Серия «Рассказы»

Он не понимал и малой части этого бреда, что чувствовал его природу. Злую. Чужую. Ихнюю. Оскал капитализма больше не был метафорой. Чем-то далеким, почти нереальным, страшилкой на листовках и плакатах.

Капитализм пробрел форму. Плоть. И яд его пропаганды уже шел по венам самого родного, самого близкого человека – собственного сына, вытесняя все светлое, доброе, что могло быть в человеке. Веру в светлое будущее. Жажду ударного труда. Пролетарскую солидарность.

До избы политрука было версты полторы. По такой погоде – вся вечность. Иван проваливался в сугробы по пояс, выбирался, делал три шага, снова проваливался. Валенки промокли, стали тяжелыми, словно налившись свинцом. Ноги не слушались. Но руки держали сына мертвой хваткой.

- Почему у нас нет кэшбэка, - простонал Коля из-под овчины.

- Молчи, сынок, - выдохнул отец, выплевывая снег. – Молчи!

В первый раз он упал, когда до избы политрука осталось с полверсты. Оступился, поскользнулся на наледи, покрытой свежим снегом. Рухнул на колено, но сына не выпустил.

Поднялся.

Снова пошел.

В следующий раз ноги просто отказали. Голень свело, судорога свалила лицом в сугроб. Иван лежал в снегу, прижимая Колю к груди, и понимал, что самое страшное сейчас – не холод. Не боль. Не усталость.

Самое страшное – опоздать. Позволить яду капиталистической пропаганды забрать сына всего, без остатка. Позволить чуждому затушить в юном сердце искру пламени, только-только начавшему превращаться в пионерский костер. Растоптать, уничтожить маленького строителя коммунизма, завлечь его на ту, темную сторону. Туда, где счастье не в следовании заветам Ильича, а в извлечении прибыли.

Коля все так же бредил. Дыхание – тяжелое, горячее – обжигало воротник, слова «рыночная капитализация» звучали глухо, путались в овчине, но от этого не становились менее страшными.

- Нет, - прошептал Иван. – Нет. Не здесь. Не сейчас. Только не так!

Он встал на четвереньки, поднялся на одно колено. И побрел, почти пополз, не поднимаясь во весь рост.

Силы покидали тело вместе с теплом. Когда в белой пелене проступили знакомые очертания – приземистый сруб, крыша под черным рубероидом, труба, выплевывающая клубы дыма в низкое небо, отец понял: он не дойдет. Ноги не держали.

Мужчина рухнул в сугроб, прижимая сына к груди, и закричал, срывая голос:

- Политрук! Товарищ политрук!

Дверь отворилась с тяжелым скрипом. В проеме, загораживая свет, появился человек. В шинели, каракулевой папахе, с кобурой на портупее. Он стоял на пороге, словно высеченный из камня, отлитый из самого лучшего в мире советского чугуна. Стоял, сжимая в шершавой ладони «Маузер», готовый встретиться лицом к лицу с самым страшным и коварным врагом – идеологическим.

Иван хотел встать – не смог. Только протянул ребенка вперед.

Коля даже в полубреду встрепенулся, маленькая ручонка схватила политрука за рукав шинели.

- Ты будешь… моим инвестором? – прохрипел он.

Политрук замер. Он уловил запах жвачки. Не наш, советский аромат натуральных наполнителей – апельсиновый или земляничный. Нет. Химический, лабораторный запах. Чужой. Ихний.

Он понял все без слов. И не стал тратить время на расспросы.

- В дом! – голос прозвучал коротко, как команда, как выстрел. – К Ленину! Живо!

Политрук подхватил Ивана за локоть, помог подняться, и потащил за собой.

В избе было сухо и жарко. Пахло махоркой, бумажной пылью и оружейной смазкой. Политрук подхватил Колю и уложил на широкую тахту, покрытую грубым, но чистым ватным одеялом. Напротив, на дубовой полке, застыл на вечном митинге гипсовый Ленин. Бюст был покрыт тонким слоем пыли, но его пронзительные глаза, казалось, видели насквозь каждого присутствующего, знали самые тайные, самые сокровенные мысли и желания.

Коля дернулся. Открыл мутные, подернутые лихорадкой глаза. Увидел бюст и потянулся к нему. Дрожащие пальцы искали гипсовое плечо, губы шевелились:

- Мистер Джобс… спасите меня!

Воспаленный, отравленный капитализмом мозг, видел ту же лысую голову, те же умные, пронзительные глаза, но аккуратную бородку сознание поменяло парой круглых стекол в металлической оправе.

Политрук не вздрогнул. Он даже не посмотрел на ребенка. Скинул шинель, небрежно бросил ее на скамью. Достал из ящика стола толстую, потрепанную книгу в дерматиновом переплете. Развернул на нужной странице. Прокашлялся. И начал читать. Ровным, ритмичным голосом, без пафоса, без лишней театральности:

- Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма…

Каждое слово ложилось в воздух тяжелым камнем, как фундамент под идеологические основы.

Коля вскрикнул. Дернулся, как от ожога и вцепился пальцами в одеяло, царапая грубую ткань:

- Нафталиновый дед! Ты сдохнешь раньше, чем выплатишь ипотеку!

- Держи его, - велел политрук Ивану. – Держи крепче.

Мальчик вопил, верещал. Выгибался и бился затылком о тахту, пытаясь вырваться из отцовских рук. Иван чувствовал, как вибрирует все тело сына, как скачет пульс под его тонкой кожей. Но не отпускал.

Политрук читал. Страницу за страницей. Медленно, размеренно. Ритмично, как насос, выкачивающий заразу и подающий кислород в легкие:

- …эксплуатация человека человеком…

- Фьючерсы!

- …ликвидация частной собственности…

- Высокая волатильность рынка!

- …диктатура пролетариата…

- Маржа сужается…

Политрук перевернул страницу и продолжил читать. Четче. Громче.

Иван видел, как зрачки сына сузились. Затем расширились. Дыхание стало глубже, ровнее. Пот стекал по лбу, оставляя белый налет на коже.

- Пятилетку… - простонал Коля. Его голос был еще сдавленным, но уже своим, узнаваемым. – Пятилетку за три года. Трудиться, трудиться и еще раз трудиться, как завещал великий Леннон… Ленин.

Последние слова прозвучали почти шепотом. Потом ребенок обмяк, тяжело дыша, и закрыл глаза.

В избе повисла тишина. Только сухо потрескивала печь, хрустя дровами, да ветер за окном все еще скреб по стеклам, но уже без прежней ярости.

Политрук захлопнул книгу и откинулся на спинку стула. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони и облегченно вздохнул. На лице мужчины проступила та самая усталость, что бывает у людей, отбивших атаку, но знающих, что враг еще не побежден до конца. Он лишь отступил, чтобы собраться с силами и вновь ринуться в бой.

Иван все еще держал сына за плечи. Коля уже не бился в припадке, а только дышал. Тяжело, ровно. Глядя невидящими глазами в закопченный потолок. Отец поправил прядь волос, прилипшую ко лбу сына, и поднял взгляд на политрука.

- Все? Все кончено?

Тот задумчиво провел пальцами по корешку книги и положил ее на стол, рядом с лампой. Пламя дрогнуло, качнулось, будто поклонилось, признавая власть человека над собой, и снова застыло.

- Нет, товарищ. Ничего не кончено. И никогда не будет кончено. Яд прошел слишком глубоко.

Он свернул самокрутку и прикурил, чиркнув спичкой, оставив в воздухе завиток дыма, похожий на знак вопроса.

- Мальчик больше никогда не будет просто есть. В каждом куске хлеба он будет искать добавленную стоимость. Он не будет просто ходить в школу. Он попытается стать менеджером класса. Оптимизировать учебный процесс, распределить нормы выработки, ввести учет пионерских часов, - политрук поморщился, будто ему самому было больно произносить эти слова. – И в песочнице он не будет просто играть. Он попытается приватизировать формочки. Выставит счет на лопатки. Введет абонемент на качели. Все превратится в средства производства…

Коля тихо застонал, дернув пальцами, словно пересчитывая невидимые купюры.

- Это же… это ужасно! – прошептал Иван.

- Это – капитализм! – вздохнул политрук. – Процесс необратим. Но его можно сдержать, замедлить. Как тоску по Родине в эмиграции.

- Как?

- Маркс. Каждый день. Не меньше двадцати страниц. Утром, до завтрака – Маркс. Вечером, после ужина – Энгельс. Каждый день. Это и будет противоядием. Но учтите: пропустите день – симптомы вернуться. Два – потребует дивидендов с молока. Три – попытается сдать корову в лизинг.

Иван кивнул. Это был режим. Дисциплина. Приговор, с которым можно жить.

- Товарищ политрук! Как вас отблагодарить? Тулупом? Зерном? Дровами?

Тот небрежно усмехнулся.

- Я – коммунист, Иван! Мне не нужны дрова. Лучшая благодарность – твой вклад в общее дело. В мировую революцию.

Он сказал это просто. Без пафоса. С тем будничным выражением, с каким говорят о сроках уборки урожая или норме осадков. Но за этими простыми словами скрывалась борьба. Судьба миллионов людей, томящихся в рабстве мирового капитализма.

Иван молча кивнул, подошел к тахте и бережно поднял сына на руки. Мальчик приоткрыл глаза, слабо улыбнулся. Но уже той, своей, настоящей, советской улыбкой.

- Папа… - прошептал он. – Мне приснилось, будто я хотел купить завод!

- Тихо, сынок, тихо, - проговорил отец, накрывая сына овчиной. – Мы это вылечим.

Дверь за ними закрылась. Политрук, затушив самокрутку в пепельнице, подошел к бюсту, провел ладонью по лбу, смахивая пыль. Затем вернулся на стул, взял со стола «Капитал» и начал читать. Не для кого. Для себя. Чтобы не пустить яд в собственное сердце.

Время шло. Зима сменилась весной, сугробы растаяли, почки на ветвях набухли, обещая скорую зелень. Только в избе ничего не изменилось. Разве что на столе, где раньше стояли чугунки да крынки, теперь высилась аккуратная стопка книг, как снаряды на артиллерийском складе, пахнущая свежей типографской краской.

Отец с матерью сидели у лампы, склонившись над дневником сына. В графах «История партии» и «Научный коммунизм» красовались жирные, уверенные пятерки, выведенные красными чернилами. Клава даже провела пальцем по отметкам, словно проверяя, не сотрутся ли они от прикосновения, и облегченно улыбнулась.

- Молодец, Коля! – с гордостью произнесла она. – Не зря старались!

Иван кивнул, переворачивая страницу. Там, в колонках «Физика», «Химия» и «Биология» темнели тройки. Но он даже не задержал взгляда на отметках.

- Ерунда это все, - махнул рукой отец. – Кому когда пригодилась эта физика? Или химия? Жизнь – она не в пробирках. Жизнь – она в идеях. В стойкости. А за это у него твердая пятерка!

Коля сидел на лавке у окна. Он вытянулся, повзрослел. Голос огрубел, но в глазах все еще играл тот озорной, мальчишечий огонек.

На коленях парня лежал увесистый том. Страницы шуршали ровно, уверенно. Палец скользил по строчкам, взгляд выхватывал термины, логику, идеи. Иван с Клавой улыбнулись, любуясь на сына, и вернулись к своим делам. Мать возилась у печи, поправляя ухватом чугунок. Отец починял сапоги, тихонько постукивая молоточком.

Вдруг Коля замер. Бросив беглый взгляд на родителей, убедившись, что те заняты и не обращают на него внимания, парень быстро, бесшумно схватил огрызок карандаша со стола и, не отрывая руки, сделал на полях мелкую, но разборчивую пометку: «потенциальные рынки сбыта».

- Сынок… сын, - проговорил он.

И это слово, обычно произносимое с какой-то особой нежностью, с отеческой любовью, сегодня прозвучало официально и сухо, как обращение «товарищ» на партсобрании.

Мать, что стояла у печи с ухватом в руках, замерла, почувствовав серьезность момента, и, тихо, осторожно, чтобы нарушить ту особую атмосферу доверия, сгущающуюся в горнице, юркнула за ситцевую занавеску, оставив мужчин наедине.

- Сын, - повторил Иван, откашлявшись. – Сегодня ты переступаешь важную черту. Двенадцать лет. Ты больше не ребенок. С этого дня ты – боец идеологического фронта. Такой же, как я. Как мама. Как все мы.

Коля выпрямился, стараясь выглядеть взрослее. Даже свел брови и надул щеки для пущей серьезности, как генсек на портретах. Но в глазах и в уголках губ еще играло оно – невинное, детское.

- Запомни, сын, - отец подался вперед. – Самый страшный яд – не бледная поганка. Самый страшный яд – капиталистическая пропаганда. Он сладок и оттого вдвойне коварен!

Мальчик захлопал глазами, инстинктивно отшатнувшись.

- Да-да, - продолжил Иван, понизив голос до шепота. – Этот яд – он везде! И больше всего его там, где ты его не ожидаешь! В джинсах…

В печи треснуло полено, выплеснув искры, которые рассыпались по зольнику и тут же погасли.

- Иван! – донесся голос Клавы из-за занавески. – Одумайся! Что ты говоришь! Он же еще ребенок!

- Хорошо. Пусть не в джинсах. Пусть в этих… смузи, - отец поморщился, будто на язык попало что-то омерзительное. – В гамбургерах. Казалось бы – что дурного в глотке смузи, в кусочке гамбургера? Хлеб, мясо, зелень, горчица…

Он замолчал, изучая сына тяжелым, немигающим взглядом. Коля поежился, чувствуя, как этот взгляд давит на плечи, тянет к полу невидимым грузом.

- И в этом – главная ошибка, сынок. После глотка смузи тебе захочется еще глоточек. После кусочка гамбургера тебе захочется еще кусочек. Коварство капиталистической пропаганды в том, что она обещает все больше, все лучше, все слаще… и ты тянешься к этому! Еще немного, еще чуть-чуть… как вдруг – раз! – мужчина резко щелкнул пальцами.

Малец, не ожидающий такого подвоха, подпрыгнул от неожиданности.

- И вот… - отец пристально посмотрел в глаза сыну. – И вот ты сам не замечаешь – как, но ты уже читаешь не Маркса, а Смита. Ты больше уже не хочешь равенства и братства. Ты начинаешь видеть в людях ресурс. И хочешь эксплуатировать их ради извлечения прибыли!

Иван снова замолчал. На этот раз пауза была тяжелой и длинной, как советский бронепоезд. Пауза была почти осязаемой, казалось, ее можно потрогать руками, зачерпнуть ковшом и налить в кружку.

Мать тихо всхлипнула за занавеской.

- Капитализм не вышибает двери с разбегу, - продолжил отец. – Он не кричит: «Спекулируй!». Капитализм подкрадывается. Тихо. И незаметно. Он шепчет из-за прилавка, из щели в полу, из сточной канавы. Он соблазняет: «Попробуй! Всего один глоток! Ничего не случится!». И в этом – самая страшная ложь, сын. Обратного пути не существует. Всего один-единственный глоток – и ты уже не наш. Ты уже ихний. Ты – потребитель, раб рынка. И ты больше не хочешь трудиться ради общего блага! Ты хочешь обслуживать свои потребности! И вот тебе приходит мысль купить завод, разогнать рабочих и заменить их машинами! Потому что так – эффективнее!

Отец замолчал, переводя дыхание. В избе повисла тишина. Было слышно, как ветер наваливается на косяк, как капает вода из рукомойника, как мышь скребет в углу за печкой.

Коля нервно сглотнул. Слова отца звучали странно, дико. Как детские сказки про Бабу Ягу и Кащея Бессмертного. Лишь с той разницей, что Баба Яга и Кащей Бессмертный – байки, россказни. Их не бывает на самом деле.

А капитализм был. Он прочно обосновался там, по другую сторону океана, эксплуатируя и потребляя, потребляя и эксплуатируя. И капитализму всегда было мало. Он тянул свои мерзкие, черные щупальца, стремясь затянуть в свою пучину любого, кто поддастся слабости, вкусит сладкий яд пропаганды.

- А если… - осторожно начал Коля. – А если я не хочу завод?

Он задал вопрос честно, открыто. Как-то по-простому, с детской наивностью в голосе.

- Захочешь, - мрачно кивнул отец. – Сегодня – смузи. Завтра – завод. Такова диалектика.

- И что же мне делать?

- Быть стойким, сынок. Не поддаваться.

- Я буду стойким, - пообещал мальчик. – Честное пионерское!

- То-то, - слабо, одними уголками рта, улыбался Иван.

Он облегченно вздохнул и плечи чуть опустились, будто с них сошел тяжелый груз.

- А теперь – ешь, пионер, - подмигнул отец. – Каша – это наша база!

Клава наконец решилась выйти из-за занавески. Она ступила на пол тихо, стараясь быть незаметной. Поставила на стол крынку с молоком и села на край скамьи.

Сам воздух в избе стал другим. Легче, чище, прозрачнее, как после майской грозы.

Коля взял ложку, но взгляд сам потянулся к окну. Там, за индевевшим стеклом, кружили белые хлопья снега. И в этой белесой мгле ребенку чудились силуэты. Чужие. Черные. Безликие. Тянущие к окнам ядовитые щупальца капитализма.

Утро выдалось морозным и ясным. К поездке на ярмарку начали готовиться затемно: запрягли мерина, бросили в розвальни старый тулуп. Отец бережно спрятал в карман завернутые в платок талоны на матрешку и балалайку, выбитые у парторга, и постоянно проверял, засовывая руку за пазуху – не обронил ли ненароком.

Дорога заняла часа три. Лошадь то уверенно шла рысью по накатанному насту, то вязла в переметах, и тогда Иван вылезал, ворча в замерзшие усы, подставлял плечо, толкал, пока сани не срывались с места. Коля, укутанный в овчину, смотрел, хлопая сонными глазами, как белые поля отступают, растворяясь в горизонте, где свинцовое небо срасталось со снегом в одно холодное, серое целое.

Ярмарка раскинулась на площади перед райисполкомом. Она гудела, как отлаженный мотор, дышала паром и людской суетой. Торговали всем, что было. Валенки, ситцевые платки, стеклянные банки, керосин, соленые огурцы. Продавцы кричали, покупатели толкались и тоже кричали. Где-то вдалеке гармонист старательно выводил «Коробейников», но звуки инструмента тонули в общем гуле.

Иван занял очередь за матрешкой – длинную, терпеливую, какие бывают только за самым лучшим дефицитом. Талоны, зажатые в кулаке, уже промокли от пота и помялись, но очередь двигалась не спеша, по-советски основательно, словно каждый шаг был отмерян и согласован регламентом.

Коля скучал. Двенадцать лет – тот возраст, когда терпение еще не выработалось, а любопытство жгло пятки. Он отстал от отца на шаг, потом еще на шаг, и вскоре затерялся среди рядов. Глиняные свистульки поглядывали с полок, ситцы лежали аккуратными стопками, баклуши пахли свежей стружкой. Все было знакомым, будничным и привычным до тошноты.

И вдруг малец увидел его.

Фургон.

Машина стояла на самом краю площади, где торговые ряды заканчивались и начиналась заметенная по колено пустынная дорога. И выглядела она так, словно ее только что выгрузили с неба, или вытащили из самого удивительного, самого невероятного сна.

Полосы, как на тельняшке, только красно-белые, от самого низа до середины кузова. Ровные, как на чертеже. Выше – синее поле, усыпанное белыми звездами. Хром на решетке радиатора, дверных ручках и молдингах блестел так ярко, что казалось, что это не солнце отражается в металле, а сам металл излучает свет.

Возле фургона суетился человек. Такой, каких Коля еще никогда не видел.

Черный фрак, белоснежная рубашка, на шее – бабочка. В глазу – монокль, на голове – чудная шляпа. Круглая, высокая, как торба.

От этого человека веяло чем-то… иным. Чистым, теплым, светлым. Как от электрической лампочки, которую паренек видел как-то раз на фабрике, куда ходил с классом на экскурсию. Волшебный свет без огня, без дров, без керосина.

Заметив юнца, мужчина улыбнулся и поманил пальцем.

- Подойди-ка, товарищ!

Коля быстро оглянулся. Ни отца, ни кого-то из взрослых рядом не было.

- Да не боись, - еще шире улыбнулся незнакомец. – Не укушу.

В его голосе было что-то такое мягкое, обволакивающее, как пуховая перина. В нем звучала доброта и доверие, как в мурлыканье кота.

- Еще чего! – фыркнул Коля. – Я – пионер! Я ничего не боюсь!

И сделал робкий шаг к фургону. Потом еще один.

- Хочешь?

Человек протянул ладонь. На ней лежала маленькая, яркая упаковка с иностранными буквами. Бубль-гум. То самое, о чем вчера предупреждал отец.

- Нет, - мотнул головой паренек, спрятав руки за спину. – Мне нельзя.

- Нельзя? Почему нельзя?

- Это – яд капиталистической пропаганды! Мне отец все рассказал! И про смузи. И про гамбургеры. И даже про джинсы! – с гордостью добавил малец.

- Джинсы… - рассмеялся незнакомец. – Но это же не джинсы! Это – жвачка! Как говорил Сальери Моцарту: «Пей смело, друг, здесь яда нет!».

- Ну… я…

- Ты когда-нибудь пробовал жвачку?

- Конечно, - соврал Коля.

- Тогда ты знаешь, какая она сладкая?

- Как варенье?

- Варенье! – усмехнулся человек. – Что такое это твое варенье, товарищ? Ложку – ням, и все! Секунда – и нет вкуса. А жвачка вкусная не минуту, не час. Она вкусная всегда!

Коля судорожно сглотнул. Руки все еще были за спиной, то тело подалось вперед, нос дернулся, будто надеясь уловить вкус сквозь бумагу.

- А еще из нее можно надувать пузыри!

- Пузыри!

- Да-да, мой юный товарищ! Вот такие, - мужчина обвел руками в воздухе, рисуя огромный, невидимый шар. – А внутри - вкладыш.

- Вкладыш? Что такое – вкладыш?

- Темнота, - закатил глаза человек. – Как бы тебе объяснить… это такая картинка. Красивая. Их собирают, складывают в альбомы, показывают друзьям.

- Вкладыш… – повторил паренек, пряча руки в карманы, чтобы пальцы сами ненароком не схватили жвачку. – А если… если я просто не хочу?

- Это твое дело, товарищ, - подмигнул незнакомец. – Свобода – это не когда тебя заставляют. Свобода – это когда ты решаешь сам.

Но ладонь с даром все равно придвинулась ближе.

- Но если ты сам захочешь… я никому не скажу, - доверительно сообщил он.

- Честно?

- Слово скау… честное комсомольское!

- Тогда – ладно, - выдохнул Коля. – Но только одну!

Малец быстро, будто боясь передумать, схватил упаковку. Бумага шуршала непривычно, звонко. Не по-нашему. Внутри лежал розовый квадратик. Пахло чем-то сладким, химическим, но до безумия притягательным. Помедлив мгновение, мальчик положил его на язык.

Вкус ударил сразу. Сложный, многослойный. Клубника, ваниль, что-то синтетическое, но чистое, как лед. Жвачка не рвалась, не таяла. Она тянулась. Коля жевал медленно, с наслаждением прикрыв глаза.

И вдруг он почувствовал это. Внутри, под ребрами, что-то щелкнуло. Будто открылся невидимый замок. Будто он наконец-то нашел то, о чем и не знал, не думал, но подсознательно с рождения искал.

Коля провел пальцами по упаковке. Вытащил вкладыш.

На глянцевой бумаге была машина. Не грузовик, не трактор, но всего с двумя дверями. Низкая, приземистая, каплевидной формы. Не наша. Ихняя. Наши – другие. Тяжелые, квадратные, с рублеными формами. В школе про такое говорили: аэродинамика. Придумка капиталистов, чтобы оправдать высокую добавленную стоимость. Советским машинам аэродинамика без нужды. Советские машины вставали на конвейер с идеальной, идеологически выверенной и одобренной партией формой кузова. Потому и не меняются веками.

Коля бережно свернул вкладыш и спрятал в карман. А человек уже отвернулся. Интерес к пареньку испарился моментально, как лед жарким летним полднем. Теперь он жевал гамбургер из картонной упаковки, жадно слизывая стекающий с пальцев соус, сосредоточенно уставившись в пустоту.

Обратная дорога заняла больше времени. Небо затянуло серой пеленой, ветер усилился и гнал в лицо мелкую, колючую снежную пыль. Мерин выбился из сил, увязая в переметах, и Иван то и дело вылезал, подталкивая розвальни или ведя коня за узду.

Коля сидел тихо, уткнувшись в воротник тулупа. С той минуты, как он отошел от фургона, паренек не проронил ни слова. Не капризничал, не озорничал, не ерзал. Лишь молчал, глядя в одну точку, будто прислушивался к тому голосу, который звучал где-то глубоко внутри, нашептывая странные, непонятные слова. Не наши слова. Чужие. Ихние.

Дома Клава уже накрыла стол. В чугунке, под тяжелой деревянной крышкой, томились щи. Густые, с квашеной капустой и мясом, пахнущие укропом и долгим зимним терпением. Она разлила похлебку по мискам, положила деревянные ложки. Все, как было заведено.

Иван сел во главе стола, Коля опустился рядом, но… к еде не притронулся. Ребенок сидел, чуть наклонив голову. Его пальцы теребили край стола, оставляя на скатерти влажные следы.

- Ешь, - произнесла мать, нежно потрепав сына по макушке. – А то остынет.

И вдруг…

Началось!

Сперва Коля просто замер. Ложка повисла в воздухе на полпути. Потом тело дернулось, как от удара током. Ложка выпала из руки – она глухо ударилась о край тарелки и шлепнулась на стол, оставляя мокрый след.

- Сынок?! – Клава рванулась вперед.

Мальчика уже трясло. Мелко, часто, как в лихорадке. Глаза закатились, обнажив белки. Он вцепился в край стола, стягивая скатерть. Кружка с молоком опрокинулась, и белая лужица потекла к краю, закапала на пол.

И из груди вырвался хриплый, нечеловеческий крик:

- Доллары! Дайте мне доллары!

Клава ахнула, прикрыв рот ладонью. Ее глаза расширились в ужасе. Отец резко вскочил со стула, отчего тот с громким грохотом свалился на дощатый пол.

- Я хочу приватизировать ваш убогий колхоз! – заверещал Коля, размахивая руками. – Землю – в аренду! Средства производства – в частные руки!

Иван узнал эти слова. На партсобраниях их называли «вражьими голосами». В газетах – «идеологической диверсией». Слова не наши, чужие.

Ихние!

- Сынок… - проговорил отец дрогнувшим голосом. – Очнись! Одумайся! Что ты говоришь!

Но паренек уже бился в конвульсиях. Он сполз со скамьи, забился под стол, и оттуда, цепляясь за ножки, продолжал орать:

- Брендируйтесь! Это конкурентное преимущество! Свободный рынок все расставит по местам!

Клава бросилась к сыну. Попыталась обнять его, успокоить. Но тот оттолкнул мать с той ненавистью, с той грубостью, с какой манхэттенский маклер отталкивает нищего, посмевшего протянуть руку за подаянием.

И тут Иван увидел.

На полу, в лужице молока, лежал клочок бумаги. Яркий, глянцевый. Автомобиль чуждой идеологической и эстетической формы. И буквы, которые мужчина не понимал, но узнавал. По листовкам, по сводкам, по лекциям политрука.

Не наше.

Ихнее!

- Вот оно… - поморщился отец, поднимая бумажку. – Вот оно что…

- Что? – обернулась Клава.

Она уже понимала, что произошло. Чуяла материнским сердцем. Но отказывалась признаваться себе, отгоняя страшную правду.

Иван не ответил. Он смотрел на вкладыш, на сына, бьющегося в конвульсиях под столом, требующего легализацию частной собственности. И чувствовал, как внутри что-то обрывается.

- Не уберег, - прошептал мужчина, обхватывая руками голову, цепляясь пальцами в волосы. – Не уберег…

- О чем ты, Иван? – всхлипнула Клава. – Что ты говоришь?

- Яд, - выдохнул отец. – Яд капиталистической пропаганды!

Он опустился на колени рядом с сыном. Коля уже не просто кричал – он хрипел, яростно выплевывая слова вперемешку со слюной:

- Рыночная экономика эффективнее плановой… невидимая рука рынка… монетизация социальных обязательств…

- Коля… - Иван взял сына за плечи и резко встряхнул. – Сынок!

Ребенок замер на секунду. Посмотрел на отца, хлопая влажными от слез глазами. На какое-то мгновение показалось, что кризис миновал, все прошло…

- Папа?..

- Сынок?

- Купи мне акции!

Мальчик завопил так резко, так неожиданно, что мужчина невольно отступил на шаг. А Коля снова забился в судорогах.

Иван поднял голову. На его лице застыло то самое выражение, которое Клава видела лишь однажды – когда горел клуб, а внутри, в огне, оставалось самое родное, самое дорогое, что было у коммуниста – полное собрание сочинений Ленина. И нельзя было ни потушить пожар, ни спасти реликвию… оставалось только бессильно смотреть.

- Есть только один человек, - медленно проговорил отец. – Только он может помочь.

- Кто?

- Товарищ политрук.

- В такую погоду?!

За окном уже началось. Небо почернело, ветер тянул с севера. Первые заряды снега хлестали по стеклам, сбиваясь в сплошную манную кашу. Метель набирала силы.

- Я лучше замерзну, - решительно заявил Иван, поднимаясь. – Чем позволю капитализму сожрать моего сына!

Он снял тулуп с вешалки. За стенами выла вьюга, сруб поскрипывал под натиском ветра, но мужчина не обращал внимание. Он завернул сына в овчину, прижал к груди, чувствуя его жар даже через шерсть.

За порогом ждал буран. Но то, что уже поселилось в избе, было страшнее тысяч буранов и миллиона вьюг. Потому что метель, какой бы ужасной она ни была – она все равно своя, родная. Наша. А не ихняя.

Нет пути назад. Только вперед. К политруку.

Вкладыш остался в руках у Клавы. Она сжала его в кулаке, повернулась к печи – и бросила в огонь. Бумага вспыхнула мгновенно, скрутилась в черную трубочку и на секунду в избе пахнуло сладким, дурманящим, чужим. Ихним.

Потом и запах ушел.

Продолжение следует...

Только не то все это. Кто нонче печатному слову верит? Больше скажу – кто его, это слово, читает? Вон, на сигаретах пишут «импотенция». И на водке пишут: «чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью». Если все подряд читать начнешь – такое расстройство будет, что жизнь не мила станет! Я потому, прежде чем стопочку замахнуть, крепко зажмуриваюсь. Чтобы не читать, что так написано. Не расстраиваться попусту. Не для того я ее, горькую, пью, чтобы расстраиваться. Наоборот. Чтобы ощутить, почувствовать, что что-то горше, чем моя жизнь, бывает.

Я так считаю: правительство должно проявить ответственность! Не и интырнетах прогнозы писать и СМСки слать, а подойти к делу по-человечески. С душой.

Взять, к примеру, и позвонить, еще в мае:

- Берегись, гражданин! Зима близко!

И снова напомнить, уже в августе:

- Зима близко!

В сентябре – уже снова, но тверже, с нажимом:

- Зима уже ближе, чем близко!

- Да что вы тут заладили, как попугай? Зима, зима… полно еще времени, все успею!

Еще раз – в октябре:

- Зима совсем рядом! Ты колеса поменял? Зимнюю куртку купил? Шерстяные носки заштопал?

- Да что вы привязались-то, как банный лист к интересному месту! Все я знаю, все успею!

В ноябре, перед тем как снег выпадет – последнее предупреждение:

- Зима завтра! Снег выпадет! Колеса переобул?

- Сами же говорите – завтра! А на часах только шесть вечера! Времени – уйма! Сейчас пельмешек наверну, сериал досмотрю, вздремну часок – и вот тогда, без шума, без спешки, поеду в гараж за колесами…

Только проговорил, трубку не успел положить… бац! Дверь вылетает, в квартиру врывается ОМОН. Все – страшные, в масках, с автоматами. Здоровые, как горы, макушками в потолок упираются.

- Так, кто тут колеса еще не поменял?

- Ну я, допустим…

И тут же, без лишних разговоров, коленом под дых – на! Прикладом по зубам – держал! В наручники заковали, в одних трусах к машине спустили, баллонник вручили…

- Меняй давай!

Тут уж куда деваться? Придется поменять. Без пельмешек, без сериала. Меняешь колеса, зубы скрипят от натуги, окоченевшие на морозе пальцы не гнутся. А рядом стоит ОМОНовец и зыркает через прорези в маске. Но без злобы. С добротой так, по-отечески.

Все, поменял колеса, наручники сняли, освободили. Еще поджопников выдали. Для порядка.

Вот это – уже да. Это – уже совсем другое дело! Это – уже то! Это – предупредили!

И теперь, когда лето наступать соберется, где-то ближе к концу февраля, можно будет уже и не предупреждать. Практически.

- Здрав будь, мил человек. Снова правительство тебя беспокоит. Лето скоро, а у тебя кроссовки совсем худые были, рваные…

- Ох, спасибо, люди добрые! Не зря я за вас на выборы ходил! Вот, стою как раз в магазине, новую обувку подбираю…

А рука сама собой к месту пониже спины тянется. Уж больно те поджопники хороши были! Крепкие, душевные. Но без злобы, а с добротой так, по-отечески.

Пропуск пошел по рукам.

- Омерзительная физиономия, - содрогнулась блондинка, разглядывая фотографию. – Хотела бы я посмотреть на ту кикимору, что позарится на такое!

Даня вытащил из другого бокового отделения сумки три упаковки презервативов, по двенадцать штук в каждой.

- Но планы у этого кабана, видать, были громадные…

Юля скрестила руки на груди и уставилась на парней с подозрением.

- Так, мальчики! - сказала она строго. - Признавайтесь! Это пранк какой-то? Чья сумка?

- Знать не знаю, - заверил хозяин. – И Кабанова этого впервые вижу!

- Я такого тоже не знаю, - пожал плечами Сашка. – О! Даня, может, твои предки кого-то из знакомых в дом пустили?

- Или это – твой тайный брат, - предположила, хихикая, Наташка.

- Ага, еще скажи – близнец, - кивнул Денис. – Скорее, кто-то из родственников. Дальних. На бабкины похороны приезжал – вот и забыл…

- А резинки ему зачем? Еще и в таком количестве?

- Других объяснений у меня нет... – развел руками молодой человек.

Сашка тряхнул головой, словно отгоняя ненужные мысли, и, недолго думая, сунул презервативы в свой карман.

- Да и ладно, - буркнул он в ответ на немой укор в глазах Дениса. - Чего добру зря пропадать?

Девушки переглянулись, а Даня лишь тяжело вздохнул, понимая, что этот вечер явно пойдет не по плану.

Внезапный Юлькин вопль прорезал вечерний воздух, заставив всех вздрогнуть.

- Горит же! Горит! - кричала она, тряся руками, будто пытаясь потушить пламя приемами бесконтактной борьбы.

Парни, как по команде, рванули к мангалу. Оставленные без присмотра угли, словно обиженные, что их забыли, разбушевались не на шутку. Языки пламени лизали шампуры с мясом, превращая сочные кусочки в обугленные комки. Сашка, не раздумывая, схватил горячие шампуры голыми руками, мгновенно почувствовав жгучую боль, но героический стиснул зубы - не время ныть. Денис, не теряя ни секунды, схватил бутылку с маринадом и принялся лить на угли, отчего пламя взметнулось еще выше, зашипело, а затем, нехотя, начало сдаваться человеку.

- Ну... первый блин всегда комом, - пробормотал Даня, виновато потирая затылок.

- Не парься, - похлопал его по плечу приятель, хотя сам еле сдерживал обиду в голосе. - У нас еще куча мяса! Кстати, как насчет пивка? Охладить нервы?

- В багажнике было... если никто не выгружал.

Оставив девушек спасать ужин, парни направились к машине. В темноте вечера силуэт автомобиля казался угрюмым и недружелюбным. Водитель щелкнул ключами, багажник с легким скрипом приподнялся...

Пусто.

Там, где должен был стоять ящик с холодным пивом, зияла досадная пустота. Саня, не веря глазам, достал телефон и посветил фонариком. Ничего. Ни одной банки, ни намека на прохладный металл.

- Может, уже выгрузили? - неуверенно предположил Денис.

Но после тщательного обыска дома, веранды и даже самых неочевидных уголков участка стало ясно - пиво исчезло.

- Нет, - Даня замотал головой, лицо его выражало крайнюю степень недоумения. - Так не бывает! Мы же никуда не ходили!

- Ты еще в сарай за топором и мангалом бегал, - напомнил шахматист, скрестив руки на груди.

- Ну и что? Не мог же я утащить в сарай весь ящик! На крайняк взял бы одну банку...

Но, на всякий случай, они проверили и сарай. Пива, разумеется, не было.

Погруженные в мрачные раздумья, друзья вернулись к мангалу. И тут их носы дружно дрогнули - шашлык, наконец, покорился мастерству девушек. Мясо, обугленное снаружи, но сочное внутри, источало такой аромат, что у всех слюнки потекли, а животы предательски заурчали.

- Давайте вытащим столик с веранды и поставим тут, под яблоней, - предложила Юлька, обводя взглядом тенистый уголок двора, где ветви старого дерева создавали уютный шатер из листвы.

- В самом деле, - поддержала ее Наташка. – Не для того ж мы выбрались на природу, чтобы в четырех стенах сидеть!

Парни, недолго думая, схватили легкий плетеный столик, чтобы спустить его с веранды, но стоило сделать первый шаг, как под ногами у Дениса что-то звякнуло - он споткнулся, едва не выронив свою ношу, и громко выругался. По деревянному полу покатилась открытая банка пива, оставляя за собой мокрую дорожку пены.

- Блин блинский! - воскликнул молодой человек, разглядывая липкую лужу. - Какой дебил догадался поставить сюда банку?

- Эй! - Сашка вдруг оживился, подняв находку. - Да это же наше пиво! Из нашего ящика!

- Постой-ка... - Даня медленно соображал, и вдруг его лицо озарилось догадкой. - Выходит, мы его достали из багажника, оставили на веранде, а пока купались - кто-то спер наше пиво?

- Выходит, так... и, скорее всего – украл тот же, кто оставил сумку! Синюю!

- Ультрамариновую! – напомнила блондинка.

- Вот сволочь! - Денис сжал кулаки. - Постой! А где логика? Украсть пиво, но оставить сумку с документами?

- А логика очень простая, - отозвалась кудряшка. – Он не смог утащить одновременно и пиво, и сумку, а потому оставил сумку, чтобы вернуться за ней позже!

- Нет логики, - мотнул головой хозяин. – Отнес бы сумку куда-то… туда, куда он пиво утащил, а потом вернулся б за пивом!

- Ну ты чудак! – рассмеялся шахматист. – Ты бы что выбрал? Сумку? Или пиво?

- Тогда согласен, - со вздохом кивнул Даня. – Вот она – логика. Ух, попадись мне этот… Кабанов, да? Ух, я его…

- С такой репой, что на фотке, - напомнил Сашка. – Лучше б не попадался.

С одной стороны, тайна пропажи прояснилась, но радости это не принесло - факт воровства оставил горький осадок. Ворча, парни все же поставили стол возле мангала, и вскоре на его поверхности заалели ломтики помидоров, зазеленели огурцы, золотистые дольки лаваша и бутылка минералки, конденсат на которой блестел в лунном свете. Денис, ожидая возвращения вора, взял топор из поленницы и положил его рядом со своим стулом. Товарищ прав – на такую репу с голыми кулаками не попрешь.

Без пива вечер казался испорченным. Хотя, конечно, не для всех - Сашка с Юлькой устроились в сторонке, слившись в нежном полуобъятии, и, судя по их тихому смеху и звонким поцелуям, отсутствие алкоголя их ничуть не огорчало.

Даня и Наташка сидели напротив, украдкой поглядывая на влюбленную парочку.

- Везет же некоторым, - вздохнула Наташка, подпирая щеку ладонью. - Ночь, луна, романтика...

- И тишина вокруг, - мечтательно добавил Даня.

- И тишина... - согласилась девушка, глядя в звездное небо. - Как бы я хотела, чтобы и меня сейчас обнимали сильные мужские руки...

- Да... - протянул парень, невольно косясь на блондинку. - Я бы тоже сейчас не отказался от... ну, от тепла.

- Денис, - вдруг оторвалась от Сани Юлька, - ты дурак?

- Чего это? - обиделся тот.

- Да ничего, - фыркнула она и снова прильнула к своему возлюбленному.

Так и сидели они в темноте - двое счастливых и двое... не очень. Сверчки стрекотали в траве, угли в мангале потихоньку оседали, издавая тихий потрескивающий звук.

После полуночи, договорившись помыть посуду утром, все разошлись по спальням. Даня, как хозяин, деликатно отвел влюбленным комнату на втором этаже - чтобы никого не смущать, Наташку устроил в самой уютной спальне, а сам растянулся на диване в столовой, глядя в потолок и прислушиваясь к ночным звукам за окном, поглаживая шершавую рукоять топора, готовясь потребовать кровавую плату за украденное пиво.

Где-то вдалеке ухал филин, и казалось, будто сама природа смеется над их неудачным, но все же по-своему прекрасным вечером.

Сон не шел. Он упрямо отворачивался, будто обиженный ребенок, оставляя парня один на один с навязчивыми звуками ночи. Сначала мешал скрип кровати сверху, ритмичный и наглый, заставлявший завистливо стискивать зубы до хруста. Потом -дыхание Наташки, слишком громкое в ночной тиши.

Минут через тридцать дверь в гостиную скрипнула.

- Денис... - шепот блондинки прокрался сквозь темноту.

- М-м?

- Мне холодно...

- Да ты гонишь, - пробормотал он, уткнувшись лицом в подушку. - Лето же на дворе, тридцать градусов днем было!

- Ну и что? - ее голос стал капризным. - Я все равно замерзла!

- Ладно... щас что-нибудь придумаю.

Сдавленно ругнувшись, парень поднялся с дивана. Покрутил головой, похрустев позвонками. Наверху, к счастью, воцарилась тишина - видимо, любовники наконец выдохлись.

В спальне царил полумрак. Лунный свет струился сквозь занавеску, выхватывая из темноты стройную Наташкину фигуру.

Девушка лежала на боку, поджав колени. Тонкие кружевные трусики (черные, он невольно отметил) лишь подчеркивали белизну кожи. Одеяло было скомкано в ногах, будто сброшенное в порыве страсти. А ее задница... Да, задница была отличная - округлая, упругая, такая, что так и хотелось шлепнуть ладонью, оставив розовый отпечаток.

Денис судорожно сглотнул.

- Вот черт... - подумал он. - Родители бы продали эту хибару, купили мне BMW - я б давно уже с какой-нибудь красоткой катался, а не тут...

Грустный вздох вырвался сам собой, почти переходя в стон. Даня потянулся к шкафу, достал тяжелое шерстяное одеяло и, стараясь не шуметь, накрыл Наташку.

Уже у двери услышал шорох. Обернулся - одеяло лежало на полу, а девушка, словно нарочно, еще больше выгнула спину, подставив голую кожу лунному свету.

- Ну е-мое... - прошипел Денис.

Он снова накрыл блондинку, на этот раз почти натянув одеяло до подбородка, и ретировался, хлопнув дверью чуть громче, чем планировал.

Гордясь сделанным добрым делом, Денис вернулся на свой диван, повернулся к стенке... и тут опять заскрипела кровать на втором этаже! На этот раз - с новой силой, под аккомпанемент приглушенных стонов. Похоже, в прошлый раз был еще не финал - любовники просто отдыхали.

- Да чтоб вас там... - хозяин зарылся головой в подушку, зажал уши руками.

Уснуть удалось только под утро, когда птицы за окном уже начали свою утреннюю перекличку.

Даня проспал дольше всех. Когда он, помятый, с мешками под глазами, вышел из дома, солнце уже висело высоко. Воздух пах рекой, травой и бережно сохраненным ароматом вчерашнего шашлыка. Конечно, самого шашлыка не осталось - Сашка с Юлькой знатно потрудились, прикончив остатки мяса. И теперь они заметали следы, собирая грязную посуду со стола.

- Доброе утро, - улыбнулась Юлька, блеснув глазами.

На ее щеках играл румянец, волосы были слегка растрепаны - в общем, она выглядела так, будто отлично выспалась.

- Привет, Даня, - поздоровался шахматист, лениво разминая плечи. - Слушай, а кто у нас тут такой прожорливый, что из двух тарелок лопал?

Денис нахмурился:

- Из двух тарелок?

- Ага. Нас было трое, а тарелок - четыре!

- Может, лишняя из-под салата? Или фруктов?

- Да нет же! - вмешалась девушка, тряхнув кудрями. - Стаканов - тоже четыре. И четыре вилки! Представляешь?!

- Бред какой-то, - Денис почесал затылок.

- А я знаю! - внезапно воскликнула Юлька. - Это тот, кто вчера украл наше пиво и забыл свою сумку, вернулся ночью и объел нас!

- Да-да, - буркнул Саня. - Тебя-то объешь…

- Не, - поморщился хозяин, пнув стоявшую на крыльце сумку. - Был бы он - сумку забрал бы. А так - да, странно…

Потянувшись и зевнув во весь рот, Денис вдруг осознал абсурдность ситуации. Почему он, хозяин дома, спал на жестком диване в столовой, когда в спальне стояла прекрасная широкая кровать? Эта мысль засела в голове, как заноза, и он решил разобраться.

Шаги эхом разнеслись по пустому дому. Рука легла на ручку двери спальни...

Толчок.

Пауза.

И через секунду парень уже вылетел обратно, широко раскрыв глаза.

- Прикиньте! С нами реально был четвертый!

Саша, не отрываясь от созерцания неба, философски заметил:

- Это хорошо... Хорошо, что у нас больше красть нечего.

- Подождите! Постойте! - Юлька вскочила, размахивая руками. - С чего ты вообще взял, что тут был кто-то?

- Постель в спальне постелена, - пояснил Денис, тяжело дыша. - И... вот, - с театральным жестом он поставил перед друзьями еще одну дорожную сумку.

Кожаная, аккуратная, явно не дешевая.

- Какой омерзительный цвет, - поморщилась шатенка, разглядывая розово-перламутровый оттенок.

- Забавный у тебя дом, - протянул Саша, почесывая подбородок. - Люди приходят, оставляют сумки и уходят. Ну что, заглянем?

С любопытством, достойным настоящих исследователей, они вскрыли находку. Содержимое безошибочно указывало на женскую принадлежность: флаконы духов, тюбики кремов, аккуратно свернутые платья... И - что самое интересное - никаких намеков на личность хозяйки. Ни паспорта, ни телефона, ни даже квитанции из магазина.

- Хотел бы я посмотреть на эту кобылку, - проговорил Саша, осторожно, словно боясь осквернить святыню, извлек из глубины сумки крохотные кружевные трусики.

- Эй! - возмутилась Юлька, скрестив руки на груди. - Тебе меня, что ли, мало?

- Тебя даже мне много, - вздохнул Денис, вспомнив бессонную ночь.

- Но шмотки, конечно, шикарные, - с нескрываемой завистью протянула девушка, разглядывая тонкое кружево. - Такие труселя под сорокет стоят!

- Да ну? - Даня округлил глаза. - Там, на телевизоре, салфетка лежит - так я из нее тебе таких труселей десяток сошью! Это ж... Блин! Десять салфеток - и на BMW хватит!

- Нравятся? Дарю, - ухмыльнулся Саша, протягивая девушке деликатный предмет гардероба.

- Фу! - она брезгливо сморщила нос. - Ты бы стал после непонятно кого трусы донашивать?

- За сорок тысяч - стал бы, - невозмутимо заверил парень.

- Я лучше косметику заберу, - решила Юлька, уже копаясь во флаконах.

- Хм... - Денис почесал затылок. - А вам не кажется, что это, как бы, кража?

- А нефиг свои сумки где попало разбрасывать, - отмахнулся шахматист, засовывая в карман найденный флакон дорогих духов.

- Не стоит ли нам поискать хозяйку? - предложил молодой человек.

- Заценить, как на ней будут смотреться трусики за сорокет? - хохотнул товарищ и тут же опасливо пригнулся, ожидая еще одну оплеуху от подруги. - Нет, Юлька, ты не подумай, я не для, себя, а для Дани стараюсь. Он-то один-одинешенек! Вот будет у него телка - будут двое-двоешеньки! Совсем другое дело!

- Ну-ну, - буркнула девушка.

- Короче, Даня, вот у меня какое предложение. - Сашка вдруг подмигнул, а затем звонко шлепнул кудряшку по попке. Та вскрикнула и густо покраснела, но в ее глазах мелькнуло удовольствие. - Ты сходи к реке, там ее поищи. А мы с Юлькой поднимемся на второй этаж и там поищем.

- Могу, почему бы и нет, - буркнул Денис, размышляя о том, насколько тактично его выпнули из почти собственного дома.

- Ты только хорошо поищи, - произнес напоследок шахматист. - Минут сорок… лучше - час!

- Больше двадцати минут не обещаю, - недовольно ответил товарищ.

Повесив полотенце на плечо, он побрел к речке, ворча про себя, что лучше бы влюбленные ночью стеснялись скрипеть кроватью, чем сейчас устраивать спектакли.

Саня, выждав, пока спина приятеля не скроется за пригорком, резко развернулся к девушке, схватил ее за руку и потащил в дом.

- Саш… - она фальшиво возмутилась, но сопротивление было чисто символическим. - А как же посуда? - спросила шатенка уже шепотом, когда губы парня нашли ее шею.

- Да черт с ней, с посудой… - пробормотал он, пальцы его неуклюже скользили по спине кудряшки, пытаясь справиться с коварной застежкой лифчика. - Не убежит же она!

Они поднимались на второй этаж, оставляя за собой след из сброшенной одежды. Но на самом верху Сашку ждало коварное предательство - завязки на его шортах затянулись в тугой морской узел, который он теперь яростно дергал, краснея от нетерпения.

- Черт! - выругался он, а Юлька рассмеялась, обняв парня за шею.

- Торопишься? - прошептала она, целуя возлюбленного в уголок губ.

В ответ Саня только застонал. Жажда плотских утех придала шахматисту небывалых сил, он рванул тесьму со всей дури, и удел лопнул с громким звуком.

- Вот черт! - выругался молодой человек, озабоченно повертев в руке обрывок тесемки. - Ладно, потом разберемся. Детка, иди сюда!

- Постой! - внезапно замерла девушка. - Не сейчас!

- Ну ты даешь, подруга! -хохотнул Сашка. - Когда еще, если не сейчас?

- Нет, я не про это. Я про вообще. Как мы оказались в этом доме?

- Гонишь, что ли? На машине приехали! - он махнул рукой в сторону окна, где за пыльным стеклом виднелась белая «Гранта», одиноко стоящая на заросшей травой площадке.

- Ты за дурочку меня не принимай! - голос Юльки взметнулся вверх, оборвавшись на высокой ноте. Она вскочила с кровати, ее босые ноги шлепнули по холодному полу. - Я помню, что на машине! Но кто был за рулем?

- Э... -осекся шахматист. Его пальцы непроизвольно сжали край одеяла. - Не знаю... я вообще водить не умею!

В комнате повисла тишина.

- Да и какая разница? Давай воспользуемся моментом... - парень потянулся к шатенке, но Юлька резко отпрянула.

- А давай без «давай»! - ее голос дрожал. - Я не понимаю, что это за дом, не понимаю, как мы тут оказались! Саша, мне страшно!

Она всхлипнула и прижалась к плечу возлюбленного, словно ребенок, ищущий защиты от ночных кошмаров. Парень автоматически обнял ее, гладя по спине, но дрожь в руках выдавала неуверенность.

- Тише, зайка моя, тише. Все хорошо. Мы приехали вчера...

- Да, я это тоже помню.

- Потом купались на речке, ели шашлык... и неплохо зажгли ночью! - Сашка попытался шутить, но голос сорвался на фальцет.

- Да! Да! Да! Но кто нас привез?

- Блин, ну...

Парень опустился на скрипучую кровать, лицо его стало вдруг старше, морщины у глаз углубились. Он почесал за ухом, будто пытаясь достать оттуда застрявшую мысль.

Кто? Хороший вопрос!

Шестеренки медленно проворачивались в голове, восстанавливая картину произошедшего.

Молодой человек помнил, как они с Юлькой радовались, собираясь на отдых. Помнил, как он, укладывая сумку, соврал родителям, что отправляется на сборы - иначе точно не отпустили бы. Подумать только! На два дня! В дом где-то у черта на рогах! С девушкой! И с ночевкой! Нечего глупостями заниматься! Сперва отучись, получи диплом, устройся на работу, заслужи высокую должность - и вот потом тебе и девушки будут, и все остальное. Сашка так и не решился задать предкам вопрос: а вот там, когда он дослужится до высокой должности, все ли еще будет работать, чтобы девушками интересоваться?

Как садились в машину - это он тоже помнил. Молодые люди всю дорогу обжимались, устроившись на заднем сиденье. Но вот кто был за рулем? Парень напрягся так сильно, что голова затрещала. Только имени или лица водителя так и не вспомнил.

Саша напрягся так, что виски заныли. Он закрыл глаза, пытаясь выловить хоть что-то: голос, смех, цвет волос... Ничего.

- Может, ты нас привезла? - неуверенно пробормотал он.

- Я тоже водит не умею, - тут же парировала Юлька.

В самом деле - глупое предположение. Как бы они обжимались на заднем сиденье, если девушка была за рулем? Парадокс!

- Ладно-ладно, - молодой человек резко замахал руками. - Если за рулем был не я, не ты… значит, был еще кто-то третий!

- Фотки! - вдруг вскрикнула кудряшка, хлопнув себя по лбу. Глаза ее загорелись надеждой. - Я же вчера делала кучу фоток! Наверняка там есть кадры с водителем!

- Да ты у меня просто Эйнштейн в юбке! - Сашка подмигнул, но улыбка получилась кривой, натянутой. - Давай сюда свой телефон, быстренько проверим.

- Он… - девушка вдруг смутилась, покусывая нижнюю губу, - он в шортах…

- Ну и?

- А шорты… - ее голос стал тише, - остались внизу…

- Так сходи за ними - и всех делов! - шахматист махнул рукой в сторону двери, но Юлька лишь сильнее вжалась в угол кровати, обхватив колени руками.

- Саша… я не могу! - ее шепот был полон неподдельного ужаса. - А вдруг нас сюда привез какой-нибудь маньяк? И сейчас он там, внизу… ждет?

Парень замер, ощущая, как по телу разливается ледяная волна. Картина возникла перед глазами сама собой: темный коридор, скрип половиц, чье-то дыхание за спиной…

- И что ты предлагаешь? - голос его звучал хрипло.

- Сходи… сходи лучше ты! - Юлька посмотрела на него умоляюще.

- То есть меня тебе не жалко маньяку скормить? - он попытался шутить, но смешок застрял в горле.

- Ну ты же… - она сделала неуверенный жест руками, - мужчина!

- Ха! - Саня фальшиво рассмеялся. - А как же равноправие полов и весь этот феминистический движ?

- Саша! -голос девушки вдруг приобрел стальные нотки. - Либо ты идешь вниз и приносишь мой телефон, либо в следующий раз будешь кувыркаться не со мной, а с Дуней Кулаковой!

- Понял, понял, - закатил глаза парень, сдаваясь под напором женской логики.

Он поднял с пола свои шорты и попытался их надеть. Но лишенные завязок, они тут же сползли обратно, оставив его в одних боксерах.

- Вот замечательно, - пробормотал Сашка, глядя на свое отражение в пыльном зеркале. - Идеальный образ для встречи с маньяком: полуголый, вооруженный только веревочкой от шорт и криком «Караул!»

Юлька фыркнула, но в ее смехе слышалась нервная дрожь. Парень глубоко вздохнул, перекрестился на всякий случай (мало ли что) и рванул дверь настежь.

Девушка осталась одна, прижавшись спиной к холодной стене. Комната, еще минуту назад казавшаяся уютной, вдруг наполнилась зловещими тенями. Каждый скрип старого дома заставлял ее вздрагивать - то ли это Саша шагает внизу, то ли... кто-то еще? Она впилась пальцами в край простыни, ощущая, как учащенно бьется сердце. Мысли путались: "А если он не вернется? А если там действительно кто-то есть?"

Прошло уже слишком много времени. Тишина в комнате стала звенящей, давящей, будто само пространство затаило дыхание в ожидании чего-то.

- Что я здесь делаю одна? - голос прозвучал хрипло и неестественно, будто принадлежал кому-то другому.

Юлька с отвращением подцепила двумя пальцами валявшиеся на полу синие шорты - мужские, чужие, пахнущие потом и чем-то еще, от чего сжался желудок. Шорты шлепнулись обратно, подняв облачко пыли.

Мысль ударила, как молния: «Меня опоили. Затащили сюда. Изнасиловали.» Губы сами собой сложились в беззвучное "нет", а пальцы судорожно впились в край комода, пока глаза метались по комнате в поисках защиты. Чугунная статуэтка - какая-то безвкусная нимфа с отбитым носом - оказалась неожиданно тяжелой в руке, а тяжесть - это хорошо, тяжесть - это надежность.

Лестница вниз казалась бесконечной. Каждая ступень скрипела по-своему. Розовые шорты лежали там, где их сбросили - яркое пятно на потрепанном половике. Телефон торчал из кармана, как спасательный круг.

- 112, оператор номер 74. Что случилось?

Голос из трубки звучал нарочито спокойно, как в плохом фильме.

- Спасите! - шепот вырвался вместе с комком в горле. - Меня... здесь кто-то есть. Я ничего не помню...

В серванте мелькнуло движение. Стекло отразило бледное лицо с растрепанными кудрями, широкие испуганные глаза, синяк на плече. Рука сама потянулась к отражению, но девушка за стеклом повторила движение, как в дурном зеркале.

- Успокойтесь, девушка, - произнесла оператор. - Как вас зовут?

В голове вспыхнуло и погасло: "Юля? Лена? Катя?" Имена кружились, как осенние листья, не находя места в памяти.

- Я... не знаю, - прошептала она, и от этих слов стало еще страшнее.

Статуэтка выскользнула из потных пальцев и с глухим стуком покатилась по полу.

- Как же меня зовут? - спросила Юлька у пустоты, сползая на пол.

Вопрос в том - зачем это ему, Денису? Он, хотя и дорос до девятнадцати лет, еще не успел обзавестись девушкой и отправился на отдых в полном одиночестве. Нет, не то, чтобы совсем в одиночестве -с друзьями, но это как раз тот случай, когда человек не один, а одинок. Третий, как говорится, лишний. А здесь парень был дважды третьим, и, соответственно, дважды лишним.

Тем более непонятно. Почему они едут на его, Дениса, машине, в его, Дениса, загородный дом? Хорошо, не в его личном автомобиле, в "Гранте" отца. И не совсем собственный дом - коттедж достался матери в наследство от бабушки с дедушкой. Но все равно, после смерти стариков, родители ни разу не удосужились посетить участок. Могли б продать и купить нормальную тачку, вполне хватило б и на BMW. Тогда у Дениса точно проблем с девушками не было б... нет же! Мать уперлась! Мол, отец своими руками строил - не позволю продавать, не хочу, чтобы чужие люди жили! А могла б быть BMW! А то и сами не живут, и другим не дают. Одно слово - предки!

Сперва они обломали, а теперь - еще одна несправедливость. Денис привез друзей. Обеспечил их крышей над головой, жрачкой... кстати! Снова непонятки! На мясо и выпивку парни скидывались втроем, но Сашка с Лешкой - с девушками, а Денис - нет. Получается, каждая из них объест еще и самого Дениса!

Хотя... водитель покосился на Леху. Здоровый, крепкий, упитанный... этот не оставит девушкам и шанса - сам друзей объест. И возразить-то ему не получится! Как-никак - золотой призер района по боксу. Кто пытался возразить - вон он, с серебряной медалью и сотрясом в больничке лежит.

- Э, потише там! - возмутился Денис, едва не слетев с дороги.

Наташка как раз протиснулась между спинками сидений, чтобы поцеловать Леху, и ненароком толкнула рулевого в локоть своей былобрысой макушкой.

- Долго еще ехать? - проскрипел Сашка сзади, нетерпеливо ощупывая подругу.

- Минут десять осталось, - проинформировал водитель.

- Какой-то ты непостоянный! - хихикнула Юлька, тряхнув кудрявой шевелюрой. - Полчаса назад ты говорил, что ехать еще полчаса. А час назад - что еще час.

- Ага, - поддакнул Саша. - А вчера ты вообще говорил, что поедем завтра! Нельзя ж так людей в блуд вводить!

Парень проигнорировал подколку - он как раз выискивал нужный поворот, затерянный в густой листве и практически незаметный. Кто не знает - тот вообще не найдет, можно и проскочить ненароком.

Водитель заметил сверток в последний момент и резко крутанул рулем, вводя "Гранту" в туннель между деревьями.

- Э! - крикнул кто-то из пассажиров. - Не дрова везешь, Шумахер!

Ветки звонко хлестали по стеклам и крыше, оставляя царапины на краске, за которые молодому человеку еще попадет от отца.

Лес закончился внезапно. Деревья расступились, открывая вид на реку, мерцающую солнечными бликами на волнах. Ветер гнал по воде мелкую рябь и волны, словно играясь, перекидывались друг с другом солнечными зайчиками, но, когда волна спадала, блики рассыпались, будто самоцветные камни из старой сказки.

Чуть дальше, там, где река делала плавный изгиб, песчаная коса врезалась в воду, образуя тихую отмель с ровной, как зеркало, поверхностью. Сам же песок - теплый и мелкий, похожий на желтый пух, резко контрастировал с изумрудной травой на берегу, очертивший владения водного царя от чертогов царя лесного. На косе стояла старая лодка, вросшая в песок почти до бортов и, скорее всего, столь же бездонная, что и небо, отраженное в глади заводы с потрясающей четкостью, без малейшего изъяна. Если б друзья не знали точно, что небесная синева с бархатными облаками у них над головой - подумали б, что настоящее небо именно там, в отражении.

А еще чуть дальше, на пригорке, возвышался дом, окруженный цветущими яблонями. Не дворец, не лачуга - именно дом. Тот самый дом, который принято изображать на открытках, который вызывает в душе что-то теплое, родной. Именно такой дом, от которого пахнет бабушкиными пирожками и веет уютом и безопасностью.

Его стены, сложенные из темно-красного кирпича, почти полностью скрывались под пышным покрывалом плюща. Лишь кое-где, при порывах ветра, проглядывала кладка и вновь пряталась в зелени, словно смущаясь своей наготы. Окна, широкие и низкие, отразили свет фар приближающегося автомобиля, будто наблюдая за гостями. Крыша, поросшая мхом, слегка просела от времени, но это лишь добавляло характера строению. Дымовая труба, почерневшая от дождя и ветра, намекала на то, что внутри наверняка есть камин - тот самый, у которого так приятно греться долгими вечерами. Тишина. Только шелест листьев, далекий плеск рыбы в реке, жужжание шмеля в зарослях мяты у крыльца.

- Красота-то какая! - вырвалось у Наташки.

- Ты, Денчик, конечно, извини, но твои предки - полные дур... чудаки, что не ездят сюда, - пробормотал крепыш с соседнего сиденья.

- Чудаки... - криво усмехнулся водитель. - Аха... так и запомню.

Пусть внешне он оставался спокойным, но внутри шевельнулось что-то теплое, приятное оттого, что друзья оценили жилище стариков.

- Интересно, а русалки тут водятся? - поинтересовалась Юля.

- Не знаю, - пожал плечами Денис. - Комары точно водятся. Вот, как раз, вечером у них и спросишь.

Молодой человек остановил "Ладу" во дворе, вымощенным плиткой. Вблизи стали заметны следы запустенья, следы того. что домом давно никто не пользуется, не ухаживает за ним. Через швы плитки проклевывалась трава, отвоевывая обратно то, что некогда было отнято людьми. На окнах виднелись следы пыли и разводов, оставшихся после капель дождя.

Удивительно, что дом еще стоял нетронутым. Казалось бы, давно должны найтись охотники до чужого добра - бездомные бродяги, сборщики металлолома, да и просто шпана из деревни, что по ту сторону реки, или из дачного поселка, оставшегося у самой трассы, далеко позади.

Первым из машины вывалился Леха - рослый, грузный, с широкими плечами и короткой шеей. Из-за своих габаритов он всегда сидел впереди: сзади боксер один занимал бы половину дивана.

Едва Леха ступил на землю, как на него тут же бросилась Наташка.

- Дай размяться! - проворчал крепыш, отмахиваясь от блондинки, будто от назойливой мухи. - Весь затек в этой драге! Даня, ты б задумался о джипе каком-нибудь! А то в следующий раз никуда с тобой не поеду!

Водитель скрипнул зубами, сдерживая раздражение. Подумать только! Лехину задницу усадили в машину прямо у подъезда, доставили к месту назначения, почти без тряски, а он еще и недоволен! Пусть пешком в следующий раз топает!

Саня, почувствовав настроение друга, успокаивающе похлопал Дениса по плечу. Дескать, не обижайся. На самом деле Леха так не думает, просто старательно поддерживает созданный собой же образ - грубоватого, туповатого, косноязычного - каким и полагается быть боксеру.

Долго здоровяку расслабляться не пришлось. Наташка уже копалась в багажнике, согнувшись пополам, ничуть не беспокоясь, что порыв ветра задрал ее и без того короткую юбку выше головы, выставляя на всеобщее обозрение подтянутую попку в крохотных стрингах.

- Леха, ко мне! - тоном, не терпящим возражений, приказала блондинка.

- Иду-иду, - вздохнул боксер, страдальчески закатив глаза.

Через секунду на нем висели две сумки - его и Наташкина, в руки парня девушка всучила по два пакета с едой, а сверху установила ящик с пивом.

- Стоять, - приказала она, когда Леха повернулся к дому. - Ничего не забыла?

- Ты мне еще в зубы что-нибудь дай, - пробурчал крепыш.

- О! Юлька, твою сумку брать?

- Брать! - поспешно закивал Сашка, понимая, что в противном случае багаж кудряшки придется нести ему.

Вытащив сумку подруги, блондинка повесила на Леху и ее.

- Я тебе это припомню, - процедил сквозь зубы боксер, проходя мимо товарища, покачиваясь от тяжести груза.

- Чего стоим, кого ждем? - продолжала распоряжаться Наташка. - Денис - открывай дом, девочки будут переодеваться!

- А потом приготовят пожрать? - с надеждой спросил Леха, сгружая ношу на веранде.

- А потом пойдут купаться! - ответила, пританцовывая, Юлька.

- Зашибись! А что мы жрать будем?

- Мальчики, у вас там пять кило мяса, - напомнила кудряшка. - Приготовите шашлык.

- Да-да, - поддержала ее Наташка. - Шашлык - чисто мужское дело. Как раз мы вам мешаться не будем...

- Вот же бабы, - вздохнул здоровяк. - Привези, сумки дотащи, пожрать им приготовь...

- Ага, - вновь кивнул Сашка. - Потом еще всю ночь на ней прыгай...

- А ты не прыгай на ней, - подмигнул Денис. - Руки тебе на что?

- Так это опять все самому, - поморщился друг.

Убрав палкой паутину, перегородившую проем, хозяин снял навесной замок и распахнул дверь. Внутри все оставалось таким же, как он и помнил. Старый сервант с потрескавшимся, огромный ламповый телевизор на тумбочке, накрытый кружевной салфеткой, на нем - тяжелая хрустальная ваза с засохшими цветами.

Чувствовалось, что дом соскучился по человеческому теплу. Пыльный паркет скрипел под ногами, выдавая каждый шаг. В углу гостиной притаился массивный диван, обтянутый колючей тканью «под жаккард» - его подлокотники были протерты до дыр, а на сиденьях четко отпечатались вмятины от тех, кто уже не вернется. Рядом стоял круглый стол, покрытый желтой клеенкой с разводами от чайных кружек и пятнами, которые так и не оттерли. На подоконниках застыли горшки с засохшими растениями - их кривые стебли торчали, как кости, а земля потрескалась и превратилась в камень.

На выцветших обоях с едва различимым орнаментом выделялись яркие квадраты - следы от фотографий, что мать забрала в городскую квартиру на память, но не все. Часть снимков в деревянных рамках еще продолжала висеть на привычных местах.

- Ничего себе! - присвистнул Саня, остановившись возле одной из карточек. - Даня, это ты, что ли? Вот ты жирный-то был!

- А как по мне - очень милый карапуз, - возразила Наташка.

- А это кто? - заинтересовался Леха, ткнув мясистым пальцем в еще один снимок.

- Это... - хозяин прикрыл ладонь рот, готовясь чихнуть от пыли. - Это мамка.

- Зачетная она у тебя была, - одобрительно цокнул языком парень.

- Эй! - залепила ему подзатыльник блондинка. - Для тебя только я зачетная!

- А то ж, - заверил боксер. - А это кто?

- Где?

Денис встал на цыпочки, чтобы заглянуть через плечо друга. Он смотрел на пожелтевшую карточку с потрескавшимися краями. Снимок явно пережил пару десятков лет - выцветшие черно-белые тона сливались в размытых пятнах, а по углам расползалась рыжая паутина времени.

Фотография, скорее всего, была сделана возле родильного дома - на это указывала казенная, чисто советская плитка на цоколе здания, выложенная ровными квадратами, окна первого этажа, забранные решетками, смотрели в мир одинаковыми занавесками - блекло-голубыми, с выгоревшими узорами. На переднем плане стояла молодая девушка с большими, словно распахнутыми навстречу миру глазами. В ее руках, бережно прижатый к груди, лежал туго запеленатый куль с младенцем. Рядом, подбоченившись, застыл усатый мужчина в клетчатой рубахе с закатанными по локоть рукавами. Его ладонь, грубоватая и широкая, лежала на плече девушки.

Снимок оставлял двояки чувства. С одной стороны, оба главных героя на нем светились счастьем. Счастьем столь искренним, столь заразительным, что даже тяжесть на душе молодого хозяина в преддверии одинокой ночи развеялась и сошла на нет. С другой стороны - карточка несла в себе незримую печать мрака советского времени - поры, когда не было смартфонов, интернета, а людей, как рассказывал декан, бросали в тюрьмы за глоток "Кока-колы".

- Не знаю, - пожал плечами Ден. - Наверно, родственники какие-то...

- Женщина на твою маму похожа, - заметила Наташка. - Может, это твои бабушка с дедушкой?

-  Да нет у меня никаких бабушки с дедушкой! - возмутился парень, но голос его дрогнул, выдавая неуверенность. - Нет... вернее - есть, конечно. Были, наверное... но это - точно не они!

- Ну-ну... - протянула Юлька, многозначительно подняв бровь. - Ладно, выметайтесь все! Мы будем переодеваться!

Мальчики неохотно покинули помещение, оставив за спиной тихий шепот девичьих голосов и шуршание ткани.

Леха, раздраженно кряхтя, разорвал пальцем полиэтилен упаковки, достал банку пива и опрометчиво потянул язычок. И тут случилось то, чего и следовало ожидать. Струя пены, вырвавшаяся подобно джинну, заточенному в сосуде тысячелетия, с шипением взметнулась к потолку веранды. Оставив там мокрое пятно, белая, пушистая лавина обрушилась вниз, осыпая крепыша с головы до ног, забрызгивая Дениса и Сашку, стоящих рядом, и растеклась по дощатому полу, образуя пузырящуюся лужу.

- Ну ты и придурок, - фыркнул Денис, отряхивая капли с футболки. - Перетряслось же все с багажнике!

- Вот же блин! - выругался боксер, смахивая с лица капли пива. - У тебя холодильник тут есть?

- Есть, конечно. Только он отключен. Пока согреется... тьфу! В смысле - остынет... уже ночь будет.

- Давайте ящик в речку положим, - предложил третий товарищ. - Там-то точно прохладно!

- Мысля! - обрадовался Леха. - Вот не зря ты в шахматы играть ходишь! Даня...

- Чего? - неожиданно вскипел хозяин. - Чего снова Даня? Я всю дорогу баранку крутил, дайте отдохнуть человеку!

- Ладно-ладно, - замахал руками здоровяк. - Сам отнесу!

Леха схватил коробку и тяжело зашагал по заросшей тропинке, которая змеилась вниз, к поблескивающей между деревьями воде.

- Зараза! - донесся его вопль через несколько секунд.

- Все норм, - остановил Денис ринувшегося было на подмогу другу шахматиста. - Там всегда море крапивы росло... а он в шортах.

- И в шлепках без носков, - усмехнулся Саня.

Оставив товарища, хозяин щелкнул ржавым замком на покосившейся двери сарая. Дерево скрипнуло, нехотя поддавшись, и перед ним открылось царство забытых вещей. Воздух внутри был густым, пропитанным запахом старого железа, сырости и чего-то затхлого - будто время здесь остановилось десятилетия назад.

Топор висел у самого входа. Его рукоять, потемневшая от пота и времени, покрылась паутиной, как саваном. Но лезвие, покрытое налетом ржавчины, еще сохраняло прежнюю остроту.

Вручив орудие труда Сашке, молодой человек начал перебирать хлам в поисках мангала. Нашел коробку с ржавыми саморезами, ящик сантехнических тройников и уплотнителей, батарею банок старой, засохшей краске, перекатывающейся в жестянках, как в погремушках. Руки погружались в слои пыли, вытаскивая на свет все новые обломки прошлой жизни, оставшиеся от прежних хозяев.

Денис на секунду остановился, замер, задумавшись о том, кем были эти прежние хозяева, собравшие столько разной всячины, будто готовились к многолетней осаде, а то и к зомби-апокалипсису, но решил не забивать голову. Сейчас мангал был важнее.

И вдруг - победа! В самом дальнем углу, за самодельной телегой, сваренной из детской коляски и велосипедных запчастей, лежала брезентовая сумка. Парень помнил ее с самого детства - именно в этой сумке и хранился разборный мангал, на котором делали шашлык. Всегда очень вкусный - хорошо пропеченный, но не пересушенный.

Картина встала как живая перед внутренним взором. Вот - он сам, еще совсем мелкий, радостный оттого, что наступили летние каникулы и утром не нужно просыпаться в школу. Рядом - мать, бренчит тарелками. Отец довольно крякает, замахнув стопку самогона. А еще...

Денис зажмурился и потер лицо пыльными руками. Был же кто-то еще! Кто-то же жарил шашлык! Точно не батя - он даже чтобы разогреть пиццу в микроволновке всегда обращается к маме, там слишком сложно, слишком много кнопок. И не мама, она занималась только салатами. Да и верно девчонки подметили: шашлык - чисто мужское дело. Не могла мать заниматься мангалом...

Кто же?.. Молодой человек нахмурил брови так сильно, что виски заломило, но не мог вспомнить, того, или тех, кто еще присутствовал на семейных вечерних посиделках.

- Ден! Ты там умер, что ли?

- Иду-иду, - очнулся хозяин от оцепенения.

Схватив чехол с мангалом и лежащие рядом шампуры, аккуратно перевязанные бечевкой, он вылез из сарая.

- Ну ты и черт, - рассмеялся Саня.

Денис посмотрел на свое отражение в зеркале. Паутина в волосах, равномерный слой пыли на лице и одежде... да и ладно! Речка же рядом - есть, где помыться! А одежду мамка постирает.

Шахматист, несмотря на свое кажущуюся субтильность, успел превратить в щепки десяток поленьев и не собирался останавливаться. Его жилистые руки ритмично работали, по вискам стекали капли пота, но на лице читалось явное удовольствие. Наверно, Сашка представлял, что дубасит орков в "Варкрафте". Или того лучше - расчленяет замдекана, по совместительству - историчку и истеричку, которой парень до сих пор не сдал экзамен.

- Э! - возмутился Денис. - Куда ты столько? Мы ж не еретиков жечь собираемся?

Друг замер на замахе, занеся топор высоко над головой.

- Сорян, братуха... - прохрипел он, вытирая лоб рукавом. - - Я ж не знаю, сколько нужно... у нас шашлыками обычно батя...

И тут он запнулся на полуслове. Потому что со ступенек спустились Юлька с Наташкой. Обе - в бикини такого размера, что на кеды Дениса ушло ткани больше, чем на оба купальника.

Юлька - стройная, подтянутая, со спортивным телом. В центре подтянутого живота, в пупке, сверкал стразами пирсинг.

Наташка - тоже стройная, но фигуристая. С широкими бердами, плавно покачивающимися при ходьбе, объемный бюст, испытывающий своей тяжестью тонкие лямки купальника.

Их тела дышали соблазном. Девушки знали, что за ними наблюдают, и наслаждались этом. Каждое движение было медленным, томным, соблазнительным.

- Ты того... - прошептал Ден. - Топор положи. А то уронишь себе на что-нибудь нужное...

- Аха, - прохрипел шахматист, облизывая внезапно пересохшие губы. - Юлька... может того... может, ну его - это купаться? Может, поднимемся на второй этаж?

- Не-не! - погрозила пальчиком его пассия. - Сперва - купаться, а потом - сладкое.

С озорным смехом девушки бросились к реке. Парни стояли, как два истукана, пока из оцепенения их не вывели возмущенные крики. Наверно, стоило предупредить подруг о крапиве…

Но голова у молодцов отключилась окончательно и бесповоротно. В мгновение ока оба сорвали с себя одежду и, оставшись в одних плавках, устремились вслед за девчонками.

Юлька с Наташкой, бросив полотенца на теплый песок, первыми нырнули в лазурны волны, растворившись в сверкающих брызгах. Сашка, не раздумывая, ринулся за ними, а Даня лишь осторожно ступил в воду, морщась от прохлады. Он входил медленно, разрушая границу между жаром летнего дня и холодом реки, давая телу привыкнуть к разнице температур.

- Что ты там тащишься, как беременная черепаха? - окликнул друга шахматист.

Вслед за насмешкой в воздух взметнулся сноп брызг. Капли воды, холодные и резкие, обожгли кожу, как раскаленное железо, и Денис, вздрогну, вскрикнув от неожиданности, окунулся с головой, сдаваясь стихии. Не прошло и минуты - и он был своим в этой среде, уже смеялся и плескался с остальными, словно и не было той первой нерешительности.

Река здесь текла очень медленно, лениво огибая излучину. Достаточно всего несколько легких гребков, чтобы, лежа на спине, оставаться на месте. В этом была особая магия - притвориться покорным, сдавшимся на милость реки, позволить ей унести себя… и тут же, едва заметным движением, обмануть ее, оставаясь там же, напротив брошенных на песке полотенец.

Прошло около часа. Может - чуть больше, а может - наоборот, чуть меньше. Время в воде текло совсем иначе. Друзьям не хотелось выходить из воды: душа отчаянно цеплялась за эту синеву, за тихое журчание волн, за шелест крыльев стрекоз. Но голод и жажда гнали отдыхающих на берег. Вот же ирония - мучаться от жажды, когда вокруг целая прорва воды, появляющейся из-за одного горизонта и скрывающейся за другим, с противоположной стороны!

Довольные, они вышли из воды, оставляя на песке за собой мокрые следы, которые солнце высушит уже через минуту. А река, неспешная и равнодушная, продолжала свой бег - мимо четверых друзей, мимо этого берега, мимо этого дня, унося с собой смех, брызги и мгновение лета.

- Сейчас бы мяска… - мечтательно протянул Сашка, обтираясь полотенцем подруги.

- Так за чем дело встало? - пожал плечами Денис. - Мангал я достал, дрова ты нарубил - дело за малым!

- Насадить и отжарить, - рассмеялась Юлька, прижимаясь к своему парню.

- Позже, - мотнул он головой. - Сперва - пожрать.

Ребята вернулись к домику и занялись делом. Мальчики взяли на себя самую ответственную часть работы - разожгли костер и подкладывали дрова, обеспечивая угли для шашлыка. Девушки, весело перешучиваясь, нарезали фрукты овощи, нанизывали мясо на шампуры и заправляли салаты, изредка бросая на парней оценивающие взгляды.

Солнце, словно устав за длинный летний день, медленно сползало за горизонт, окрашивая небо в багровые тона. Вместе с вечером явились его верные спутники - комары. Наглые и ненасытные, они вились вокруг людей, раздражая жужжанием и укусами. Сашка с Даней, недолго думая, натянули толстовки с длинными рукавами, прячась от назойливых насекомых, дамы же, как и всегда, выбрали красоту вместо практичности. Их ноги - длинные, гладкие и загорелые, оставались беззащитными перед домогательствами кровососов. Раз в минуту, а то и чаще, раздавалось звонкое «шлеп», награждая настойчивость крылатых кавалеров.

- Все! - вскрикнула вдруг Юлька, вскакивая с полена, служившего ей табуреткой. - Вконец достали! Сашенька, миленький, у меня там, в сумке, пшикалка от комаров. Принеси, пожалуйста!

- А? - шахматист оторвал взгляд от шашлыка, который уже начинал покрываться румяной корочкой. Его глаза, завороженные игрой огня, медленно прояснялись. - А… сейчас. У тебя какая сумка?

- Большая, ультрамариновая.

- Сейчас… - повторил он, неохотно поднимаясь.

Парень скрылся в домике, и оттуда почти сразу донеслись звуки его неуверенных шагов, щелчки выключателей, шуршание багажа. Прошло несколько минут, прежде чем дверь приоткрылась, и в проеме показалась его растерянная физиономия.

- Юлька! А ультрамариновый - это какой цвет?

- Это синий, - рассмеялась Наташка, ловко переворачивая шампур.

- Так… так там две синих!

- Ой, все! - девушка в отчаянии встряхнула кудрями. - Неси обе, пока меня не сожрали!

Ее голос прозвучал настолько раздраженно, что даже комары, казалось, на мгновение замерли, растерявшись, утратив уверенность в том, что эту жертву можно кусать безнаказанно.

Вернувшись в дом, Саня вскоре вышел обратно, согнувшись под тяжестью двух сумок. Одна - спортивная, объемная, с широкими ручками, вторая - поменьше, но тоже набитая под завязку, трещала по швам от количества набитых в нее вещей. В сгущающихся сумерках обычный человек вряд ли разглядел бы разницу в оттенках, но то - обычный человек, а то - женщина.

- Вот эта, - уверенно ткнула она пальцем в большую сумку. - Ультрамариновая! А та - сапфировая! Ты у меня дальтоник, что ли?

Саня нахмурился, переведя взгляд с одной сумки на другую.

- А вторая тогда чья? - пробурчал он. - Наташка, твоя?

- Нет, - фыркнула девушка, поправляя прядь волос. - У меня фуксия!

- Да катись оно конем! - взорвался шахматист, резко вскинув руки. - Девки, что вы за люди-то такие? Есть же нормальные цвета! Красный, желтый, зеленый! Ладно, на худой конец - синий! Откуда эта фуксия взялась? Это что еще за цвет такой - фуксия?!

Юлька закатила глаза и вздохнула, будто объясняла что-то очевидное ребенку.

- Нет, ты - точно дальтоник. Фуксия - это средний между коралловым и пурпурным.

- С вами с ума сойдешь! - простонал Саня, потирая виски. - Даня, выходит, это твоя сумка?

- Не-а, - покачал головой хозяин. - Моя - черная...

- Вот! - радостно воскликнул Саня, найдя поддержку от товарища. - Нормальный цвет - черный! А не эти ваши... светло-кошачьи в клеточку!

Денис, до этого молча наблюдавший за перепалкой, вдруг насторожился.

- Подожди... - медленно проговорил он. - Если это не моя, не твоя сумка, и не девочек - то чья?

- А я знаю? - пожал плечами Саня. - В твоем же доме, тебе виднее!

- Ой, хватит спорить! - Наташка резко махнула руками, словно разгоняя тучи ненужных слов. - Просто посмотрите, что внутри, и все сразу станет ясно!