще выпить стопку водки для храбрости, зайдя я спешно опрокинул стопку, сказал всем спасибо за застолье и пошагал к себе. Уже стемнело, я забежал на участок своей бабки, в суматохе зашел в летний душ, где за день вода нагрелась и еще не успела остыть, прихватив шампунь, что я вез из Москвы я спешно намылился и также спешно смыл с себя средства ухода и направился к Маше.

— Ты же главный инженер. У тебя должна быть достаточно высокая категория допуска. Ты можешь открыть практически любую дверь своей картой.

Я горько усмехнулся.

— Мог. До того, как корабль решил, что я — никто и мой уровень доступа обнулён. Но… попробовать всё равно стоит.

В каюте капитана царил настоящий хаос. Вещи были разбросаны по полу лежали перевернутые ящики, содержимое вывалено. Кто-то здесь что-то отчаянно искал.

Я стоял посреди этого разгрома, когда на мультипаде пропищал входящий вызов. На экране появился Лю. Он находился в гибернационном отсеке, и на его лице читалось глубокое разочарование. Пилот молча повернул камеру в сторону одной из капсул — она была пуста.

— Чёрт… — выругался я.

— Получится ли использовать карту капитана, чтобы попасть в каюту старпома? — спросил Лю.

— Нет, — покачал я головой. — Доступ к личным каютам строго ограничен. Только у владельца и у техника, обслуживающего этот сектор.

В этот момент меня осенило.

— Подожди… Я же не единственный техник на корабле. Есть ещё Антон Скворцов. Он занимался вентиляцией и системой подачи воды. У него должен быть высокий уровень доступа к жилым отсекам.

Я быстро продиктовал Лю имя и фамилию техника. Тот кивнул и отключился.

Прошло не больше пяти минут. Мультипад снова ожил. На экране появился Лю — уже с довольной, почти торжествующей улыбкой. Он повернул камеру и показал капсулу, внутри которой неподвижно лежал человек.

Выглядело это так, будто он пытался сделать селфи с «Лениным» в мавзолее.

— Жди меня там, — сказал я. — Буду через пару минут.

Мы стояли перед капсулой и молча смотрели на спящего внутри Антона Скворцова.

Техник лежал неподвижно, лицо его было спокойным и умиротворённым. Голубоватый свет освещения падал на его бледную кожу, подчёркивая тёмные круги под глазами.

— И что теперь? — тихо спросил Лю.

Я пожал плечами, чувствуя, как нарастает усталость и бессилие.

— Мира не даст нам открыть капсулу. А если мы попробуем вскрыть её вручную… мы его убьём. Система жизнеобеспечения устроена так, что без правильной последовательности человек внутри погибнет.

Повисла тяжёлая тишина. Где-то в глубине корабля снова раздался скрежет.

Лю посмотрел на меня. В его глазах читался тот же вопрос, который крутился и у меня в голове:

Готовы ли мы пожертвовать одним человеком ради спасения остальных? И будет ли эта жертва не напрасной…

Я смотрел на Антона Скворцова, застрявшего в своем «вечном сне» сквозь толстое стекло.

— У нас нет другого выбора, — наконец сказал я. Голос прозвучал жёстче, чем я ожидал. — Если мы ничего не сделаем — погибнут все. И он в том числе.

Я сделал паузу, чувствуя, как тяжело ложатся подобрать слова.

— Иногда, чтобы спасти большинство, приходится стать палачом для одного.

Лю медленно кивнул. В его глазах не было осуждения.

Мы притащили всё, что могло пригодиться: гидравлический домкрат, гидравлические ножницы и тяжёлый гидромолот.

Сначала расширили щель крышки молотом — каждый удар отдавался гулким эхом по всему отсеку. Затем вставили домкрат. Механизм натужно заурчал, металлические части протестующе заскрипели. Крышка капсулы дрогнула, мигнула красным аварийным светом и, наконец, поддалась.

Раздалось громкое шипение. Из-под крышки вырвался сноп искр, едкий дым ударил в нос. Система отчаянно пыталась сохранить герметичность. С противным металлическим стоном крышка медленно отъехала в сторону.

На мультипад тут же пришло уведомление:

«Капсула № 00189 вышла из строя».

Техник внутри резко, со свистящим вздохом, сел. Глаза его были широко раскрыты, взгляд — мутный и потерянный. Он судорожно огляделся по сторонам, не понимая где находится, а потом так же резко обмяк и упал обратно в капсулу.

Мы с Лю переглянулись.

Дыхание у Антона ещё оставалось — слабое, прерывистое, но он продолжал дышать. Мы быстро перенесли его в медотсек, надели кислородную маску и подключили. Больше сделать мы ничего не могли.

Если выживет — значит, повезло.

Повезло ли?..

Так или иначе, ключ-карта техника теперь была у нас.

К моему удивлению, доступ Антона Скворцова никто не обнулил. Уровень допуска остался почти полным. В глубине души мне стало даже как-то обидно — словно корабль решил, что я, главный инженер, не достойнее техника.

Мы подошли к каюте старшего помощника. Я приложил карту Скворцова к сенсору. Дверь с тихим шипением отъехала в сторону.

В нос сразу ударил тяжёлый, спёртый запах — сладковато приторный.

На кровати, аккуратно укрытый одеялом, лежал мумифицированный труп. Кожа высохла и обтянула череп, руки сложены на груди. На столе рядом, словно специально оставленные для кого-то , лежали: ключ-карта и записка.

Записка была написана неровным, торопливым почерком на обратной стороне распечатанной схемы корабля.

— Читай в слух, — попросил меня Лю.

«Я — Макс В. Дорсет, старший помощник капитана «Самсона».

Пришёл в себя спустя 387 лет после начала миссии. Моя капсула вышла из строя сама.

Сначала я думал, что я один. Но оказалось, что кроме меня проснулись ещё несколько человек. В том числе капитан Ричард Кейн и пилот шаттла Ли Чжун Вэй.

Когда я нашёл их на мостике, они были… не в себе. Глаза белые, будто залитые молоком. Они повторяли какую-то бессмыслицу — шептали, кричали, звали меня по имени. А потом бросились за мной.

Я еле ноги унес.

В спортивном зале нашёл три трупа. Их буквально разорвали на куски. Кровь была повсюду.

Капитан и Ли догнали меня там. Они швыряли тяжёлые тренажёры, словно картонные коробки. Сила у них была нечеловеческая. Я чудом успел вырваться и запереться здесь, в своей каюте.

Уже несколько дней (а может, недель — я потерял счёт времени) они ходят за дверью. Скрежещут. Стучат. Иногда просто стоят и зовут меня.

Я больше не выйду.

Если кто-то это читает — не доверяйте тем, кто проснулся раньше. Они уже не люди.

Что-то забрало их.

М. Дорсет»

Мы переглянулись. В дверь что-то с грохотом прилетело.

Протокол "Вечный сон"

Протокол «вечный сон». Глава 2. Информация важнее всего

Протокол "Вечный сон". Глава 3. На чьей ты стороне?

Проект «Вечный сон» Глава 4. Добро пожаловать