Двадцать первого всё пошло прахом.

Я проснулся в гостинице «Заря» оттого, что в окно лез пух. Окно было закрыто, но он просачивался сквозь микроскопические щели в рассохшейся раме, оседал на подоконнике жирным белым слоем. На улице кричали. Я выглянул: на углу проспекта Ленина и улицы Строителей лежало тело в синем халате, над ним стояли двое в военной форме и растерянно курили. Ещё через час по коридору гостиницы пробежала администраторша, стуча в двери: «Не выходите! Говорят, карантин!»

Я сел на кровать, закурил «Мальборо» из неприкосновенного запаса (американские сигареты — слабость, которую я позволял себе в полевых условиях), и включил портативный «Панасоник» — сканировать эфир. Местное радио передавало «Вокализ» Рахманинова. Между тактами — тишина, в которой, если прибавить громкость, можно было различить шёпот. Не помехи. Именно шёпот. Я выключил приёмник и проверил пистолет. «Вальтер ПП», с глушителем, спрятанный в фальшивом дне чемодана. С ним было спокойнее.

Двадцать второго город закрыли полностью. Я понял, что связная, скорее всего, мертва или недоступна, а мой канал отхода перекрыт. Оставалось одно: добыть документы и попытаться выбраться самому. Информация — это валюта. Тот, у кого в руках папка «Тишина», сможет купить себе место в вертолёте.

Ночью я покинул гостиницу через окно туалета на первом этаже. Улица встретила меня запахом — сладким, лилейным, тошнотворным. Пух лежал на асфальте по щиколотку, и в нём были протоптаны дорожки — будто кто-то ходил кругами. Я натянул противогаз, предусмотрительно купленный на чёрном рынке ещё в Челябинске, и двинулся вдоль стен к институту.

Город казался вымершим, но это было обманчивое впечатление. В окнах горел свет. В некоторых квартирах двигались фигуры — слишком медленно, рывками. Из подворотни мне навстречу вышла женщина с детской коляской. Коляска была пуста, если не считать комка пуха, в котором что-то слабо шевелилось. Женщина улыбнулась мне — рот её был набит белым, как ватой, а глаза затянуты молочной плёнкой. «Дыши, — сказала она голосом, в котором слоились десятки других голосов. — Это просто снег». Я выстрелил ей в голову, не раздумывая. Она упала, но из раны не потекла кровь — только взметнулось облачко спор. Я перешагнул тело и пошёл дальше. Эмоции — непозволительная роскошь для агента.

У проходной НИИ меня ждал сюрприз. Ворота были распахнуты, будка охраны разгромлена. Тело сержанта с тяжёлой челюстью лежало на асфальте, и сквозь его грудь проросли тонкие тополиные ростки. Сигнализация молчала. Я вошёл внутрь.

Коридоры института были пусты, если не считать шелухи от пуха на полу и странных пятен на стенах, напоминавших плесень. Свет ещё горел — аварийный, тусклый. Я нашёл лестницу в подвал, где располагался архив. На ступенях сидел человек. Вернее, то, что от него осталось. Он был полностью оплетён белыми нитями, как кокон, и только лицо оставалось свободным. Глаза его были закрыты, но когда я приблизился, они открылись — белые, светящиеся. «Ирина Пална?» — спросил я, уже зная ответ. Кокон слабо дёрнулся, и изо рта Громовой выползла тонкая белая усика, потянувшаяся ко мне. Я отступил. «Ключ... у меня в кармане...» — прошелестела она. Я сунул руку в её халат, стараясь не касаться нитей, и нащупал ключ. Он был тёплым и влажным. «Спасибо, — сказала Громова, и на её губах расцвела жуткая, блаженная улыбка. — Теперь иди. Оно ждёт».

Я не стал спрашивать, кто «оно». Замок поддался с третьего поворота. Архив представлял собой длинную комнату, заставленную металлическими стеллажами. Я нашёл секцию с грифом «Особой важности» за несколько минут — сработала профессиональная память на индексы. Папка «Тишина-1946/7» стояла на месте: тяжёлая, в картонном переплёте, с сургучной печатью. Я сунул её в заплечный рюкзак и уже повернул к выходу, когда заметил, что стены архива изменились. По ним расползалась белая плесень, из которой формировались крошечные, с детский ноготь, грибы на тонких ножках. Они росли прямо на глазах, и я услышал звук — низкий, вибрирующий гул, доносившийся откуда-то из-под пола. Гул был ритмичным, как сердцебиение.

Я побежал. Бежал по коридорам, путаясь в указателях, выскочил на задний двор института, где стояли мусорные баки и ржавый грузовик. И тут я увидел это.

Через площадь, со стороны завода, полз пухосос. Я слышал о нём — по обрывкам радиоперехватов, ещё до того как связь окончательно рухнула. Но одно дело слышать, и совсем другое — видеть. Машина раздулась, распухла, она напоминала гигантский желудок на гусеницах. Её раструб был покрыт белёсой коростой, из которой сочилась слизь, и он мерно втягивал в себя воздух, засасывая всё, что попадалось на пути: обрывки газет, пух, мелких животных. Вокруг неё, как свита, двигались заражённые — десятка три. Они не шли — они как будто перетекали, поддерживая друг друга, и из их ртов непрерывно сыпались споры. Пухосос издал звук, похожий на отрыжку, и выплюнул на асфальт аккуратный брикет, который слабо шевелился. Я заметил, что некоторые брикеты уже начали расползаться, выпуская корешки.

Я прижался к стене, молясь, чтобы меня не заметили. План «А» провалился окончательно: пробиться к КПП через этот ад было невозможно. Я нырнул в ближайший подъезд жилого дома, забился в подвал, где пахло кошками и плесенью, и несколько часов просидел в темноте, прислушиваясь к звукам наверху. Город гудел, как растревоженный улей. Где-то далеко стреляли — короткими, злыми очередями, — и я узнал характерный треск «АКС-74У». Значит, спецподразделение. Значит, ещё не всё потеряно.

Рация моя молчала. В эфире царил тот же шёпот, что и в радиоприёмнике, и я уже не был уверен, что это помехи. Мне казалось, что шёпот разбирает слова. «Аист... Аист... Лети к нам...»

Я достал папку. Включил фонарик, выкрутил лампочку до тусклого красного света, начал читать. И чем дальше я читал, тем сильнее немели пальцы.

Проект «Тишина» был не просто биологическим оружием. Это была попытка создать симбиотический организм, способный выживать в условиях глобальной ядерной войны. Грибок не просто убивал или сводил с ума — он преобразовывал нервную систему носителя, встраивая её в общую сеть. Коллективный разум, распределённый по мицелию. Авторы называли это «Коммунизмом плоти». В отчёте упоминался «объект Собор» — конечная стадия развития колонии, единый сверхорганизм, способный к целенаправленной деятельности. И ещё там было примечание, сделанное от руки, синими чернилами: «Культура нестабильна. Способна к бесконтрольной мутации при контакте с продуктами нефтехимии. Рекомендовано: уничтожение всех образцов. 15.03.1947. Зав. лаб. Антонов».

Продукты нефтехимии. Промышленный город. Заводские выбросы, мазут, солярка. Господи, они посадили эти тополя прямо на заражённой почве. И поливали их бензином и машинным маслом. А теперь эта тварь пьёт дизель из пухососа и растёт.

Я аккуратно закрыл папку и спрятал обратно. Теперь она не была моим билетом к спасению. Теперь она была приговором. Если «Собор» действительно существует и он распространяется, то через месяц-два не останется ни одного незаражённого города от Кыштыма до Владивостока. А если споры попадут в атмосферу...

В подвал кто-то спускался. Шаги были мягкие, шлёпающие — не человек. Я выключил фонарик и вжался в угол, сжимая пистолет. Из темноты пахнуло сладким лилейным запахом. «Аист... — прошелестел голос. — Ты пришёл. Мы ждали. Дядя Собор говорил, что ты придёшь. Мы покажем тебе дорогу». Я выстрелил на звук. Вспышка высветила фигуру — ещё недавно бывшую мальчишкой, — сплошь покрытую белыми нитями, с лицом, на котором распускался веер крошечных грибов. Пуля попала в плечо, но он даже не пошатнулся. «Не надо бояться, — сказал он голосом, в котором вдруг прорезалась материнская интонация. — Это как спать. Как спать и видеть самый хороший сон».

Я рванул вверх по лестнице, выбил дверь на крышу. Рассвет уже занимался над городом — красный, воспалённый. На площади перед заводом я увидел то, отчего замерло сердце. Из цеха No 9, проломив бетонную стену, вылезало нечто. Огромное — с пятиэтажный дом. Оно было собрано из сотен человеческих тел, сплавленных воедино, и всё это шевелилось, дышало, перекатывалось волнами. На его поверхности открывались и закрывались лица — десятки, сотни лиц с белыми глазами. Они пели. Я узнал мелодию — «Вокализ». Тварь двигалась в сторону бункера администрации, и перед ней, как муравьи, разбегались крошечные фигурки военных.

Собор. Значит, он вышел на поверхность.

Я стоял на крыше и смотрел. Папка в рюкзаке оттягивала плечо. Я должен был её вынести — таков приказ, такова выучка. Но куда? Кому? Внешний периметр наверняка уже оцеплен войсками, и любого, кто попытается выйти, положат в карантин или сразу в ров. А даже если я пробьюсь — что я предъявлю? Документы о том, что мир обречён? Мой куратор в Москве уже, скорее всего, мёртв или эвакуирован.

Я рассмеялся. Смех получился сухим, надсадным, похожим на кашель. И тут же закашлялся по-настоящему — из горла вырвался комок белой пены. Я посмотрел на свою руку, держащую пистолет. Между пальцами протянулась тонкая, едва заметная ниточка мицелия.

Когда я успел? В подвале? В архиве, когда касался ключа? Или просто вдохнул, когда снимал противогаз, чтобы закурить? Теперь уже не важно.

Я сел на край крыши, свесил ноги. Внизу копошился белый пух. Собор приближался, и его гул проникал в кости, в зубы, в саму душу. Я чувствовал, как внутри меня что-то откликается, тянется навстречу этому гулу. Это было почти приятно.

Я открыл рюкзак, достал папку «Тишина-1946/7». Долго смотрел на неё. Потом разорвал картонный переплёт и швырнул листы в воздух. Они закружились, замелькали белыми всполохами среди пуха, и на мгновение стало невозможно отличить, где бумага, а где споры. Ветер подхватил их и понёс в сторону завода. Один лист приклеился к моему сапогу, и я увидел, как по нему быстро расползается плесень, превращая напечатанный текст в белое месиво.

В голове зазвучал голос. Не враждебный — ласковый, материнский.

Ты — часть. Ты больше не один. Ты — Аист, принесший весть. Но весть уже не нужна. Отдохни.

Я поднял пистолет. Ещё можно уйти по-своему. Патрон в стволе. Я приставил его к виску. Рука не дрожала — профессиональная привычка. Но на спусковой крючок нажал не сразу.

Потому что где-то на краю сознания, в той искорке, которая ещё оставалась мной, я услышал другой звук. Далеко-далеко, с юга. Гул авиационных двигателей. Тяжёлых бомбардировщиков.

Значит, «термическая зачистка», о которой говорили ликвидаторы. Всё-таки решились.

Я опустил пистолет. Зачем лишать себя последнего зрелища? Я хочу видеть, как они прилетят. Хочу увидеть, как огонь упадёт на этот проклятый город, на Собор, на пухосос, на тополя, на всё. Может быть, в этом огне сгорят и споры, и мицелий, и я. Может быть, это единственный выход.

А может, и нет. Может быть, пламя только разнесёт споры выше, в стратосферу. Может быть, через месяц белый пух выпадет в Лондоне, в Нью-Йорке, в Москве. И везде зазвучит «Вокализ», и везде люди будут улыбаться, захлёбываясь белым, и говорить друг другу: «Это просто снег».

Я сижу на крыше. Я жду. В груди растёт тепло. В пальцах прорастают белые корешки. Мой блокнот почти кончился, я дописываю последние строки — уже не для куратора, а просто чтобы оставить след. Хотя кому теперь нужны следы?

Гул самолётов всё ближе.

Я улыбаюсь. Изо рта вылетает облачко пуха.

Это просто снег.

И впервые за много лет мне не хочется врать.

— Как всегда.

После ночной смены я отсыпаюсь пару-тройку часов, а потом заставляю себя бодрствовать весь день, чтобы к ночи достаточно умотаться для здорового сна, иначе режим окончательно скатывается в помойку. Разумеется, идеальный план часто терпит крах, и я вырубаюсь за просмотром какого-нибудь дурацкого шоу, сам того не замечая.

Утираю с подбородка слюну и спрашиваю, кивая на Кирюшин телефон:

— Что там?

— Мама звонила, — отчитывается. — Едет с работы. Почти приехала. Сказала, чтобы ты спустился на подъезд и встретил. У нее пакеты.

Машинально кидаю взгляд на полку с умной колонкой — часы высвечивают девять минут пятого.

— Так рано? — удивляюсь. — Что-то случилось?

Кирилл пожимает плечами и топочет в сторону детской. В проем видно, как он взбирается на кровать и стучит пальцем по экрану планшета, запуская какие-то свои мультики. Громкая музыка и наигранный смех долбят по мозгам так, что я невольно морщусь.

Октябрь забросал палой листвой тротуар перед подъездом. Пахнет сыростью и выхлопными газами. На детской площадке суетятся дети в ярких куртках, перешептываются мамаши с колясками. Старый собачник бросает ветку, и рыжий корги приносит ее обратно, деловито виляя задом. Середина осени выдалась непривычно мягкой, но теплота уже начинает сдавать позиции, и холодок закрадывается за шиворот, наполняя душу предвкушением неминуемой зимы.

Терпеливо выжидаю, переминаясь с ноги на ногу. Ветер вымывает из головы остатки сонливости, с мышц сползает слабость. Мимо тащатся машины с логотипом такси, я щурюсь, высматривая в салонах Катю, но тщетно. Выкурив две сигареты и поймав неясную тревогу, выуживаю из кармана телефон, чтобы набрать номер.

Катя отвечает после второго гудка:

— Да?

— Скоро?

— Что скоро?

Хмурюсь, ощущая, как тревога усиливается.

— Скоро будешь? Кирюша сказал, ты подъезжаешь уже.

— Куда подъезжаю?

— Ты позвонила Кириллу и сказала, чтобы я вышел тебя встретить. Я уже минут пятнадцать тут торчу.

Трубка недолго молчит, а потом удивленно выдает:

— Не звонила. Половина пятого только, я на работе.

Зачем-то задираю голову, чтобы найти взглядом наши окна на шестом этаже.

— Опять он шутки шутит, — говорю.

— Ты оставил ребенка одного? — волнуется Катя. — Ему пять! Быстро вернись!

Поднимаясь в лифте, я раздраженно перебираю в кармане мелочь. Кирилл любит дурацкие розыгрыши: может попросить достать из-под кровати мячик, которого там нет, а потом хохочет, глядя, как я корячусь в пыли и свечу фонариком по углам. Или делает вид, что обжегся об утюг, чтобы понаблюдать, как мы с Катей испуганно скачем и причитаем. Обычные шалости, ничего более.

Только вот тревога так и нарастает в груди пульсирующим комом. Это как стоять на берегу перед поднимающимся цунами и понимать, что деваться уже некуда.

Звеня ключами у двери, я различаю изнутри вскрик:

— Пап!

Связка выскальзывает из одеревеневших пальцев, со звоном ударяясь о бетонный пол лестничной площадки. Наклоняюсь и суетливо подбираю.

— Папа! — кричит Кирилл с той стороны. — Не заходи! Тебе нельзя!

Голос надрывный, отчаянный — ребенок не сможет изобразить такое для шутки.

— Не заходи, здесь…

Крик обрывается мычанием, будто кто-то зажал Кирюше рот. Потея и матерясь, наконец справляюсь с ключами и поворачиваю. Скрежещет замок, скрипит отворившаяся дверь, я ныряю внутрь как в ледяной бассейн.

Квартира встречает плотной тишиной. Тяжело дыша, застываю в прихожей и прислушиваюсь: не слышно ни телевизора в гостиной, ни планшета из Кирюшиной комнаты. Никаких криков или звуков борьбы, как будто здесь вообще никого нет.

— Кирилл? — зову неуверенно.

Ответа нет. Подхватив с полки железную ложку для обуви, я заглядываю в кухню, в гостиную, в нашу с Катей спальню и наконец — в комнату Кирюши. Везде пусто. Парят в солнечных лучах пылинки, царит гробовое безмолвие.

— Кирилл, если ты прячешься, лучше выходи, — говорю, сжимая ложку так, что грани до боли впиваются в ладонь. — А то ругаться буду!

По-прежнему без ответа. С колотящимся сердцем обхожу всю квартиру по-новой, изучая теперь каждый угол, заглядывая под стол и под кровати, за кресло, в шкаф. Передвигаю барахло на балконе. Дальше — на предательски задрожавших ногах — поочередно открываю окна и выглядываю, чтобы осмотреть тротуары и газоны внизу. Нигде не видно распластанного детского тельца, и душу заполняет облегчение, медленно перерастающее в глухое непонимание.

Вернув ложку на место, я набираю Катин номер, но динамик издает только короткий гудок, прежде чем заглохнуть. Нет сети, очень вовремя. В висках пульсирует так, что, кажется, голова вот-вот лопнет. Набираю номер службы спасения, но также тщетно.

— Странно, — бубню.

Раньше я не проверял, но много раз слышал от знакомых, что экстренный вызов можно совершить даже вне зоны доступа. Получается, байки.

Третий раз обойдя квартиру, нашариваю ногами в прихожей тапочки, чтобы выйти в подъезд за помощью к соседям, но дверь заперта, и ключа в скважине нет. Нутро леденеет от осознания — я слишком торопился, поэтому оставил ключ в замке с другой стороны. Теперь дверь захлопнулась, и никак не открыть.

— Твою ж мать.

Возможно, Кирюша выскользнул, когда я заходил — это легко не заметить в панике. Смеется теперь там, в подъезде, воображая, как я тут мечусь.

— Кирилл, открой! — требую вполголоса, чувствуя себя дураком. — Надо повернуть ключ!

Заглядываю в глазок, но площадка пуста. Мигает люминесцентная лампа, поблескивает спицами соседский велосипед. Возможно, Кирилл прижимается сейчас ухом к двери, чтобы слышать, что происходит внутри, поэтому его не видно. Или я только хочу так думать.

Еще раз позвав сына по имени, отстраняюсь от глазка. Нет. Чушь, бредятина. Я бы точно заметил, попытайся он проскочить мимо. Это ребенок, а не муха или мышь. Да и сам Кирилл уже закатил бы истерику, если бы оказался один в подъезде перед закрытой дверью. Тут бы ему не до пряток стало.

Под ногой что-то перекатывается, и я наклоняюсь, чтобы подобрать. Кусок ветхой грязной веревки с метр длиной, валялся у порога. Интересно, насколько давно — вроде ничего такого не было, когда я обувался, собираясь встречать Катю.

За спиной раздается шорох, и я резко оборачиваюсь, отбрасывая веревку. Сердце опять срывается в галоп, на спине выступает холодный пот.

— Кирилл!

По-прежнему никого.

Мне не могло показаться. По крайней мере, не хочется, чтобы показалось — нужно за что-то зацепиться, избавиться от этой беспомощности, развеять ощущение нежилой пустоты в собственной квартире. Надо что-то предпринимать, а не мыкаться от одной стены к другой, рассматривая пустоту.

— Кирилл, я тебя слышал! Это не смешно, так делать нельзя!

В очередной раз обхожу все комнаты. В голове гремит нарастающее понимание, что случилось нечто плохое. Непонятное, странное. И будет просто прекрасно, если плохие предчувствия не оправдаются, и все окажется очередным Кирюшиным розыгрышем. Пусть все окажется всего лишь очередным розыгрышем, я не буду злиться и отчитывать его, обещаю.

Колонка в гостиной показывает без десяти пять — с момента моего звонка Кате прошло всего двадцать минут. Опустившись на диван, снова проверяю телефон, но сеть так и не появилась. Теперь это выглядит не случайностью, а закономерностью — меня заперли в четырех стенах, лишив возможности связаться с кем-либо. Наверное, в квартире установлена глушилка, как в шпионских фильмах. Я не должен кому-то или чему-то помешать — значит, это тщательно спланированное похищение. Кирилла сейчас везут куда-то, связанного, с кляпом во рту. Скоро глушилку отключат, чтобы позвонить и потребовать выкуп.

Пальцы привычно запускают банковское приложение — проверить баланс. На дисплее вспыхивает большой восклицательный знак с уведомлением об отсутствии соединения. Попытавшись запустить сайты в браузере, я натыкаюсь на такое же. Ни мобильный, ни домашний интернет не подключаются. Видимо, это тоже продумали.

— Да кому мы вообще нужны, — выплевываю сквозь зубы. — Что за тупорылый бред, а!

Подскакиваю с дивана и снова открываю окно. Надо звать на помощь, орать “пожар”, вопить как резаный. Каждая минута промедления непростительна.

Как назло, во дворе пусто. Разбежались дети, скрылся собачник, нет сплетниц с колясками. Не проезжают машины, не видно случайных прохожих. Только неподвижные громадины многоэтажек и мертвые припаркованные автомобили. Плавно ползут по небу редкие облака, тускло бликует в окнах закатное солнце. Секунду назад собиравшийся орать во всю силу, теперь я не могу выдавить и хрипа. Грудную клетку стиснуло стальными прутьями, даже дышать получается с трудом.

Все не могли разойтись мгновенно, как по щелчку пальцев. Так не бывает.

Я все еще сплю.

В комнате Кирилла что-то падает с глухим стуком, и я ковыляю туда на негнущихся ногах. Сердце уже даже не бьется, а трепыхается, как живая рыба в желе. На плечи наваливается обреченная усталость, тревога отступает под ее давлением. Вспышка испуга миновала, оставив внутри выжженную равнину, и я сделался роботом, лишенным эмоций. Осталось только непробиваемое непонимание, окружившее со всех сторон кирпичной стеной.

Звук издала упавшая с полки фотография. Присев на корточки, медленно подбираю ее с ковра, чтобы проверить, не разбилась ли рамка. Пару месяцев назад какой-то уличный фотограф докопался до нас во время прогулки — снимал контент для соцсетей, а мы выглядели точно сладкая семейка из рекламы ипотеки на билборде. “Как с картинки” — так он льстил, добиваясь согласия. Когда скинул результаты, Катя пришла в такой восторг, что распечатала несколько фото и расставила по квартире в рамках. Это одна из них: Кирюша застенчиво прячет руки за спину, глядя куда-то поверх кадра — на меня или на Катю, наверное.

Хмурюсь. Лицо немного смазано, будто Кирилл дернул головой в момент спуска затвора, хотя раньше все фотки выглядели идеально. Бездумно провожу большим пальцем по стеклу, словно можно стереть искажение как пыль, и возвращаю на место.

Из прихожей доносится отчетливый скрип половиц, как под чьими-то шагами. Тут же двигаюсь туда, не успев ничего обдумать — теперь все внутри меня сжалось в одно банальное любопытство, зудящее желание узнать, что будет дальше и в чем вообще задумка всей этой дурацкой игры.

Прихожая ожидаемо пуста. Если бы тут кто-то и правда находился, то успел бы спрятаться разве что в кухне, но и там по-прежнему никого. Растерянно пошаркав туда-сюда, я отмечаю, что веревка на полу исчезла.

— Это уже не смешно! — громко говорю в никуда. — Заканчивайте!

Опять помучив телефон, окончательно убеждаюсь в его бесполезности. Колонка в гостиной показывает десять минут шестого — значит, примерно через час вернется Катя, я освобожусь из этой ловушки, и можно будет предпринять хоть что-нибудь.

Черт, целый час. При исчезновении ребенка каждая минута на счету, а тут час маяться бездельем, да еще сознавая, что в квартире находится кто-то чужой. Спрятавшийся неизвестно где и преследующий одному ему понятные цели.

— Кирилл! Кирилл, ты слышишь меня?

Тишина.

Устав шататься без дела, я устраиваюсь на диване в гостиной так, чтобы откинуть голову и упереться взглядом в потолок. В груди словно тлеют угли, и бессильная злоба может разгореться в любой момент негасимым пожаром, не оставив шансов мыслить разумно. Сжимаю кулаки. Нельзя поддаваться панике, так будет только хуже. Нельзя вести себя опрометчиво. Нельзя терять бдительность — возможно, похитители только этого и ждут. Не исключено, что на меня нападут тоже.

Поскорее бы вернулась Катя.

Понимаю, что задремал, когда затекают ноги. Кривясь, покачиваю ступнями, чтобы разогнать кровь. В голове густое холодное месиво вместо мозгов, мысли путаются, перед глазами плывет. Да уж, не потерять бдительность явно не получилось. С хрустом потягиваясь, я замечаю, что в гостиной стало темно, и вздрагиваю. На часах начало девятого. Сознание мгновенно проясняется, желудок скручивается в ледяной комок, колени сковывает слабость.

Обхожу квартиру, чтобы включить везде свет и убедиться, что ничего не изменилось — я один, Кирилла нет, Катя не вернулась. Докапываюсь до телефона, но тот по-прежнему отключен от всех внешних систем, а любая попытка позвонить заканчивается коротким гудком и сбросом.

Потираю виски. У Кати есть свои ключи. А даже если бы забыла на работе или потеряла, то стучалась бы до тех пор, пока я не проснусь — такое уже проходили. К тому же, мои ключи торчат снаружи, так что открыть может вообще любой желающий. Получается, она просто не приехала. Возможно, задержалась — но такого раньше не бывало. А возможно, ее похитили, как Кирюшу.

Снова выглядываю в окно — ни души. Уличные фонари заливают блеклым желтым светом тротуары, ветер играет целлофановым пакетом на детской площадке. Холодный вечерний воздух пахнет влажным асфальтом. В соседних домах ни одного горящего окна.

Из комнаты Кирилла вид еще унылее — здесь только гаражи с недостройками, так что и в обычное время не особо оживленно, а сейчас вовсе чудится, будто все застыло, как на паузе. Несколько минут разглядываю темное небо, борясь с желанием орать благим матом, а потом закрываю окно.

Взгляд цепляется за фото на полке — теперь Кирюшино лицо вовсе неразличимо, как если бы его стерли ластиком. Долго щурюсь, рассматривая под разными углами, будто это оптическая иллюзия, но ничего не меняется.

— Нет, я точно сплю.

С другими фото — в нашей спальне и в гостиной — та же история. Стерлись лица, потерялись незначительные детали, перепутались буквы в вывесках на фоне. У Кати в одном ухе пропала серьга. Срослись пальцы, поддерживающие лямку сумки. Принт в виде льва у меня на футболке сделался невнятной красочной кляксой.

Вернув на место рамку с очередным испорченным фото, я оборачиваюсь и вздрагиваю: в дверном проеме мелькнула рука и что-то, похожее на голову. Кто-то наблюдал за мной со спины и спрятался, когда я его увидел.

— Эй!

Опять обхожу комнаты, заглядываю в шкафы и даже в тумбочки. Сердце выдает неровный ритм, дыхание сбивается. Кажется, будто кто-то неотступно следует по пятам, но стоит обернуться, и он тут же растворяется в воздухе. Раньше я никогда не испытывал ощущение взгляда в спину, думал, это что-то вроде самовнушения или художественной выдумки, но теперь чье-то пристальное внимание чувствуется почти физически.

— Я знаю, что ты здесь! Я тебя видел!

Ушей касается звук помех — тихое неравномерное шипение, как из сломанного радио. Застываю на месте, полностью обращаясь в слух. Сквозь шум можно различить речь, но слов не разобрать. Кажется, доносится из комнаты Кирюши.

На его кровати телефон и планшет. Уверенно двигаюсь к ним, но почти сразу понимаю, что шипение раздается из самих стен, словно в бетоне замурованы старые приемники. Верчу головой, прислушиваясь.

Фото Кирюши сплошь размыто — я уже не уверен, что это действительно мой сын. Вся обстановка кажется незнакомой и чужеродной, будто кто-то старательно воссоздавал мою квартиру, но провалился в каждой мелкой детали: не тот узор обоев, не тот цвет пледа на кровати. Одна дверца шкафа раньше висела немного косо, из-за чего между ними всегда зияла щель, но теперь все идеально плотно.

— Подожди… Немного… Осталось недолго…

Звучит совсем рядом. Каждое слово произносится с новой интонацией, новым голосом, с новым фоновым шумом, будто кто-то надергал обрывки из разных телепередач и интервью, чтобы сложить свое послание.

— Кто здесь? — выкрикиваю. — Что это значит?

Снова бросаю взгляд на Кирюшин телефон, осененный догадкой — он может оказаться рабочим. Возможно, это только мой превратился в бесполезный кирпич. Надо было сразу подумать.

Подхватываю телефон с кровати и жму кнопку разблокировки. Сердце тут же ухает вниз — вместо значка сети крестик. Переведя дыхание, медленно опускаю взгляд ниже, зацепившись за что-то подозрительное. Открыт журнал вызовов, последний — “Мама”, в 16:07. Примерно в это время Кирилл разбудил меня, чтобы передать слова Кати.

Значит, она все-таки звонила.

Шум помех сходит на нет. Уловив краем глаза движение, поворачиваю голову и замираю манекеном. В проеме горбится существо, отдаленно похожее на человека — серая сухая кожа, тонкие жилистые ноги. Руки неестественно вытянутые, настолько, что пальцы с крепкими желтыми ногтями достают до пола. Одежды нет, но все тело увешано обрывками старых веревок — короткие и длинные, они обвязаны вокруг талии, наброшены на плечи, переплетены вокруг запястий и шеи. Голова овальная и бугристая, без волос, без глаз, без ушей и без носа. Только широкий тонкогубый рот, приоткрытый то ли в улыбке, то ли в голодном оскале. Влажный синеватый язык облизывает кривые почерневшие зубы.

Крик вспарывает мое горло с такой силой, что во рту появляется привкус крови. Гость наклоняет голову, будто с любопытством рассматривая меня несуществующими глазами. Когда воздух в легких кончается, и я подаюсь назад, он говорит:

— Ты обманут… Ты выбран… жертвой… Нет дороги… назад… Скоро все закончится.

Губы движутся в рассинхроне с речью, как при некачественном дубляже. Звучит все по-прежнему рвано — голоса, женские и мужские, жизнерадостные и нейтральные, четкие и невнятные, будто вырваны из разных источников: звонки и голосовые сообщения, мемные видео и выпуски новостей. Они складываются в монолог, напоминая послания преступников из старых фильмов, где слова и буквы, вырезанные из журналов, наклеивали на лист бумаги, чтобы выложить текст. Как будто у гостя нет своего голоса, и ему приходится использовать то, что произносили когда-то другие.

— Кто ты такой? — выговариваю хрипло.

Существо пытается подобраться ближе, по-животному сутулясь и опираясь костяшками пальцев об пол, но замечает, как я испуганно дергаюсь, и останавливается. Губы снова размыкаются невпопад со словами:

— Алло, Кирюша? Папа спит?

Голос теперь один — Катин.

— Разбуди его, пусть встретит меня. Я буду совсем скоро, с тяжелыми пакетами, пусть спустится и поможет мне, хорошо? Сам сиди в комнате и никуда не выходи.

Тяжело дышу, силясь разложить происходящее в голове по полочкам, но все падает и разваливается, одно налезает на другое, никак не складываясь во что-то цельное.

— Да? Что скоро? Куда подъезжаю? — продолжает гость голосом Кати. — Не звонила. Половина пятого только, я на работе.

Умолкает и неловко, задом, ползет к выходу. Покачиваются бесчисленные веревки, перекатываются под тонкой кожей узелки мышц.

— Зачем? — спрашиваю. — Для чего ей это? Что с Кириллом?

Вместо ответа опять мешанина разных голосов:

— Осталось недолго… Все почти… забыто.

Существо скрывается в недрах квартиры, и я остаюсь в Кирюшиной комнате один. Медленно сползаю по стене и обнимаю колени. Дрожащий, обессиленный, пропахший потом, я сам себе напоминаю маленького ребенка, разбуженного среди ночи плохим сном. Мозг бессмысленно перебирает вопросы без ответов, в горле засела неизбывная тошнота.

Не знаю, сколько проходит, когда страх и тревога улегаются настолько, что появляются силы подняться на ноги и в сотый раз обойти комнаты.

— Эй, ты где? Я хочу поговорить! Что с моим сыном?

Все неуловимо меняется на глазах: люстра в гостиной потеряла очертания, превратившись в округлый комок света, словно крошечное угасающее солнце на потолке. Цифры на колонке стали ломаными символами, напоминающими письмена вымерших народов. Диван и кресла обесцветились, лишились узоров, потеряли форму. На ощупь — набитые ватой мешки без корпуса. Холодильник в кухне не открывается, магнитики с городами обратились в глупые разноцветные нашлепки. Цветы на окне — торчащие из горшков стебли с неровными, не похожими друг на друга листьями.

— Выходи!

Мир за окнами стал сплошной тьмой, будто кто-то прикрыл стекла черной непроницаемой тканью. Сколько ни всматривайся — не различить ни тротуаров, ни машин, ни качелей, ни зданий. На фотографиях в рамках нечеткие силуэты, отдаленно напоминающие людей. Телевизор не включается, телефоны тоже перестали подавать признаки жизни.

Долго брожу из комнаты в комнату, пока не останавливаюсь у большого зеркала в прихожей. Со мной тоже что-то не так: исчезли зрачки, поблекла радужка. Выровнялись рытвины на щеках, оставшиеся от подростковой угревой сыпи. Кожа гладкая как пластик, зубы слились в цельные белые пластины, волосы сидят на макушке неестественным париком. Подношу к лицу руки — стерлись линии на ладонях и отпечатки пальцев, исчезли ногтевые пластины.

Из гостиной высовывается безглазая голова, и я неровно шагаю к ней, забыв обо всем остальном.

— Отвечай! — даже собственный голос звучит слишком безэмоционально, будто и он растерял детали. — Что тут происходит?

Существо ползет навстречу, похрустывая суставами и вертя головой.

— Скоро полночь… Осталось немного…

Добравшись до меня, оно неожиданно выпрямляется и сжимает мои плечи пальцами. Прикосновения твердые и сильные — сразу ясно, что вырваться не выйдет. Оторопевший, я инстинктивно хватаюсь за запястья. Кожа, шершавая и холодная, лишена любых признаков жизни.

Рот разевается, транслируя голос Кати:

— Ты там?

Молча разглядываю черные зубы и смиренно дожидаюсь продолжения. Дыхание гостя пахнет прокисшим молоком, слежавшимся бельем, плесневелой подвальной сыростью.

— Слышишь меня? — нетерпеливо зовет Катя. — Ты же там, да?

Догадываюсь:

— Ты говоришь со мной? Прямо сейчас?

— Да! Да, он позволил!

Долго молчу, мысленно собирая все вопросы, а потом, так и не найдя, с чего начать, тупо выговариваю:

— Кирюша пропал.

— Нет-нет! — по Катиному тону слышно, как она едва сдерживает слезы. — С Кириллом все хорошо. Это ты пропал.

Несколько минут молчание нарушается только беспомощными всхлипами из вонючей пасти существа. Хлопаю глазами, так и не сумев подобрать слова.

— Я не хотела, правда, — наконец выдавливает Катя. — Просто у меня не было выбора… Точнее, был, но какой же это выбор… Ты бы тоже так поступил. Это не так уж просто, поэтому я…

Перебиваю:

— Что произошло?

— Он… Я не знаю, откуда он взялся, это было так давно.

— Ты про этого монстра?

— Да, это… Петельщик. Так я его назвала, в детстве еще. Его не видит никто, кроме меня. Не видит, пока он не забирает их.

Петельщик не выпускает меня, и пальцы впиваются в плечи до боли. Рассматриваю серую кожу, веревки, потрескавшиеся губы и уже не испытываю страха. Понимание, что Кирилл в порядке, отодвинуло все остальное на дальний план. Не знаю, что теперь будет, но за самое главное я спокоен.

— Он появляется очень редко, — продолжает Катя. — Первый был так давно, я… совсем еще ничего не понимала. Он сказал, что забирает тех, кого забывают. Спросил, кого я хочу забыть, Галку или бабушку. Тогда я выбрала Галку, и…

— Что за Галка?

— Собака наша, щенок, мне подарили… Или я подобрала на улице… Сейчас уже нельзя вспомнить, я даже породу уже… Только то, что она была. Петельщик забирает воспоминания о том, кого забрал, их остается так мало, что почти ничего и нет.

Слушаю, каменея нутром.

— В общем, тогда Петельщик дал мне веревку и сказал, что Галка должна через нее переступить, так она к нему и попадет. Я положила веревку перед Галкой, она перепрыгнула и пропала. Тогда я сразу поняла, что случилось что-то плохое, но… Этого не отменить. Здесь ничего не сделать.

Слышно, как Катя шмыгает носом, утирая слезы.

— В следующий раз он появился через пять лет, я уже в школе училась. Он дал мне поговорить с Галкой, понимаешь? Я слышала, как она скулит, через его рот, а она слышала меня. Как мы с тобой сейчас. А потом… Петельщик предложил выбрать между Настей, моей подружкой, и папой.

Невольно усмехаюсь:

— И раз уж твой папа жив-здоров, выбрала ты Настю.

— Да, но с ней было сложнее. Не хотела перешагивать через какую-то стремную веревку. Тогда я подумала, а зачем вообще это делаю, хотела отказаться, но… Петельщик ночью появился в стенах и сказал… Он так страшно разговаривает, мне потом это в кошмарах снится… Он сказал, если не выбрать, если не сделать, как он хочет, то он заберет обоих. Я не хотела проверять, я… Подстроила так, что… Настя была в туалете, в школе, а я ждала, и я вот просто положила веревку под дверь, и она перешагнула, когда выходила, — Катя ненадолго умолкает, собираясь с мыслями. — Ее так искали. Листовки, волонтеры, вертолеты. Без толку. А потом как-то все прекратилось, и в газетах больше не писали, и по телевизору не говорили. Все вроде знали, что была Настя, а что с ней случилось — уже как будто никому и нет дела.

Петельщик наклоняется ближе, будто обнюхивая меня. Зловоние изо рта становится плотным и почти невыносимым, я сглатываю рвотные позывы, стараясь не заглядывать в голодную пасть.

— Потом прошло четырнадцать лет, я давно перестала о нем вспоминать. Думала, это все не по-настоящему, типа, знаешь, детская фантазия, защитная реакция психики. Умер щенок, и я придумала монстра, который его просто украл. Исчезла подруга, и я снова к нему обратилась, потому что не хотела верить, что она… тоже умерла. Я себя в этом убедила. Поверила, что Петельщика не существует. Но он появился снова, и дал мне поговорить с Настей, а она… Мне рассказала. Про то, что происходит с теми, кого я выбрала.

— И что с ними происходит?

— Это для меня прошло четырнадцать лет, а для нее всего несколько часов. Она сказала, что все еще там, в школе, но там больше никого нет, и все меняется, становится каким-то… никаким. Сказала, все исчезнет, когда в ее этом мире наступит полночь. Тогда все ее окончательно забудут, и Петельщик сможет ее забрать. Она плакала, обвиняла меня, а я… Представляешь, я не могла даже вспомнить толком, почему мы с ней дружили, куда ходили вместе, как проводили время. Просто помнила, что была Настя, без подробностей.

Невольно обвожу взглядом стены с потерявшими рисунок и текстуру обоями. Одежда на вешалке — серое тряпье, не опознать ни пальто, ни курток. Все кругом исчезает, истаивает как свеча, растворяясь в забвении, вычеркиваясь из памяти.

Шепчу:

— А после этого разговора он предложил выбрать между мной и Кириллом?

— Да, и я…

— Почему ты не сказала мне?

— Ты бы не поверил! Или, я не знаю, я… Просто не понимала, как ты можешь отреагировать, ты бы… я не знаю… Я не хотела рисковать Кириллом. Я люблю вас обоих, но… Ты или он… Это же совсем не выбор. Как и всегда, если подумать. Ты же понимаешь меня?

Невольно киваю. На Катю не получается разозлиться. Ее можно осуждать за то, что не старалась разобраться, не пыталась сопротивляться, не искала способы избавиться от Петельщика. Но за выбор ее винить невозможно.

— Я отпросилась с работы пораньше, спряталась на лестничной клетке этажом выше и позвонила Кириллу, чтобы выманить тебя. Потом просто положила веревку у порога и сказала тебе поскорее возвращаться, помнишь? Конечно, помнишь, для тебя же это было совсем недавно.

Спрашиваю дрогнувшим голосом:

— Сколько у вас прошло?

— В-восемнадцать. Восемнадцать лет, — Катя продолжает быстро, будто не хочет, чтобы я успел испугаться. — Он совсем взрослый! Поступил на медицинский, он такой умный, я так горжусь! Выучил английский, хочет побывать везде. Уверенный такой, амбициозный! Он, — скатывается в рыдания. — Он хотел защитить тебя… п-предупредить. Такой маленький ведь был, а уже все понял. Понял, что происходит что-то плохое, хотел помешать тебе зайти, хотел спасти папу. А потом… Он так ждал тебя. Петельщик высасывает все воспоминания о тебе, но все равно… Кирилл помнил так долго. Даже сейчас, мне кажется, он помнит гораздо больше, чем я.

Подняв меня над полом как тряпичную куклу, Петельщик подносит мое лицо ко рту, будто вот-вот вцепится зубами.

Щеки горят от слез, грудь ходит ходуном, но я стараюсь, чтобы голос звучал ровно:

— Он уже предложил тебе следующий выбор?

— Нет еще, но… Я точно не выберу Кирилла, не бойся. Я клянусь, с ним все будет в порядке, даже если мне придется выбрать себя. Ты веришь? И прости, пожалуйста! Ты сможешь меня простить? Скажи, пожалуйста, что прощаешь, ведь я все сделала правильно, я…

Голос Кати обрывается, как будто кто-то бросил трубку. Обмякнув в лапах Петельщика, я безвольно повисаю над полом. Последние силы испарились, истаяли. Больше нет смысла бороться, и с самого начала не было.

Он снова шевелит губами, только теперь из пасти слышно не голоса, а тиканье старых часов, громкое, четкое и неумолимое.

Тик-так. Тик-так.

Затаив дыхание, воображаю, как секунда за секундой обо мне помнят все меньше. С каждым “тик” из Катиной головы вытряхиваются наши встречи, с каждым “так” Кирюша забывает, как я катал его на плечах и подбрасывал к потолку.

Тик-так. Тик-так.

Тик.

Зажмуриваюсь. Невидимые часы в пасти Петельщика заряжают бой, объявляющий наступление полуночи. Его пальцы впиваются в мои плечи сильнее, так, что рвется кожа, и швыряют меня прочь. Накатывает дезориентирующее ощущение невесомости, а потом все становится пустотой.

Автор: Игорь Шанин (https://t.me/dbttrfls)

Сумка лежала справа.

Он старался на неё не смотреть, но чувствовал её постоянно: тяжёлую, плотную, чужую, как будто рядом на сиденье находилась не вещь, а молчаливое, упрямое доказательство того, что вся эта хрень уже давно перестала быть только в его голове. Ремешок свешивался к самому краю сиденья, куртка сползла в сторону, и вид у всего этого был вполне себе обычный, если бы не сама ситуация, но именно эта будничность давила на Алексея сильнее всего. Не летающий по салону призрак, не чёрная тень на потолке, а женская сумка, в которой лежат права, ключи, салфетки, таблетки, чеки и телефон с треснутым экраном. Всё это вызывало тревогу, раздражение и липкий, пронизывающий страх.

Не останавливая машину, Алексей дотянулся до сумки, рывком поставил её себе на колени и открыл уже без всякой осторожности, зло, почти грубо, будто рассчитывал, что если сейчас всё это вывалится наружу, то либо рассыплется в прах, либо, наоборот, окажется каким-нибудь дешёвым идиотским фокусом. Внутри лежало всё то же самое, что и раньше, только теперь каждая мелочь выглядела ещё неприятнее. Кошелёк из потёртого кожзама с облезлым уголком. Смятая упаковка бумажных салфеток. Связка ключей с жёлтым брелоком. Пластиковая таблетница. Зарядка. Телефон.

Он вытащил кошелёк, открыл его и уткнулся взглядом в права. На фотографии была та же женщина, что стояла у остановки: волосы убраны, губы сжаты, взгляд тяжёлый, раздражённый, как у человека, которого разбудили, поставили под лампу и велели не двигаться. Алексей прочитал фамилию, имя, отчество, место выдачи, адрес, дату рождения, и именно эта обыденность добила его сильнее всего. Он не знал её. Не знал, где вообще мог её видеть, кроме той остановки.

Потом он взял в руку телефон из сумки.

— Не копайся, — сказал голос из навигатора.

Алексей поднял голову, посмотрел на свой экран, потом на чужой телефон у себя в руке.

— Это её телефон?

Тишина.

— Ты можешь хоть на один вопрос ответить нормально, без своей ебаной манеры?

— Смотри на дорогу.

— Да пошла ты.

Он вернул взгляд вперёд. Машина уже смещалась к самой кромке. Алексей выругался, выровнял руль, швырнул чужой телефон обратно в сумку так резко, что тот глухо ударился о ключи, и снова уставился на дорогу.

Свет он увидел не сразу. Сперва это было просто бледное пятно в стороне, потом оно выровнялось, обрело форму и стало вывеской, лампой над входом, грязноватым жёлтым окном. Маленькая придорожная забегаловка, мастерская, шиномонтаж, что-то в этом роде. Одна из тех убогих точек, которые днём выглядят жалко и смешно, а ночью вдруг становятся последним оплотом цивилизации на многие километры вокруг. Над дверью криво горела табличка, под навесом темнели две шины, у стены стоял домкрат, в окне был свет.

Алексей даже не стал долго думать. Просто свернул на обочину и остановился.

Он заглушил двигатель, вышел, сунул руки в карманы и пару секунд стоял, оглядывая площадку. Здесь тоже всё выглядело слишком нормально и потому неправильно. Металлический табурет у стены. Жестяная урна. Мокрое пятно под краном. Открытая дверь. И ни одного человека.

Он вошёл внутрь.

Тёплый, прокуренный воздух ударил в лицо сразу. Не затхлый, не мёртвый, а именно жилой, рабочий, тяжёлый от чая, сигарет и дешёвого кофе. На стойке горела лампа с жёлтым абажуром. На стене работал телевизор без звука, но изображения на нём не было, только белый шум, по которому бегали блики. На столе у окна стояла чашка с чаем, в ней мок пакетик, а нитка прилипла к краю. В пепельнице лежал толстый окурок, ещё дымящийся с одного края. На плитке у задней стены медленно и яростно поднималась старая алюминиевая турка: густой кофе уже дошёл до самого ободка и дрожал, готовый перелиться.

— Эй! — крикнул Алексей.

Голос ударился в стены, скользнул за стойку, ушёл в коридор и вернулся пустым.

Он обошёл стойку, дёрнул штору, заглянул в туалет, в тесную подсобку с коробками, в ещё одну дверь, приоткрытую на палец. Никого. Абсолютно никого. Только вещи, только следы движения, только это мерзкое ощущение, будто человек отошёл на секунду, вот только секунда эта почему-то длится слишком долго.

В этот момент турка зашипела сильнее, кофе полез через край, густой, чёрный, с маслянистой бурой пеной. Алексей дёрнулся к плите почти машинально, схватил ручку через тряпку и переставил турку в сторону.

Кофе осел.

Он так и остался стоять с тряпкой в руке и вдруг очень ясно понял, что только что спас чужой кофе в месте, где нет никого. Ни хозяина, ни механика, ни дежурного, ни пьяного дальнобойщика, ни сонной продавщицы. А запах кофе при этом был настоящий, тёплый, густой, почти домашний.

Снаружи заговорил навигатор.

Голос донёсся из машины через открытую дверь глухо, но разборчиво:

— Выходи.

Алексей медленно поставил турку на стол.

— Да что ты, блядь, говоришь.

— Выходи.

Он ещё раз обвёл взглядом комнату. На заправке было то же самое: жизнь, оборванная в середине движения. Там были кофе, микроволновка, касса, сигарета. Здесь чай, телевизор, турка, шторка в подсобку, табурет, отодвинутый от стола так, будто человек только что встал. В этих местах не было ощущения смерти. В них было ощущение, что тебя не должно быть здесь.

Он быстрым шагом вышел наружу, глянул на свою машину и замер.

На пассажирском сиденье сидела она.

В пол-оборота, с опущенной головой. Волосы лежали на плече тёмной липкой массой. Светлая куртка в свете фонаря выглядела грязной, тяжёлой, испачканной чем-то тёмным. Руки спокойно лежали на коленях. Она не повернулась к нему, не дёрнулась, не подняла головы. Просто сидела в его машине так, будто всегда там и была.

Алексей в два быстрых шага оказался у двери, ударился бедром о край бампера, выругался, дёрнул ручку так резко, что заскрипела резина, и распахнул дверь настежь.

Сиденье было пустым.

Куртка валялась сбоку. Сумка лежала там, где он её оставил. Всё.

Он наклонился внутрь, почти лёг грудью на сиденье, заглянул вниз, на коврик, на задний ряд, в щель между сиденьями, потом выпрямился, резко обернулся на забегаловку, на пустую площадку, на тёмное поле за ней и только после этого снова посмотрел в салон.

Ничего.

Куртка была сдвинута к самой двери, ремешок сумки натянут вверх, а на внутренней стороне бокового стекла, чуть выше сиденья, медленно расплывался широкий след, отпечаток, будто кто-то опирался о стекло рукой или головой.

Он ввалился в салон, дёрнул дверь на себя, завёл мотор и слишком резко вывернул обратно на дорогу. Колёса прошуршали по щебню, потом снова нашли асфальт, и только после этого голос сказал:

— Странно, что ты решил здесь остановиться.

На этот раз он не ответил.

Пальцы у него дрожали, и злился он уже не на голос, не на дорогу и не на девушку с остановки, а на самого себя, потому что всё это время продолжал вести себя как человек, который ещё верит, будто следующая остановка, следующая дверь откроется нормально и за ней наконец окажется обычный живой человек с сигаретой, который скажет: ты чего тут, брат, заблудился?

Он гнал дальше быстрее, чем прежде, и только необходимость сосредоточиться на скорости хоть как-то отвлекала его от мыслей. Пока машина шла по полосе, пока нужно было ловить край разметки, держать руль, следить за экраном, мозг оставался занят. Стоило остановиться, и дорога сразу подсовывала ему эти застывшие карманы жизни, из которых исчезли люди, но не исчезли тепло, дым, кофе, свет и ощущение, что ты влез не в то место и не в то время.

Телефон зазвонил неожиданно.

Не его.

Звук шёл из сумки.

Алексей вздрогнул так сильно, что машину качнуло по полосе. Он выровнял её, выругался и уставился на сумку. Внутри дребезжал тот самый чужой телефон, старым, неприятным, настойчивым сигналом. Брать его не хотелось вообще. Но рука уже потянулась сама.

Он вытащил телефон, увидел входящий без имени и нажал приём.

В трубке сначала был только шум дороги. Потом тяжёлое дыхание. Потом её голос, очень тихий, слишком близкий, такой, будто она говорила не из динамика, а прямо у него над ухом:

— Не гони, я всё ещё с тобой.

Связь оборвалась.

Алексей ещё секунду держал телефон у уха, потом медленно опустил руку и посмотрел вперёд.

Справа уже рос белый, холодный свет. Узкий, неподвижный. Камера. Прожектор. Мачта. А за ним темнела аккуратная белая будка с поднятым шлагбаумом.

Пост ДПС.

Он понял это сразу и на этот раз не ждал, пока голос скажет хоть слово. Сам включил поворотник, сам свернул в карман и сам резко, зло затормозил у будки, так, что ремень врезался в грудь.

— Если и тут никого нет, — сказал он, не отрывая взгляда от освещённого окна, — я дальше буду гнать без остановок, пока не закончится бензин или не пройдёт этот кошмар.

Голос ответил не сразу.

— Поверь мне, ты ещё остановишься.

Он вышел, не закрыв дверь.

Внутри поста было светло и тепло. На столе стоял пластиковый стакан с кофе, у клавиатуры лежала вскрытая пачка сигарет. На крючке висела куртка, под столом стояли форменные ботинки, на соседнем стуле валялась фуражка. Он посмотрел на монитор.

Там отображалось окно камеры фиксации скорости.

Алексей шагнул ближе и замер.

На фото была его машина.

Тот же номер. Та же марка.

Внизу горели дата и время. Сегодня. Совсем недавно.

Монитор коротко пискнул и обновился.

Рядом открылось ещё одно фото.

Опять его машина.

Алексей не сразу понял, что отступил на шаг. Осознал это только тогда, когда ударился бедром о стул, а тот хрипло скрипнул по полу.

Снаружи, из машины, негромко сказал навигатор:

— Выходи, там ничего нового нет.

Он резко обернулся к окну.

Машина стояла под фонарём, и на пассажирском сиденье опять сидела она.

Теперь ближе. Яснее. Не отражение, не блик, не игра света.

В этот раз он не останавливался и не присматривался. Просто рванул к двери, дёрнул ручку и распахнул её.

Сиденье было пустым.

Куртка сдвинута. Сумка сбоку. Больше ничего.

Он заорал. От отчаяния. От бессилия. От мысли, что сходит с ума.

После поста дорога наконец перестала подкидывать ему новые фокусы, и от этого стало только хуже. Теперь впереди лежал просто мокрый, узкий, тёмный кусок асфальта без единого огня, и в этом монотонном движении всё, что он до этого от себя отталкивал, полезло обратно.

Телефон в держателе молчал. Алексей сам не заметил, как начал ждать, что голос сейчас что-нибудь скажет, и от этого стало ещё противнее. В какой-то момент он даже усмехнулся себе под нос.

— Ну давай. Раз ты такая умная, веди уже.

Ответа не было.

Дорога плавно пошла под уклон. Свет фар скользнул дальше обычного, и впереди в темноте проступило что-то. Сначала отдельные белые вспышки, потом синяя мигающая точка, потом конусы, лента и мокрый блеск на асфальте.

Алексей сразу убрал ногу с газа.

Голос заговорил очень тихо:

— Всё, ты приехал.

Он ничего не ответил.

Машина катилась всё медленнее, пока не остановилась совсем. Алексей вышел и прошёл немного вперёд. Огляделся. Фары подсвечивали автомобили спецслужб: вот машина ГАИ, вот ещё одна, вот скорая, дальше стоял небольшой кран. Людей не было. Вообще никого. Ни полицейских, ни врачей, ни зевак. Только мигалки продолжали бессмысленно резать ночь синим светом, освещая конусы, заградительные ленты и одну разбитую машину.

Его машину.

Он узнал её сразу и всё равно ещё несколько секунд смотрел, будто надеялся, что сейчас глаз зацепится за какую-нибудь мелочь и скажет: нет, не она, просто похожая. Но мелочи были все его. Скол на бампере, который он уже два месяца собирался закрасить. Наклейка в углу стекла. Трещина на рамке противотуманки. Даже дурацкая вмятина на задней двери, которую ему на парковке у магазина оставили ещё зимой, была на месте. Перед машины был вдавлен внутрь до самой кабины, правая сторона смята хуже всего, пассажирскую дверь распахнуло и вывернуло так, что металл рвано торчал наружу.

Он остановился у самой ленты.

Ночной воздух ударил в нос сырой землёй, бензином, мокрым железом.

В какой-то момент Алексей понял, что света ему не хватает: пространство освещали только фары и мигалки машин скорой помощи и ГАИ.

Он обернулся.

Дорога позади была пустой.

Ни его машины, из которой он только что вышел. Вообще ничего. Только мокрый чёрный асфальт, лента, конусы и разбитая машина в кювете.

Он медленно повернулся обратно.

Некоторое время Алексей просто стоял и смотрел вниз, потому что тело уже всё поняло, а голова ещё занималась своим обычным, бессмысленным делом: искала щель, в которую можно было бы втиснуть хоть какое-нибудь объяснение. Но объяснений не было. Внизу стояла одна-единственная машина.

Потом он увидел сумку.

Она лежала у распахнутой пассажирской двери, в грязи, боком, с тем же длинным ремешком, с тем же содранным углом, с тем же тёмным пятном на клапане. Алексей резко глянул себе за спину, на пустую дорогу, потом снова вниз. Сумка была там. И в ту же секунду память вернула ему всё: её вес, запах, скрип молнии, прохладный пластик таблетницы, треснутый экран чужого телефона.

Он сделал ещё полшага к ленте и ухватился за неё.

— Не надо, — сказала она рядом.

Он повернул голову.

Женщина стояла слева от него так близко, что теперь можно было рассмотреть те мелочи, на которые раньше не хватало ни света, ни времени, ни смелости. Светлая куртка была распахнута, ткань на правом боку потемнела и тяжело прилипла к телу. Волосы слиплись у виска. На лбу тянулось засохшее тёмное пятно. Лицо было бледным, осунувшимся и очень обычным. Усталое женское лицо с тяжёлым взглядом и сжатыми губами.

Она смотрела не на него. На машину.

— Не надо туда лезть, — сказала она тихо. — Там уже никому ничем не поможешь.

Алексей всё ещё держался за ленту.

— Ты кто?

Она медленно повернула голову. В этом движении не было ни жеманства, ни той дурацкой кинематографической плавности, которой обычно наделяют всех мёртвых женщин в дешёвых ужастиках. Обычный поворот головы очень уставшего человека, который не хочет повторять очевидное.

— Сейчас это неважно.

— Для меня очень даже важно.

— Нет, — сказала она спокойно. — Для тебя сейчас важно другое.

Он коротко, зло мотнул головой.

— Не надо мне вот этой херни. Говори нормально. Что это за место? Почему моя машина там? Где моя машина? Почему ты всё это время...

Он запнулся, потому что сам не смог подобрать нормальную концовку. «Почему ты всё это время говорила из навигатора» звучало бы уже слишком по-идиотски. «Почему ты всё это время была рядом» было не лучше. Она, кажется, это поняла, потому что не стала ждать.

— Ты приехал на ней, — сказала она и кивнула вниз. — Другой у тебя не было.

Он сглотнул.

— Я тебя подвозил?

— Да.

— Откуда?

— От остановки. Ты сначала проехал мимо. Потом сдал назад.

Этого хватило.

Память нахлынула резкими вспышками, и каждая следующая была хуже предыдущей.

Остановка у дороги. Она стоит под козырьком, курит, сумка на плече, волосы собраны назад, лицо усталое. Он проезжает мимо, успевает подумать: только не это, только не попутчики среди ночи, только не сейчас. Потом всё-таки жмёт тормоз, сдаёт немного назад, опускает стекло.

— Вам куда?

Она подходит не сразу. Смотрит внутрь, прикидывает, стоит ли вообще садиться, и это почему-то его слегка задевает.

— До поворота на Лесное. Если по пути.

— По пути, — врёт он, потому что сам уже не очень понимает, куда его ведёт этот объезд.

Она садится справа. От неё пахнет табаком и сладкими духами. Сумку кладёт на колени. Пристёгивается. Смотрит на навигатор.

— Он у вас вообще дорогу знает?

— Я уже и сам не уверен, — с усмешкой отвечает он.

Машину немного тянет вправо. Не сильно. Но достаточно, чтобы рука на руле стала жёстче, а в голове мелькнула простая мысль: надо бы проверить колесо.

И следом всплывает шиномонтаж.

Небольшая площадка у дороги. Косая лампа над воротами. Пара колёс у стены. Открытая дверь. Мужик в тёмной спецовке курит у столба. Алексей это видит, сбрасывает скорость, почти включает поворотник. Он и правда почти туда сворачивает. И именно в этот момент телефон вибрирует в держателе, вспыхивает именем жены, а навигатор перестраивает маршрут. Всё сразу. Всё в одну секунду.

Голос навигатора, ещё обычный, безликий, женский, говорит:

— Через двести метров держитесь правее.

Жена звонит.

Он раздражается. На всё сразу. На позднее время, на эту дорогу, на колесо, на попутчицу, на сам факт, что ему опять нужно что-то решать.

В этой запаре он проезжает мимо, даже не успев толком понять, что делает. Просто на автомате.

Берёт трубку.

Жена что-то говорит ему. Про дорогу. Про то, что не обязательно рваться домой именно этой ночью. Он отвечает коротко, на автомате.

Машину ведёт вправо сильнее.

Он это чувствует. Но в этот момент навигатор снова говорит про следующий съезд, жена продолжает что-то говорить в трубке, а он злится на всё подряд: на колесо, на дорогу, на звонок, на то, что все вокруг будто бы разом чего-то от него хотят.

Он смотрит на экран телефона.

Потом опять вперёд.

И в эту секунду правое колесо срезает край.

Дальше всё идёт быстро.

Он чувствует, как правое переднее колесо окончательно проваливается в рыхлый, обломанный край обочины. Машину ведёт ещё сильнее. Он дёргает руль влево, резко, всем телом. Жена что-то говорит в трубке. Женщина справа коротко выдыхает:

— Тихо, тихо, не так резко...

Но он уже дёрнул.

Машину бросает обратно на асфальт, потом разворачивает. Свет фар полосует отбойник. Телефон срывается из держателя и летит вниз. Женщина справа успевает выставить руку в панель и резко повернуть голову к боковому стеклу.

Удар приходится именно в правую сторону. Тяжёлый, глухой, сминающий. Стекло сыплется в лицо, ремень впивается в грудь так, что выбивает весь воздух, и в ту же секунду справа раздаётся короткий, оборванный звук, от которого всё внутри сжимается сильнее, чем от самого удара.

Потом тишина.

Алексей открыл глаза.

Женщина стояла рядом всё так же спокойно. Ветер шевелил край её куртки, синий свет мигалки резал ей скулу, а взгляд оставался тяжёлым, усталым и неожиданно трезвым.

— Ты мог остановиться тогда, — сказала она. — На шиномонтаже. Мог не брать трубку. Мог просто сбросить скорость. У тебя было столько возможностей сделать всё, чтобы мы выжили. Но тебе надо было доехать.

Он не спорил. Спорить было глупо.

— А ты? — спросил он наконец. — Почему ты здесь, а не... Почему ты всё ещё...

Он сам запутался в словах. Она поняла и это.

— Я не знаю, — сказала она грустно. — Не знаю...

Он посмотрел вниз, на разбитую машину, потом на пустую дорогу, потом снова на неё и медленно провёл ладонью по лицу.

— И что теперь? — спросил он.

Она посмотрела ему за спину.

Алексей обернулся.

На мокром асфальте, там, где секунду назад дорога была пуста, стояла его машина. Целая. С включённым ближним светом. Двигатель работал тихо, ровно, как работал весь этот путь. В лобовом стекле отражался телефон с уже построенным маршрутом.

Алексей очень медленно перевёл взгляд с машины на женщину.

— Нет.

Она ничего не сказала.

— Нет, — повторил он уже жёстче. — Я туда не сяду.

— Сядешь.

— Да пошло оно всё.

— Увы, — сказала она без злости. — Но ты всё ещё едешь и будешь ехать ещё очень долго.

Он смотрел на машину, на кювет, на сумку в грязи, на бело-красную ленту, на свой собственный разбитый перед, и ему впервые по-настоящему захотелось не домой, не назад, не к жене, не на ту парковку в Твери, где он ещё мог остаться ночевать. Ему захотелось просто встать и больше ничего не делать. Вообще. Остаться здесь, у этой минуты, у этой ленты, у этой синей мигалки, никуда не идти и надеяться, что всё закончится само и он сможет просто исчезнуть из этого кошмара.

Он посмотрел на женщину. Потом закрыл глаза на секунду, только на секунду. А когда открыл, её рядом уже не было.

Только кювет. Разбитая машина. Лента. Бесполезная мигалка. И целая машина на дороге.

Телефон внутри неё мигнул.

Маршрут перестроился сам.

Синяя линия снова пошла в темноту.

Алексей стоял ещё несколько секунд, потом очень медленно пошёл к машине, уже зная, что как только сядет за руль, дорога снова сделает вид, будто до дома ещё можно доехать.

КОНЕЦ.

P.S.

Уважаемые пикабутяне и пикабутянки, спасибо вам за отзывы, комментарии и критику.

Алексей выругался, включил поворотник, хотя вокруг на десятки километров не было ни одной машины, вырулил обратно на дорогу и поехал дальше. Первое время он вообще старался не думать, потому что стоило только начать раскладывать случившееся по полочкам, как каждая полочка тут же проваливалась. Полный бак. Пустая заправка. Голос в навигаторе. Женщина на обочине. Звонок, которого не было в журнале вызовов. Любую из этих вещей по отдельности ещё можно было попытаться объяснить чем-нибудь; вместе они уже выглядели плохо, слишком плохо для усталости и слишком связно для случайности.

Дорога тянулась дальше в ту же глухую, бесцветную темноту, только теперь Алексей смотрел на неё внимательнее и замечал то, чего раньше, возможно, вообще бы не увидел. Разметка под колёсами шла рваная: местами свежая и яркая, местами почти стёртая до серого следа, будто один участок латали недавно, а другой доживал последние мгновения. Справа сначала тянулось чёрное поле, потом пошли низкие редкие кусты, потом снова открылась влажная земля с тёмными полосами, на которых фары задерживались дольше, чем должны были. Слева время от времени вставали кривые столбы, причём некоторые стояли у самой канавы, а некоторые торчали в чистом поле, без проводов, без построек и вообще без смысла, и от этого вся дорога выглядела не заброшенной, а кое-как собранной, недоделанной, будто её бросили на полуслове.

Телефон молчал.

Это молчание раздражало уже сильнее, чем её редкие слова. Когда голос звучал, его можно было ненавидеть, посылать, спорить с ним, хотя бы держаться за сам факт чужого присутствия. Когда он замолкал, в машине оставались только двигатель, шины, печка, пачка сигарет на соседнем сиденье и его собственные мысли.

Он всё-таки посмотрел на приборку.

Бак был полный. Алексей снова перевёл взгляд на стрелку, потом на дорогу, потом обратно на стрелку и только после этого зло, с бессмысленным упорством, полез в бортовой компьютер, пролистал запас хода, расход, ещё какую-то мелочь, на которую обычно никогда не смотрел.

И ровно в этот момент голос негромко сказал:

— Не отвлекайся.

Никакой иронии, никакой игры. Это было сказано так, как один человек говорит другому за рулём, когда уже видит, что тот начинает тупить от усталости и злости.

Алексей вернул взгляд на дорогу и сказал вслух, не повышая голоса, но очень чётко:

— Тогда объясни мне по-человечески, что за хуйня происходит. Нормально объясни. Без ваших загадок, без этих «не смотри», «езжай», «потом». Что это такое?

Ответа не было.

Он подождал ещё немного, потом усмехнулся, но усмешка вышла кривой и злой.

— Ну да. Конечно.

Через пару минут справа показался дорожный щит. Алексей машинально приготовился читать название посёлка, номер дороги или хотя бы стрелку, но, когда машина подошла ближе, выяснилось, что щит пустой. Просто белый прямоугольник на двух металлических стойках, испачканный грязными потёками, с остатками старой краски по краям, но без букв, без цифр, без следов от сорванных табличек. Он проехал мимо, глянул в боковое стекло и ещё секунду видел эту белую пустую плоскость на фоне чёрного поля, а потом она растворилась сзади.

Ещё через несколько минут впереди снова возникла остановка.

На этот раз он увидел её заранее и сразу понял, что это та же самая. Та же бетонная коробка с плоской крышей, та же облезлая лавка, тот же накренившийся фонарь, который бил сверху жёстким белым светом. Женщина стояла прямо под этим светом, почти по центру, и теперь её можно было рассмотреть спокойно, без оправданий и скидок. Светлая куртка расстёгнута, под ней тёмная кофта, мокрые волосы прилипли к вискам и шее, правая сторона лба перепачкана чем-то тёмным, уже засохшим. Она снова не махала рукой, не делала шага к дороге, не звала на помощь. Просто стояла и смотрела в его сторону с такой неподвижной уверенностью, что Алексей сам не заметил, как убрал ногу с газа.

— Не останавливайся, — сказал голос.

Теперь в нём было нечто новое. Не жёсткость даже, а сжатое, почти физическое напряжение, которого раньше не было.

Алексей не ответил. Машина шла всё медленнее, и он уже успел представить, как сейчас встанет у остановки, выскочит наружу, подбежит, спросит, что случилось, где машина, кто ещё был, есть ли связь, но одновременно с этим понимал и другую вещь: она не ведёт себя как нормальный человек. Ни один разбитый, перепуганный, живой человек не будет стоять так тихо и так ровно в двух шагах от дороги, когда мимо наконец идёт машина.

Он поравнялся с остановкой и увидел ещё одну деталь, от которой пальцы на руле сами сжались сильнее: глаза у неё были открыты слишком широко, и в них не было ни просьбы, ни паники, ни даже растерянности. Было только ожидание.

— Блядь.

Он не затормозил. Вместо этого вдавил газ и проскочил остановку резче, чем собирался. В зеркало поймал фонарь, бетонный проём и её светлое пятно, которое так и не сдвинулось с места.

— Там человек, — процедил он, уже не столько споря с голосом, сколько удерживая себя от разворота. — Если ты ещё раз полезешь мне под руку, я...

— Езжай.

Он ударил ладонью по рулю и уставился вперёд.

После остановки дорога окончательно пошла вразнос. Сначала справа мелькнул шиномонтаж с выцветшими покрышками, сваленными у стены, и Алексей отметил его только потому, что на двери болталась красная тряпка. Минут через пять точно такой же стоял слева, и тряпка на двери висела точно так же, только вылинявшая до грязно-розового. Потом по правой стороне пошёл длинный ржавый забор с перекошенными воротами и синим контейнером за ним. Ещё через какое-то время этот же забор снова тянулся вдоль дороги, но контейнера уже не было, а ворота были закрыты на цепь. Один и тот же знак ограничения скорости встретился дважды, и во второй раз Алексей уже ждал его.

Он взял телефон и набрал 112.

Соединение шло долго, с неприятными щелчками, шорохом и шипением, какое бывает, когда связь ловит урывками. Потом в трубке раздался усталый женский голос оператора, деловой, сухой, без лишней человечности, и от этого голос вдруг показался почти родным.

— Служба спасения, слушаю вас.

— Да, здравствуйте. Я на объезде после ремонта, где-то после трассы, и тут какая-то ненормальная хрень с дорогой. Я не понимаю, где нахожусь.

— Говорите громче, вас очень плохо слышно.

Алексей поднял голос:

— Я говорю: здесь ремонт дороги, мне пришлось съехать с трассы на объезд, и я не могу понять, где я. Тут пустая дорога, никаких указателей, женщина на обочине, возможно после аварии...

— Назовите населённый пункт.

— Да не вижу я никакого населённого пункта, я уже сказал. Тут поле, дорога и всё.

— Мужчина, вас почти не слышно. Говорите ближе к телефону.

Он поднёс трубку к самому рту.

— Я еду из Твери в сторону Москвы. Объезд после ремонта. Навигатор ведёт непонятно куда. На дороге стоит женщина. Мне нужно, чтобы вы определили мой участок или хотя бы приняли вызов.

В трубке пошёл треск.

— Повторите... вас... не слышно...

Алексей стиснул челюсть.

— Тут женщина на дороге! Возможно, после ДТП! Я не могу понять, где я, потому что...

Треск усилился, захлебнулся шипением, потом голос оператора прорезался ещё раз, уже обрывками:

— Мужчина... громче... связь...

И линия умерла.

На экране сразу всплыла карта.

Алексей несколько секунд просто смотрел на неё, потом швырнул телефон на пассажирское сиденье так, что тот отскочил от куртки и ударился о дверь. Он тут же схватил его обратно, потому что другого ориентира у него, нравится это ему или нет, всё равно не было.

— Во время движения лучше разговаривать по громкой связи, — сказала она.

Он замер.

На этот раз в её голосе не было ни холода, ни нажима, ни попытки звучать страшно. Фраза вышла простой, почти будничной.

— Это опасно.

Алексей посмотрел на экран, потом вперёд, потом снова на экран.

Он только сжал телефон так сильно, что чехол тихо скрипнул в пальцах, потом вернул его в держатель и обеими руками взялся за руль, потому что в этой фразе было что-то слишком личное, слишком точное, слишком уверенное для случайного глюка, для чужого розыгрыша, для любой версии, которая ещё полчаса назад казалась возможной.

Прошло ещё несколько минут, может, десять, может, пятнадцать. Время здесь начало вести себя так же погано, как дорога: то тянулось, то схлопывалось, то исчезало вовсе. Алексей полез за сигаретами, достал пачку, сунул одну в рот и почему-то сразу не нашёл зажигалку, хотя она лежала там же, где обычно. Пришлось шарить рукой по сиденью, потом по карману двери, потом снова по сиденью, и только на второй попытке пальцы зацепили холодный металл. Он прикурил, приоткрыл окно, выдохнул дым наружу и машинально посмотрел вправо.

Под рукавом куртки, которую он бросил туда ещё в Твери, виднелся тонкий чёрный ремешок.

Тонкий, гладкий, женский.

Алексей сперва даже не понял, на что смотрит. Просто уставился в это узкое тёмное пятно, которого там не должно было быть. Потом протянул руку, двумя пальцами подцепил рукав куртки и дёрнул на себя.

Под ней лежала женская сумка.

Небольшая, тёмная, с длинным ремешком и поцарапанной металлической молнией. Кожа на нижнем углу была содрана, на клапане темнело широкое размазанное пятно, а к самому ремню прилип длинный волос. Сумка была настоящая. Тяжёлая. Лежала у него справа уже хер знает сколько времени.

Алексей смотрел на неё, не двигаясь.

— Этого не было.

— Было, — сказала она.

Он схватил сумку двумя пальцами за ремешок, приподнял и тут же выронил обратно, потому что та оказалась тяжёлой. Не пустой. Внутри что-то было.

Он на секунду перевёл взгляд обратно на дорогу и только тогда заметил, что машина уже медленно уходит вправо.

Алексей резко выровнял руль, ругнулся и, не отпуская дорогу взглядом, подтянул сумку ближе к себе. Пальцы скользнули по мокрому ремешку. Молния была закрыта не до конца. Он дёрнул её.

Внутри мелькнули связка ключей, смятые салфетки, таблетница, кошелёк и телефон с треснутым экраном. Он взял его в руку и рассмотрел. Старый, в прозрачном, пожелтевшем от времени чехле, с паутиной трещин по углу. Алексей нащупал кнопку сбоку и нажал.

Чёрный экран.

— Ну да. Конечно.

Он уже хотел бросить его обратно, когда экран дёрнулся и загорелся сам.

Сначала всплыл значок почти севшей батареи, потом заставка. На фото была та самая женщина. Волосы убраны назад, светлая куртка та же, в руке бумажный стаканчик кофе, за спиной автобусная остановка. Она смотрела в камеру чуть сощурившись.

Алексей уставился на экран так, что глаза начали болеть.

Телефон в держателе коротко мигнул. Маршрут шёл дальше.

Он молча положил чужой телефон на колени, потом снова посмотрел на дорогу, потом на фото, потом на сумку. Всё это было уже не на обочине, не в навигаторе, не где-то снаружи, а у него в машине, на пассажирском сиденье, там, где несколько минут назад, по идее, лежали только куртка, пачка сигарет и бутылка воды.

— Кто ты? — спросил он, не отрывая глаз от заставки.

— Неважно, — сказала она. — Смотри на дорогу.

Алексей решил позвонить жене. Связь показывала полный значок, значит, он сможет дозвониться.

Он перевёл взгляд вперёд и только после этого снова набрал жену.

Гудок пошёл быстро. Первый. Второй. Третий. На четвёртом она взяла.

— Да?

Сонный, злой, недовольный голос. Но родной и успокаивающий.

— Лен, это я.

Пауза.

— Кто?

— В смысле кто? Я. Лёша.

Тишина длилась секунды две. Сон из её голоса ушёл сразу.

— Вы кто такой?

Алексей выпрямился.

— Лена, хорош. Я в дороге. Тут какая-то дичь с навигатором, чертовщина страшная, я...

— Пожалуйста, не надо.

— Что не надо?

— Это не смешно.

— Да какая, нахер, шутка?

— Нет. Это плохая шутка.

— Лена, ты чего несёшь вообще?

— Не надо больше. Никогда больше сюда не звоните.

И она сбросила.

Он ещё несколько секунд держал телефон у уха, слушая мёртвую линию. Потом медленно опустил руку.

На коленях лежал чужой телефон. Справа лежала чужая сумка. Впереди тянулась пустая дорога, по которой его вёл голос, принадлежавший неизвестно кому.

Продолжение следует...