Глава 5. «АИСТ»⁠⁠

Запись в блокноте, найденном в здании НИИ «Луч»

Я прибыл в Озерск-16 девятнадцатого июня. Смешной город — весь в тополях, пропахший угольной пылью и секретностью. На КПП у меня проверили пропуск — долго, придирчиво, сличая фотографию с моим лицом. Я смотрел на сержанта с тяжёлой челюстью и думал о том, что его убьют первым, если что-то пойдёт не так. Не я убью — система. Она всегда пожирает своих церберов.

Моя легенда — инженер-холодильщик из Челябинска, направленный на завод для наладки промышленных морозильных камер в пятом цеху. Документы — безупречные. Изготовлены в Лэнгли, но проверку проходят. Позывной «Аист». Задача простая до тошноты: проникнуть в архив спецчасти НИИ «Луч», изъять папку с грифом «Тишина-1946/7», передать связной. Связная — женщина, Громова Ирина Пална, архивариус. Пароль — «На улице опять пух». Отзыв — «Это снег». Чёртовы поэты.

Двадцатого июня я вышел на контакт. Громова — сухая, как гербарий, дама лет пятидесяти, с вечно поджатыми губами — передала копию ключа от хранилища и предупредила: архив работает только в дневную смену, ночью включается сигнализация. Никакой спешки. Мы условились на двадцать третье.

Двадцать первого всё пошло прахом.

Я проснулся в гостинице «Заря» оттого, что в окно лез пух. Окно было закрыто, но он просачивался сквозь микроскопические щели в рассохшейся раме, оседал на подоконнике жирным белым слоем. На улице кричали. Я выглянул: на углу проспекта Ленина и улицы Строителей лежало тело в синем халате, над ним стояли двое в военной форме и растерянно курили. Ещё через час по коридору гостиницы пробежала администраторша, стуча в двери: «Не выходите! Говорят, карантин!»

Я сел на кровать, закурил «Мальборо» из неприкосновенного запаса (американские сигареты — слабость, которую я позволял себе в полевых условиях), и включил портативный «Панасоник» — сканировать эфир. Местное радио передавало «Вокализ» Рахманинова. Между тактами — тишина, в которой, если прибавить громкость, можно было различить шёпот. Не помехи. Именно шёпот. Я выключил приёмник и проверил пистолет. «Вальтер ПП», с глушителем, спрятанный в фальшивом дне чемодана. С ним было спокойнее.

Двадцать второго город закрыли полностью. Я понял, что связная, скорее всего, мертва или недоступна, а мой канал отхода перекрыт. Оставалось одно: добыть документы и попытаться выбраться самому. Информация — это валюта. Тот, у кого в руках папка «Тишина», сможет купить себе место в вертолёте.

Ночью я покинул гостиницу через окно туалета на первом этаже. Улица встретила меня запахом — сладким, лилейным, тошнотворным. Пух лежал на асфальте по щиколотку, и в нём были протоптаны дорожки — будто кто-то ходил кругами. Я натянул противогаз, предусмотрительно купленный на чёрном рынке ещё в Челябинске, и двинулся вдоль стен к институту.

Город казался вымершим, но это было обманчивое впечатление. В окнах горел свет. В некоторых квартирах двигались фигуры — слишком медленно, рывками. Из подворотни мне навстречу вышла женщина с детской коляской. Коляска была пуста, если не считать комка пуха, в котором что-то слабо шевелилось. Женщина улыбнулась мне — рот её был набит белым, как ватой, а глаза затянуты молочной плёнкой. «Дыши, — сказала она голосом, в котором слоились десятки других голосов. — Это просто снег». Я выстрелил ей в голову, не раздумывая. Она упала, но из раны не потекла кровь — только взметнулось облачко спор. Я перешагнул тело и пошёл дальше. Эмоции — непозволительная роскошь для агента.

У проходной НИИ меня ждал сюрприз. Ворота были распахнуты, будка охраны разгромлена. Тело сержанта с тяжёлой челюстью лежало на асфальте, и сквозь его грудь проросли тонкие тополиные ростки. Сигнализация молчала. Я вошёл внутрь.

Коридоры института были пусты, если не считать шелухи от пуха на полу и странных пятен на стенах, напоминавших плесень. Свет ещё горел — аварийный, тусклый. Я нашёл лестницу в подвал, где располагался архив. На ступенях сидел человек. Вернее, то, что от него осталось. Он был полностью оплетён белыми нитями, как кокон, и только лицо оставалось свободным. Глаза его были закрыты, но когда я приблизился, они открылись — белые, светящиеся. «Ирина Пална?» — спросил я, уже зная ответ. Кокон слабо дёрнулся, и изо рта Громовой выползла тонкая белая усика, потянувшаяся ко мне. Я отступил. «Ключ... у меня в кармане...» — прошелестела она. Я сунул руку в её халат, стараясь не касаться нитей, и нащупал ключ. Он был тёплым и влажным. «Спасибо, — сказала Громова, и на её губах расцвела жуткая, блаженная улыбка. — Теперь иди. Оно ждёт».

Я не стал спрашивать, кто «оно». Замок поддался с третьего поворота. Архив представлял собой длинную комнату, заставленную металлическими стеллажами. Я нашёл секцию с грифом «Особой важности» за несколько минут — сработала профессиональная память на индексы. Папка «Тишина-1946/7» стояла на месте: тяжёлая, в картонном переплёте, с сургучной печатью. Я сунул её в заплечный рюкзак и уже повернул к выходу, когда заметил, что стены архива изменились. По ним расползалась белая плесень, из которой формировались крошечные, с детский ноготь, грибы на тонких ножках. Они росли прямо на глазах, и я услышал звук — низкий, вибрирующий гул, доносившийся откуда-то из-под пола. Гул был ритмичным, как сердцебиение.

Я побежал. Бежал по коридорам, путаясь в указателях, выскочил на задний двор института, где стояли мусорные баки и ржавый грузовик. И тут я увидел это.

Через площадь, со стороны завода, полз пухосос. Я слышал о нём — по обрывкам радиоперехватов, ещё до того как связь окончательно рухнула. Но одно дело слышать, и совсем другое — видеть. Машина раздулась, распухла, она напоминала гигантский желудок на гусеницах. Её раструб был покрыт белёсой коростой, из которой сочилась слизь, и он мерно втягивал в себя воздух, засасывая всё, что попадалось на пути: обрывки газет, пух, мелких животных. Вокруг неё, как свита, двигались заражённые — десятка три. Они не шли — они как будто перетекали, поддерживая друг друга, и из их ртов непрерывно сыпались споры. Пухосос издал звук, похожий на отрыжку, и выплюнул на асфальт аккуратный брикет, который слабо шевелился. Я заметил, что некоторые брикеты уже начали расползаться, выпуская корешки.

Я прижался к стене, молясь, чтобы меня не заметили. План «А» провалился окончательно: пробиться к КПП через этот ад было невозможно. Я нырнул в ближайший подъезд жилого дома, забился в подвал, где пахло кошками и плесенью, и несколько часов просидел в темноте, прислушиваясь к звукам наверху. Город гудел, как растревоженный улей. Где-то далеко стреляли — короткими, злыми очередями, — и я узнал характерный треск «АКС-74У». Значит, спецподразделение. Значит, ещё не всё потеряно.

Рация моя молчала. В эфире царил тот же шёпот, что и в радиоприёмнике, и я уже не был уверен, что это помехи. Мне казалось, что шёпот разбирает слова. «Аист... Аист... Лети к нам...»

Я достал папку. Включил фонарик, выкрутил лампочку до тусклого красного света, начал читать. И чем дальше я читал, тем сильнее немели пальцы.

Проект «Тишина» был не просто биологическим оружием. Это была попытка создать симбиотический организм, способный выживать в условиях глобальной ядерной войны. Грибок не просто убивал или сводил с ума — он преобразовывал нервную систему носителя, встраивая её в общую сеть. Коллективный разум, распределённый по мицелию. Авторы называли это «Коммунизмом плоти». В отчёте упоминался «объект Собор» — конечная стадия развития колонии, единый сверхорганизм, способный к целенаправленной деятельности. И ещё там было примечание, сделанное от руки, синими чернилами: «Культура нестабильна. Способна к бесконтрольной мутации при контакте с продуктами нефтехимии. Рекомендовано: уничтожение всех образцов. 15.03.1947. Зав. лаб. Антонов».

Продукты нефтехимии. Промышленный город. Заводские выбросы, мазут, солярка. Господи, они посадили эти тополя прямо на заражённой почве. И поливали их бензином и машинным маслом. А теперь эта тварь пьёт дизель из пухососа и растёт.

Я аккуратно закрыл папку и спрятал обратно. Теперь она не была моим билетом к спасению. Теперь она была приговором. Если «Собор» действительно существует и он распространяется, то через месяц-два не останется ни одного незаражённого города от Кыштыма до Владивостока. А если споры попадут в атмосферу...

В подвал кто-то спускался. Шаги были мягкие, шлёпающие — не человек. Я выключил фонарик и вжался в угол, сжимая пистолет. Из темноты пахнуло сладким лилейным запахом. «Аист... — прошелестел голос. — Ты пришёл. Мы ждали. Дядя Собор говорил, что ты придёшь. Мы покажем тебе дорогу». Я выстрелил на звук. Вспышка высветила фигуру — ещё недавно бывшую мальчишкой, — сплошь покрытую белыми нитями, с лицом, на котором распускался веер крошечных грибов. Пуля попала в плечо, но он даже не пошатнулся. «Не надо бояться, — сказал он голосом, в котором вдруг прорезалась материнская интонация. — Это как спать. Как спать и видеть самый хороший сон».

Я рванул вверх по лестнице, выбил дверь на крышу. Рассвет уже занимался над городом — красный, воспалённый. На площади перед заводом я увидел то, отчего замерло сердце. Из цеха No 9, проломив бетонную стену, вылезало нечто. Огромное — с пятиэтажный дом. Оно было собрано из сотен человеческих тел, сплавленных воедино, и всё это шевелилось, дышало, перекатывалось волнами. На его поверхности открывались и закрывались лица — десятки, сотни лиц с белыми глазами. Они пели. Я узнал мелодию — «Вокализ». Тварь двигалась в сторону бункера администрации, и перед ней, как муравьи, разбегались крошечные фигурки военных.

Собор. Значит, он вышел на поверхность.

Я стоял на крыше и смотрел. Папка в рюкзаке оттягивала плечо. Я должен был её вынести — таков приказ, такова выучка. Но куда? Кому? Внешний периметр наверняка уже оцеплен войсками, и любого, кто попытается выйти, положат в карантин или сразу в ров. А даже если я пробьюсь — что я предъявлю? Документы о том, что мир обречён? Мой куратор в Москве уже, скорее всего, мёртв или эвакуирован.

Я рассмеялся. Смех получился сухим, надсадным, похожим на кашель. И тут же закашлялся по-настоящему — из горла вырвался комок белой пены. Я посмотрел на свою руку, держащую пистолет. Между пальцами протянулась тонкая, едва заметная ниточка мицелия.

Когда я успел? В подвале? В архиве, когда касался ключа? Или просто вдохнул, когда снимал противогаз, чтобы закурить? Теперь уже не важно.

Я сел на край крыши, свесил ноги. Внизу копошился белый пух. Собор приближался, и его гул проникал в кости, в зубы, в саму душу. Я чувствовал, как внутри меня что-то откликается, тянется навстречу этому гулу. Это было почти приятно.

Я открыл рюкзак, достал папку «Тишина-1946/7». Долго смотрел на неё. Потом разорвал картонный переплёт и швырнул листы в воздух. Они закружились, замелькали белыми всполохами среди пуха, и на мгновение стало невозможно отличить, где бумага, а где споры. Ветер подхватил их и понёс в сторону завода. Один лист приклеился к моему сапогу, и я увидел, как по нему быстро расползается плесень, превращая напечатанный текст в белое месиво.

В голове зазвучал голос. Не враждебный — ласковый, материнский.

Ты — часть. Ты больше не один. Ты — Аист, принесший весть. Но весть уже не нужна. Отдохни.

Я поднял пистолет. Ещё можно уйти по-своему. Патрон в стволе. Я приставил его к виску. Рука не дрожала — профессиональная привычка. Но на спусковой крючок нажал не сразу.

Потому что где-то на краю сознания, в той искорке, которая ещё оставалась мной, я услышал другой звук. Далеко-далеко, с юга. Гул авиационных двигателей. Тяжёлых бомбардировщиков.

Значит, «термическая зачистка», о которой говорили ликвидаторы. Всё-таки решились.

Я опустил пистолет. Зачем лишать себя последнего зрелища? Я хочу видеть, как они прилетят. Хочу увидеть, как огонь упадёт на этот проклятый город, на Собор, на пухосос, на тополя, на всё. Может быть, в этом огне сгорят и споры, и мицелий, и я. Может быть, это единственный выход.

А может, и нет. Может быть, пламя только разнесёт споры выше, в стратосферу. Может быть, через месяц белый пух выпадет в Лондоне, в Нью-Йорке, в Москве. И везде зазвучит «Вокализ», и везде люди будут улыбаться, захлёбываясь белым, и говорить друг другу: «Это просто снег».

Я сижу на крыше. Я жду. В груди растёт тепло. В пальцах прорастают белые корешки. Мой блокнот почти кончился, я дописываю последние строки — уже не для куратора, а просто чтобы оставить след. Хотя кому теперь нужны следы?

Гул самолётов всё ближе.

Я улыбаюсь. Изо рта вылетает облачко пуха.

Это просто снег.

И впервые за много лет мне не хочется врать.