Серия «Доза ветров»

Моя же художественная фантазия была проста и ничьей, кажется, нравственности не попирала. Я взял заказ на афишу и получил на руки - с целью отображения по мотивам - слова романса "В лунном сиянье", часто называемом ещё "Колокольчик". (Он всем известен, разумеется, хоть даже одним припевом; да и какой ямщик не фальшивил его вам на долгой русской дороге, оплаканной лунным светом!..) Но текст песни целиком совершенно по-иному впечатлил меня. Знаете, как это случается: разглядеть вдруг то, во что прежде не всматривался? Вот так я, всё слышавший раньше этот назойливый "динь-динь-динь" из припева, сейчас полностью отмёл звук.. И будто хмель с меня сошёл! Я рассмотрел в обычных строчках великую красоту и совершенную окончательность одной маленькой трагедии.

Протрезвел же я, как всякий увлечённый творчеством человек, дабы опьяниться заново... Моментально запечатлел своё поражение перед дивным романсом в карандаше - на первом попавшемся листе. Остановился лишь тогда, когда повредил плотную бумагу до дыр, вдавливая грифель. На ароматной чайной обёртке у меня вышла натуральная гравюра, штамповать можно-с.. Настолько перенервничал, что просыпал всю заварку, не заметив того, и получил после как неприятный нагоняй от матушки, так и обширную головомойку от кухарки Степаниды, бежавшей за мной с вёдерным кипяточным самоваром.

Уж не знаю отчего, от неопытности, наверное, в роковых чувствах, я изобразил не оставленного юношу в горькой печали и не венчальную пару со счастливым соперником пред алтарём. Нарисовал я, не думая, а по велению руки, классическим тогда растянуто-удлинённым салонным манером - одинокую невесту, уже обряженную, в фате. В покинутом экипаже, в безлюдье какой-то набережной. И как она вроде прямо, гордо сидит, но всё же чуть сгибается. И всё держит в руках смешной и наивный букетик фиалок, который, конечно, далёк от свадебных цветов.. Это последнее напоминание о юноше, об их весне, о сказанном порывисто и чутко, от самого сердца.. Вышло капельку декадентски, однако грустно без фатализма и, по-моему, для такого повода неплохо.

Нежданно заложил я в рисунок и тот секрет, что столь порадовал неугомонных частников, безразличных ко всему, окромя прибылей. Я посадил невесту в открытый экипаж в той самой позе и в схожих условиях пейзажной натуры, какие заданы были в великой "Неизвестной" Крамского... (Мне посчастливилось видеть картину мастера, уже простреленную моральным негодованием, на столичной выставке. Я же стоял у полотна околдованным идолом и ловил спиритический взгляд незнакомки, пока не онемел всем телом, не пошатнулся и не отдавил ног кому-то из приличных господ.) При том я-то знал, куда смотрит моя "неизвестная"! Всем скрытым под опущенной фатой лицом, всей силой томящегося взора она прощается с искренностью и чистотой этих первых незабываемых фиалок. Которые, и вот тут уж - как угадать судьбу?, ещё пролежат, закутанные "фатой" книги, шкатулки иль конверта, целую жизнь и проводят её к вечным вратам, в окружении ближних. Только ближе всего, у самого сердца, останется таки сухая синь давних выплаканных глаз. Нисколь, как небо ранней весною, от прошлых дождей не помертвевших...

На афишах, за цену которых я купил, слава Богу за всё, не только фунт изведённого мной чая, значилась некая знаменитая певица "с единственной гастролью". Гнусавила она неприятно.. То ли от смеси холодного и спёртого воздуха, выступая в купольном лазоревом шатре со звёздами, протапливаемом по верху до выгибания этих звёзд, словно стягов на ветру, куда зритель ломился ужасно и где иные дамы, чересчур утеплившиеся, имели в толпе обмороки. То ли от моды на такое исполнение, когда словами будто промывают нос, там, внутри себя, их завывая - а тут не произнося. Но уж почему она ещё и картавила, предположить совсем не могу! Лицом немолодая дебелая солистка в стянутом корсажем платье была репа - репой, с пяточкой загнутым курносым. То есть, явно русская, наверно из глубинки, и с изначально высоким ясным голосом, пускающим гуляния и хороводы... Я слышал раз её распевку: всё было понятно, каждое слово! Однако на сценических выступлениях разобрать что-либо, кроме оскоминного "динь-динь-динь", в целом романсе казалось столь же трудно, как если бы она пела на редком заокеанском наречии. Что-то похожее я слышал от нашего грандиозного путешественника Миклухо-Маклая на публичных лекциях. Так то были фразы на языке папуасов! Зато здешняя аудитория выдавала приме овацию за овацией и, по-моему, обходилась вовсе без предубеждений на её счёт и без формальностей вроде общих требований к умениям в вокале.

Что же, "единственная" гастроль ожидаемо затянулась, я трижды подмалёвывал афиши и добавлял к ним перемены в репертуаре. А потом весь концерт получил общее название "С фиалкой на устах" - и я вынужден был пригласить знакомого подмастерового юношу, кончающего курс в художественном училище. Вдвоём мы сделали несколько ручных анонсов, больших и богатых, с рамами и позолотой. Заготовили малые офорты на серебрянке (в дар за самые дорогие билеты, с черкушной росписью певицы, похожей глупыми завитушками на жирафу) и версии листовок для печати в губернских газетах и даже в нескольких передовых культурных журналах.. Помимо того, в широкий тираж ушли зазывные программки, которые ожидались на каждой тумбе, дереве или столбе. Объёмы работ и короткость сроков не давали вздохнуть: мы с молодым коллегой, очень одарённым техничным портретистом, и за достаточные кредиты не нашли ещё ни грамотных помощников, ни рисовальщиков копий. Никто не хотел такой каторги даже в нужде.

Моя фиалковая дева, родившаяся случайно, надоела мне тогда страшно, до истинной муки! Будто к языку прилипший "динь-динь-динь", слышать какого я уж не мог совершенно!! В конце до того безобразие дошло, что я с закрытыми глазами наводил общий контур и передавал своему напарнику в дело далее - действуя всё так же, не открывая глаз..

От усталости и постоянного погашения воспалённых нервов я не хотел замечать, что коллега принимал наш прожект абсолютно иначе. Он работал судорожно над каждой типовой рисовкой, переживал от незаметного штриха, видевшегося ему неверным либо лишним; любопытствовал юноша и историей создания этюда - не переставая.

Из того утомительного времени припоминается мне иногда, как он перехватил забракованный мной вариант афиши для печати... И прислонился к рисунку губами: молитвенно, обрядово, почти плача! Я же всего-то искал формулу привлечения внимания, чтобы в газетах поприметнее смотрелось, вот и интересничал. Разбавлял тему, пробуя, то гроздью виньетки под старину, то зефирными Амурами - для нонешних пансионерок да молодых душой мещанок с купчихами.. Или помещал всю композицию на тонкий рыцарский щит, волнующийся рёбрами (с непременным сердцем под ними), а потом превращал щит вдруг в грубый замок, ключик от которого подходил не то что к сердцу, но к цене за билет: "всего-с гривенник за стоячее место!". Помню, всё мне было не шарман, поиск продолжался. И хоть это происходило ещё в середине нашей ретивой скачки за гонорарами, так и не знаю, какая из многих отброшенная картинка столь потрясла моего тонкокожего соратника..

Пресса, однако, в наших стараниях нимало не нуждалась и не терялась сама, наслаждаясь скандалом с произведением мэтра Ивана Николаевича [Крамского], давно к той поре почившего. "Неизвестная" же, как всякий триумф гения, только начинала жить. Картину обвиняли в воспевании дам полусвета и их покровителей, в узаконивании в обществе падения нравов, в оскорблении всех честных женщин и нанесении пророческий пощёчины от консерваторов "женскому вопросу".. Ещё, кажется, попрекали её в приближении Всадника Смерти: некие "неизвестные" гласно доказали, что конь блѣдъ* просвечивает за спиной героини портрета.

Такой вот методой обычное объявление концерта газеты свели к упражнениям в остротах, списав "дорогую камелию" замуж - с бедными фиалками в руках! Зубоскальство иных изданий перешло последнюю черту, когда мою невинную аллюзию стали публиковать для карикатур на неверных жён, на девиц, бежавших из-под венца, и на невест-изменщиц - просто "поднимая" фату и пририсовывая туда нужные лица. Говорили, мзда за такую подлость достигала цены дачного абонемента на всё местное лето или шикарной поездки в Крым... Словом, фурор в концерте был произведён огромный!

За шумом от первой программы, где гнусавую певицу (уже не влезавшую на таких хлебах в корсаж и переодевшуюся в вольный хитон) без опаски качали русобородые богатыри из пищевой артели, никто не придал особого значения случаю, окрещённому "частным". Благопристойная И., мещанка средних лет, жена и мать, отравилась около одной из афиш. Письма или записки при себе не имела. В сведённой пароксизмом руке несчастная раздавила засохшие осыпанные ландыши, перевязанные матросской лентой с бескозырки упразднённого образца. Губы же её стали фиалковыми - от синильной кислоты...

Резонанса трагедии не придали даже в уезде, но прозвонила она на всю губернию! И те, кто словно отмашки ждали, назначили себе последний час.. Как-то уж очень вскоре после первого случая около злополучных афиш стали травиться женщины: разных сословий, но всё порядочные, немолодые и обычные, чем-то скучные и незаметные. Не подходящие и к намёку на порочность. Особы же эксцентрические, напротив, принялись как обходить объявления, так и избегать модных гуляний в аллеях уже прогретого, благоухающего и распевающего вечерами романсы летнего сада. Не отравилась и ни одна из тех опозоренных публично, чьи черты узнала под моей фатой половина страны, и от кого, кажется, можно было бы ждать поступков самых необратимых. Вправду, видимо, менялась палитра нравов, а мне недостало зоркости объяснить её оттенки. И бесхитростная моя живопись опять ударила по людям лучшим, вопреки любым "женским вопросам".

Афиши стали массово срывать, поджигать, портить вместе со столбами. Тумбу на городской окраине подорвали, далёко по округе вышибив стёкла. Сдались даже газеты, прекратив своё состязание с доктринёрами и "лжеискусством" и сняв рекламы концертов впредь, со всех номеров. Остановили потоки своих шаржей на изменщиц и продажные зубоскалы, заслуженно потрёпанные полицией.

Обескураженность мою нельзя впустить в ваше нутро, если вы не переживали ничего подобного! То был сон тифозного наяву. Творческая братия прервала со мной всякое общение, заклеймив "губителем фиалок". (Бедных женщин, решившихся на фатальный шаг, прозвали в наших краях "фиалками" - и набиралось жертв уже на траурную поляну, растущую за кладбищенской оградой...) Владельцы летнего сада, солистка, оркестранты - все подурнели и постарели, не покидая допросов, хоть их вина, а равно и моя, состояла неизвестно в чём.

Цвёл и пах в серном дыму пересудов и безбожных похорон лишь мой подмастерье! Вызванный повесткой, эта плакучая ива и лишний на нашем веку романтик повстречал в отделении девицу, тоже явившуюся в качестве свидетельницы. Жизнерадостную и прехорошенькую учительницу, дававшую уроки детям в нескольких семьях, теперь осиротевших.. Юноша безумно влюбился и перевёл свой недремлющий пыл в новое русло: в поклонение реальной возлюбленной. Даже цветы ей он рисовал сам не просто от стеснённости в средствах! Распиравшее грудь сердце впервые вдохновило его на прекрасное созидание.. В трудной "школе чувств" подмастерье сам превратился в мастера, открыв в себе след прежних эпох. И выводя углём, взбивая и пышня райские букеты, он сохранял зыбкие натюрморты яичным белком, словно останавливал прекрасное мгновение.

Я ожидал, что тихий напарник мой непременно запоёт, и не ошибся. Рулады у него выходили значительно хуже букетов, правда. Наша кухарка Степанида на следствии, проведённом мною лично, показала, что "огрела крикливого мальца" метёлкой с испуга, подумав, что в дом забежала воющая собака! Всяко, не Конь блед, но тоже вестница нехорошая. А уж куда было ещё хуже?!

На духу же говоря, любовь моего соратника стала единственным просветом тёмных недель, листаемых в месяцы. То обожание, какое испытывал этот дебютант в науке страсти нежной, заставляло верить в роскошь нищих фиалок. В ту живительную суть, от которой я чуть не отказался перед иссохшим, вопрошающим ликом скорби... Наверное, совсем низко было бы наложить на себя руки от одного малодушия, как бы перебивая череду трагедий, признавая нелепицу соучастия. И не менее гадким казалось выискивание тайны, затушёванного Коня бледного, на замершей иллюстрации к дорожному романсу, что пели, кстати, везде по-прежнему.. Но я прошёл через всё. Безуспешно.

Галерея страшных снимков post mortem, продирающих меня до мороза дурацкими фиалками в восковых руках покойниц, полнилась случаями по всей стране. Я выздоравливал телом, умерев где-то внутри. Выхаживаемый зарёванными домашними и юнцом-художником с его спутницей и с его верностью идеалам. Наблюдал за экспериментами коллеги, работавшем теперь с акварелью и размывавшем антураж на листе до воздушно-прозрачного. Оставляя только её летящий силуэт, чаще вполоборота. В шляпке с полуразвязанным бантом, с оттопыренным пальчиком с чернильным пятнышком озорной младости и в подозрительно фиалковой по цвету блузе..

Однако бедность моего коллеги было не замазать и кармином. Очаровательная барышня же, оказавшись волею провидения среди вполне обеспеченных вдовцов, окольцевала одного очень быстро... Хорошо для песни, не в жизни, что мой славный друг знал своего соперника. И даже снимал серый, жемчужный от сырости, полуподвал в том же доме, где бывший помещик (теперь деловой концессионер и немного ростовщик) занимал белые верхние комнаты с мезонином.

Всё кончилось фиалками, которые он невесть где добыл, вызвавшими у меня тяжелейшую горячку с приступами видений. В бреду на синих устах жениха в отставке мне виделись слова, набранные трафаретом, про какое-то "падение редуцированных". Фраза, ни о чём мне не говорящая, не звенела - динь-динь-динь - она грохотала вне мелодики, отдельным от набрякшей романсовой оркестровки испытанием.

Этот пропащий юнец бережливо завернул увядшее в газетную полосу, где вновь кипуче обсуждали языковую реформу и отказ от ятя и прочих.. Вот они, павшие сушёными лепестками редуцированные, слабейшие из нас. Сильные для живых только огненным дыханием, обжигающим прошлым. Особенно жаркие, когда серебрится снег. Да ещё ранней весною, манящей обманными колокольцами долгого счастливого пути.

Я никогда более не рисовал. Быстро, выгодно и не без странностей женился на чересчур "известной" ценительнице дорогих редкостей, чьё свадебное платье было тоже - на редкость - с длинным шлейфом.. И отбыл из кольца сплетен и матушкиного удара, заделавшись модным критиком искусств, в другом направлении от прекрасных здешних мест.

А романсик, бывает, гнусавлю, что ж, ценю в себе народные истоки, дух провинции! Подчёркиваю без стыда, горделиво: поездил и я на ямщиках, знал посконную Русь, любил её, мол!.. Только когда исполняю - здесь вот, этот отрывок - то фразирую всегда отчётливо и так: "С молодою женой мой приятель стоит".

И тот призрак, кой я вызываю, каждый раз счастливо улыбается мне. Неземная поляна за ним пахнет же, как ей и должно, фиалками.

Знаю-с! Мёртвых с погоста не носят. Так они, по всей строгости меряя, и не на погосте. А как выщелкнутые из рядов языка редуцированные - где-то вовне..

Опять со мной чертовщина какая-то творится. Ипохондрия, доктор (из снобов-англикашек, что и здоровается со мной только за деньги, да с женой зато задарма) говорит, болезнь эта припадочная, сродни возвратной малярии. Так, значит, снова приступ грядёт, наверное. Уж сколько лет не было...

Сколько лет я живу

Ни туда, ни сюда.

Этот звон, этот звон

Не пройдёт никогда.

Дзынь!

*конь блѣдъ (церковнослав.): он же Конь блед (вспоминая Брюсова), Конь бледный из евангельского Апокалипсиса.

Отец её, обожествлявший прогрессивный быт и наживший на нём имя и деньги (производя что-то вроде подкрашенного цветными смесями газа для фонарей), сам, по словам Ольги Николаевны, имел замашки былых самодуров. Мог позволить себе - и любил такое! - созвать весь свет, а потом распечь секретаря, что гости собрались слишком рано.. И велеть несчастному секретарю переназначить съезд на попозже, сейчас же спровадив дармоедов прочь! Или выступить на большом собрании с речью, где слова о закрытии завода в отсталой губернии следовали сразу за похвалой этому же заводу и этой губернии. А недавно, иронично поделилась моя знакомая, обращаясь к журналистской ассамблее, papa', во фраке и искромётном клюквенном галстухе, возвышенно поднялся на трибуну, в секунду обругал всех вертопрахами - и также горделиво покинул сцену.

Меня ничуть не увлекали столь экспрессивные натуры, я даже побаивался их оригинальности и считал про себя, что к живым людям их допускать нельзя. Другое дело - к коммерции! Такие самовозбудимые типы умеют и сон под пятницу в базарный день продать, но без помощников их проекты не осуществить. И ведь тянет же этих оригиналов, как на зло, всё на публике характерец свой отыгрывать! Только не в либеральных столицах глаголом-то жечь, а здесь, на комариных окраинах.. Однако собственные мысли не противоречили любованию Ольгой Николаевной, тем более, что добрых встреч с её родителем не ожидалось. (В женихи я не набивался - куда мне, сморчку, да и она упоминала о решённой помолвке.) Довольно было и встречи с ней одной!

До отправки в наше приключение Ольга Николаевна не поехала в свою городскую квартиру, а воспользовалась купе в одном из стоящих поездов. За достойную, видимо, награду степенный проводник доставил ей всё желаемое и обеспечил полный покой. Через полчаса она появилась в переполненном зале - ошеломительно прекрасная... Подобные бархат и каракуль я видел на одной почтенной матроне - наряды стоили ей молодости, красоты и здоровья, отданных браку с дрянным человеком. Они висели на ней, слипшись с дряблой кожей, никого уже не способные обмануть блеском фальшивых монет. Правда о том, на что мы промениваем единственную земную жизнь, была даже ужаснее другой: во всей этой блёклости женщина показалась мне уже мёртвой.

Но на молодом цветущем теле наряды сидели отлично и очень шли стройной и авантажной Ольге Николаевне. Хорошо помню почему-то, как она вошла: словно из пекла, из чёрного провала массивных дверей в золотистое парное тепло хорошенько протопленного вокзала. С глазурной пряжкой на шапочке-кубанке, под которой клубились берёзовые волосы, наплывая светло-тёмными волнами.. И с теми лучисто-синими глазами, за которыми нет вечности - есть только миг. Стоящий вечности.

Мы взяли местного лихача, смотревшегося весьма по-московски, с важнецким рысаком, хрупающим воздушный рис. Лихач, конечно, узнал мою спутницу и косился на меня, неузнанного, всю дорогу. Взоры из-под шапки прибавили общего, тайного и сладкого, смеха путешествию, сблизившему нас сильнее вагона-ресторана, тряского поезда, вокзального буфета... Моя собеседница отличалась остроумием, свободным, но элегантным обращением, умением говорить эффектно. Очень мило и просто, хотя не без тайной боли, она рассказывала лишь о сложном своём семействе. Об отце-шалопае, разменявшем восьмой десяток и волочащемся, будто герой водевиля, за курсистками и примами кабаре. О старшем сводном брате, удалённом отцом на расстояние и там алчно ожидающем наследства. О покойной матери, измученной отцом и потому разболевшейся, да так и окончившей век - уже ни обликом, ни рассудком не похожей на себя прежнюю.

У модной кофейни, украшенной по-восточному - в янтарные набивные шелка с завитками афоризмов на фарси и вазонами-терракот, в которых по-русски стояла верба, Ольга Николаевна обворожительно улыбнулась извозчику. Остановила мою руку и, любовно угостив нежничающего с ней рысака медовыми жамками, сама вложила - много - в широкую пятерню. Попросив её присутствие в городе не выдавать и "вообще меньше чесать языком про маршруты и седоков". Надо полагать, что здешнее влияние этой семьи было безмерно, потому что лихач словно тут же забыл нас, прощаясь с пустыми тусклыми глазами, смотрящими куда-то сквозь.

В заведении, популярном у народа разной масти - лишь бы в кармане звенело, было толкотно, дымно и, что называется, грильяжно.. Обычный популярный кабак под сенью благородной вывески! Орехово-песочная обстановка делила диванные, стойки и кабинеты как бы на рядки в коробке конфект, затемняя посетителей и удлиняя тени. Моя визави, которой непрестанно кланялись и украдкой целовали ручку какие-то скользкие хлыщи в ярких жилетах, будто воришки из восточных сказок, казалась выше меня аж на две головы вместо одной. Я отчего-то ощущал себя здесь беглым эмигрантом, усталым и затёрханным; нелепо гулко стучало сердце - и Оля чутко сжала мою руку, шепнув: "Почти пришли, не волнуйтесь так.., милый". Сердце моё упало и покатилось прозрачным обмытым месяцем, очищая свальный грех этого кутежа и превращаясь в глупую луну, под которой так хочется нести чепуху и верить, главное, верить в неё самому!

Пробрались в "глиняную" по окраске диванную, с циновками и кальяном в виде слона Ганеши - чуть не в храмовую величину. Она сама сдёрнула вместе портьеры и громыхнула нашедшейся за ними дверкой, задвигаемой на манер купейной... Любовно и долго поцеловав меня, сняла роскошное пальто, щёлкая крючками - как затворами, взводя следом бесконечные курки. Оказалась ещё тоньше в бело-зелёном платье в пригонку, сшитом по-военному и по-старинному, в крое и стежке екатерининской эпохи.

Я не знал прежде такой горячки. И не ведал теперь, кого и чем отблагодарить за это невыразимое - абсолютное - счастье.. Умирания через жизнь, какую я сейчас прожил.

Кошкой, и требуя и ластясь, заскрёбся гарсон: "Господа, чего прикажете?". Оля буднично громко, вроде перекрывая обычный ресторанный гул, заказала что-то, сидя при этом сумеречном свете и обхватив нагое тело так, словно обратилась в многорукую Кали. Мы принялись одеваться, молчаливые и потерянные. Повсюду расползалась тоска: сыпались шпильки, гнутые змейками со вставками глазков-каменьев, валялись пользованные платки и салфетки, терялись чулки.. Оказавшись в полной мере супругами, мы застряли в этой не супружеской спальне и смутились нашего будущего. И друг друга.

В дверь стукнули вдруг крайне нетерпеливо. Ольга Николавна нахмурилась, однако отперла и тут же отскочила, в изумлении и страхе. К нам ввалился жутковатый горбун, темнее араба в радугах висячих ламп, но с дикими белками под тяжёлыми веками и большим красным ртом женолюбца, расплывшимся масляными вывороченными губами. Светлый френч его разметался, показывая мышечную развитость уродливого тела и портновской работы великолепный жилет - весь в плывущих пятнах, следах дамской помады и с полуоторванной золотой цепью, отправившей брегет к самому карману брюк. Он играючи закрыл дверь и схватил Ольгу огромными лапищами, как злой чародей свою принцессу, принявшись кружить её пушинкой, сжимая гибкое до хруста. Крупный нарцисс в его петлице, редкий гость здесь в такой сезон, потерял головку с знойной сердцевинкой, переломившись.. Она же часто дышала, закрыв глаза, стараясь перетерпеть, и вдруг звонко вскрикнула от боли. А-ах-ай!

Я вытащил свой уникальный кольт - и внезапно выстрелил.

Горбун взвился, вроде бы не реагируя ни на меня, ни на выстрел, зайдясь в пьяной истерике:

- Дорогу сюда забыть не можешь?! Я не хотел верить, что ты снова за своё! Я же тебе ясно сказал - увижу с кем-то на нашем месте, убью обоих!!

Здесь он разжал наконец окровавленные руки и отпустил свою невольную партнёршу, почти упав на неё:

- Как? Оля.. Что такое? Оля!! Да что же это??

Я дал сухой щелчок возле его уха и перевёл барабан кольта.. Спросил только одно, затем сбросил и втоптал револьвер в неприятные подтёки под незнакомкой на полу. Дремучий всё же городишко, кивнул я невозмутимому слону, видавшему и не такое, вероятно.. Растрепал волосы, настроился на слезу (пополам с безумным испугом) и отворил уже эту чёртову дверь, вбитую могучим горбуном чуть не намертво.

Протискиваясь коридором, схожим с горластым птичником и мелющим вздор про скандал с любовником, у скрытого выхода, где были курильни чего покрепче, я никак не мог разойтись с небывалым толстяком. Он перекрыл желанный выход спиной и болтал зажжённой сигарой внутрь помещения, нюхая её, но забывая затянуться.. Его гладкий округлый лик непорочного дитяти, из этаких нестареющих, дополнялся ласковостью обжоры, для которого возлияния и "фимиамы" - часть праздного сытого существования. Удовольствия жизни, доставляемого самим себе, ибо никто и ничто не предложат лучшего...

Обжора довольно туманно осматривал меня, успевшего надеть кепи и поднять воротник, заговоря вдруг осмысленно и складно:

- Вы слыхали? Ефрем Ольгу застрелил. Жаль, что так кончилось. - У него был глубокий мягкий голос, подходящий к комплекции. Но что не так в этой гармонии льющейся патоки, спрашивал я себя.. Толстяк же всё говорил. - Она была умницей и развратницей, конечно. Но кто без греха? - И вот тут он засмеялся тем дробным гадким смехом, знающим и щупающим, от какого у меня яростью подкатило к горлу. - Уж точно не Ефрем, этот бастард психованный.. Ну ведь комик же! А сыграл трагедию. Плохо, правда... С чего можно было полагать, что она остановится после его угроз?! Да он был щупл для неё, как ни смешно звучит!! А вот бедный её жених, этот акающий агнец со своего ранчо в горах, с золотым руном от батюшки-белошвея..

Он разразился непристойным хохотом. Я, позорно не сдержась, ткнул его стеком с выдвижным лезвием. И ожидал, не глядя на вечно детское лицо под каштановой чёлкой, когда осядет это икающее, булькающее чрево, пачкая штучный - на такие-то веса! - кофейный костюм. Да уж, выпить кофе так и не пришлось.

Замер на мгновение перед ещё одним цветком в петлице, замятым и испачканным, но оставшимся целым. Кто-то ушлый доставил в дорогой кабак целую корзину, наверно. Ну, нарцисс - к нарциссам...

Случайные связи в разных городах не прибавляли мне ни достоинств, ни недостатков. Происшествие с выстрелом тоже можно списать, а вот выходка с обжорой - непозволительна и рискованна. Придётся сейчас уехать, чтобы вернуться вновь в самый короткий срок.

Я прибыл сюда, дабы убрать с дороги моего нанимателя местного светилу, богача и лиходея. Его отца. Сводной сестры, некоей Ольги Николаевны, в заказе не значилось. Думается, она наследовала свою часть независимо от прочей родни.

Поезда давно пустили. Едучи куда-то, я вспомнил нежданно вербы у запрятанной уже в дальние комнаты моей памяти пернатой, гогочущей кофейни... Так вот какая ты бываешь, Страстная неделя! (Особенно когда тебе тридцать три, как мне сейчас.) Круговорот событий ставит на ноги, обратно - вниз тормашками, чтобы придать смысла в страданиях средь земной юдоли. То мне понятно.. Но в чём смысл испытания наивысшим в своей чистоте откровением? Как оставаться здесь, в теле лишь человека и во лжи, в предательстве, далее, не мучаясь идеей воскрешения? И не рассчитывая, не надеясь, да и не желая его.

Никого никогда не любя, я бы уже не смог навредить Ольге, даже раззнакомившись с ней после и забыв её насовсем. Я стрелял холостым, как всегда - через один - было заряжено моё оружие. Это кольт дал осечку.. А всевидящий Он взял - и не промахнулся.

Кофе у прыщавого юркого проводника нашёлся отличный. "Контрабанда", - доложил он, бегая глазами от строгости секрета. Я спросил две чашки чёрного, графин водки и пару обычных гранёных стаканов, отменив дурацкие рюмки, вспученные палевым дутым стеклом, подделанным под богемское..

Так мы сидели, ехали и пили. Вдвоём. Будто сызнова всё начинали. Только тишина меж нами выдавала истину: обратно уже никому не приехать.

На далёком вокзале, где посадка задерживалась на считанные минуты, я был арестован. За хулиганство в пьяном виде. Отобрав лоток у вопящей щекастой торговки в пуховой шали, я искал нарциссы среди вербочек, ленточек, первоцветов, корзиночек, трафаретов для куличей, кружавной мелочи и украшений для пасхальных яиц... Я был уверен, что они спрятаны "контрабандой" в самом низу. А мне не дают их, ибо мордой не вышел.

Однако к пяти поддельным паспортам, обнаруженным при мне, я подходил вполне.

Женщина зашла на другую сторону леса. Носком сапога перевернула ближайшую форму и увидела в ней рыбу. Уже не живую, а и не мёртвую. Свежевыловленную, но трепыхаться переставшую.

Рыба была в каждой форме.

Рыба казалась остекленевшей и гофрированной. В летаргии или под гипнозом — женщина понять не могла.

Женщина прошла вперёд, ожидая встретить в не интересной дачникам заросшей половине леса живорыбную лавку.. Сказочное озеро в глухомани, с запрыгивающими прямо в тарелки обитателями, или бешеную рыбацкую семью — она ещё не решила.

Но тот, кто решал за рыбу, лису и женщину, ждал праздника в положенном месте. Рыб, всех вместе, звали Сорок два. Если по порядку, то Первая, Пятнадцатая, Тридцать седьмая и так далее. Когда-то ему думалось: каждая из них уникальна. Оказалось, всё по стандарту; любая, как пуля, помещается в отливку.

Лису звали Ненависть. Она съедала по рыбине постепенно.

А женщину звали Клавдия Александровна. Иногда, по случаю, Кларочка.. Но случай дорого стоил и выпадал не всем.

Тот, кто всё решил, дождался. Рыба почти стухла.. Но лиса за это не переживала, возвращаясь за своей добычей и минуя капканы. Ненависть же способна обходить любые ловушки, оттого и бессмертна. Женщины куда прозаичнее..

Капканы на женщин бывают золотые, но ловить ими — пошлый удел браконьеров. И бывают невидимые. Такие ставят гениальные мошенники, подземные (выпущенные оттуда своими наставниками) лгуны и возненавидевшие нелюбимые.

Женщина оставила в автомобиле привычные с детства очки и изредка применяемые средства обороны.

Она наступила в капкан и оторопела, забыв о боли. Лиса подбежала и растявкалась, заходясь в смехе.

Мужчина сорока одного года не шевелился за поредевшей оградкой из воняющей рыбы. Перекормленная угощениями лиса легла рядом. Кларочка билась в капкане рыбой об лёд...

В гольном ещё лесу ползла женщина. И зачем-то выползла на дорогу.

Что увидел посторонний? Проблему весом с мешок цемента. Дорожный бугор — из не опознаваемого теперь тела, зато с ногой в капкане.

Посторонний навалился на проблему, погрузил её к мешкам и уехал.

Лиса, сытая до отвала, перебрела через опустевшую дорогу и вернулась на разгульную половину леса.

Посторонний проехал поворот и встал за знакомой машиной своей нанимательницы на дачные работы Клавдии Александровны. За её брошенным автомобилем, преграждающим путь. Вовсе не посторонний понял, что его проблемы только начались.

Тот, кто думал, что всё решил, открыл глаза, подёрнутые желейной плёнкой. Наставил выпуклые чёрные зрачки на отсюда видную дорогу. Хотел метнуться туда летучей рыбой, но отливка — точная, прямо по нему! — не позволила выбраться. Сорок вторая заготовка не успела накопить прошлого, а будущего не получила.. Такова была ловушка посмертного дня рождения, захлопнувшая капкан ненависти.

Внутри был заперт тот, кто полагал, что решает он... Желейная плёнка глаз стала "жалейной", вытекая внешними слезами, а в реальности — секрециями подступающего разложения.

Лису теперь никак не звали — и отсутствие обязанностей так освобождало!

Безымянное животное жадно, по-звериному, стрескало последнюю притащенную рыбину, усевшись на дачной альпийской горке (новенькой, сцементированной). Пропавшая пища изрядно жидилась, зато весенний лес отменно укреплялся прямо на лисьих глазах.

*** В названии миниатюры — самая уважительная отсылка к детективному роману Себастьяна Жапризо "Женщина в автомобиле, в очках и с ружьём" (версий перевода названия несколько), бестселлеру 1966 года.

Он хмельно кружился, обращаясь к безмолвной матери, к иконам (старинным чёрным, на досках, и "новописанным", золотистым), к трухлявому бюро, плохо починенным стульям и столу, с которого предусмотрительно унесли всё, что можно разбить.. Святые лики, казалось, строго взирали на него, но страдалец долго и тягуче вспоминал, сколь молод, красив и талантлив он был. И как ему чего-то не дали совершить, да ничего не дали сделать!! Всё отняли и обсмеяли из способностей, покрали и достоинство, опутали семейством и долгами... Затем вскочил, будто бы опамятовавшись, зыркнул на меня, на малышей - и кинулся куда-то вон. С воротником в руках... Мать с нянюшкой Дуняшей (ещё и горничной, и кухаркой, и палочкой-выручалочкой нашей бедовой семьи) одновременно страстно перекрестились и зашептали: "Господи, помилуй нас, грешных!". Младшие мои братья и сёстры вдруг заревели в голос все сразу.

Я тихо пошёл за отцом, внутренне каменея и ожидая - вот именно сейчас - чего угодно. Обычно его "фарсы", как грубо отрубала бабушка, смеясь над "нервической невоздержанностью" - болезнью, придуманной, конечно, мамой в защиту мужа, заканчивались иначе.. Ступая осторожно, я отчётливо расслышал неприятный резкий смех откуда-то снизу. А следом раздался звон, дребезжание, какое-то кряхтанье или сипенье.. После же - такой треск, будто разломило дом! И с великим грохотом я, не сходя с места, провалился в наш подвал, прямо на сетки запасаемой луковой шелухи. Сверху, из большой дыры в сгнивших половицах, на меня смотрела Дуняша. Глаза её были черны, а размером - с два пушечных ядра! Дети, взъерошенные, выглядывали из-за её юбки с открытыми ртами, похожие на диких луговых собачек с картинок про Северную Америку.

Отец, то ли белее, то ли чернее стен, но с ярко-багровой шеей, стоял рядом и не знал, что ему делать. Можно ли меня трясти, надо ли подымать, не повредился ли я?! Всё же он долгие годы служил по портовому ведомству и кое-что слыхал о падениях с высоты. Растерянность перешибла в нём всё, даже водку и амбицию. Он тянул руки ко мне и что-то мычал, однако я не собирался ему помогать. Отлёживался молча, слегка закатив глаза, чтобы видеть своих наверху. Прибежала, дрожа пламенем керосинки, насмерть перепуганная мама в рассыпавшейся гладкой причёске и бросилась ко мне. Тогда я встал, набычился и пошёл на отца... Да всё без толку: папаня, скривив лицо, как наши малыши, уже рыдал в маминых объятьях, утираясь соболем. Она гладила его по голове и утешала так, будто баюкала своё самое непослушное - и самое любимое - чадо.

Он пытался повеситься на швейной мерке (ленте-полторашке) после того, как на нём лопнул студенческий вицмундир. Проба надеть на себя спустя двадцать пять лет форменный сюртучок, каковой нынче был короток в рукавах даже мне, не удалась. Это событие до того подтвердило всю напраслину человеческой жизни, что взрослый мужчина испытал своим весом ржавый крюк для подвешивания просоленной рыбы... Не говоря уж о хлипкой швейной ленте и об очень низком подвальном потолке, который он напросто вырвал.

После всех терзаний отец заснул прямо тут, на полу, в окружении портновских ножниц, бывших бы кстати при действительной надобности в средстве умерщвления, белья и разбросанных штопок. Непосредственно под дырой. В горнице спешно загасили лампу. Дуняша развела ребятишек по кроваткам и спустилась к нам. Я помню, как они с мамой переглянулись - и мама нежно, словно китайскую вазу, приподняла голову отца, а Дуняша вытянула из-под неё воротник. Тогда-то мама и сказала мне: "Погляди, детка, какой мех! Да ты коснись только.. Погладь... Прелесть!". И задорно улыбнулась: "Пусть на твоём веку, душа моя, это будет первый, но не последний соболь! Пускай жизнь твоя струится гладко да течёт мягко". Воротник снесли в грошовую моментальную скупку, которой владел "молодой да ранний" купец.

В наши дни тот купец владеет половиной всей северной пушнины. А ещё этим затонувшим судном, и этой обречённой заморской красавицей в тысячных русских соболях... Но твои богатство, власть и хватка ничего не стоят, если ты мёртв. Купец же был мертвее некуда: плавал, грозно разбухая, под нами.

В час жестокого столкновения с ледяным торосом мы поднимались с ним из "машинерий" (машинного отделения) на нижнюю палубу. Он воровато, со знанием дела, и злобно кричал, что обмана не допустит.. "Дома, негодяи, сочтёмся! Я узнаю, сколько моего угля на сторону ушло! Коммерцию делать вздума..ли?.." Удар прервал его на полуслове, повалил и на крене скатил могучие телеса вниз, в серое море. Удача отвернулась от своего протеже в роковую минуту, настигнув гибелью одним из первых. Снова встретилась мне на пути багровая шея, только апоплексичная, в жирных складках, да приплюснутое к ней изрядно надоевшее лицо. По такому хочется ударить до вмятины... Изумлённое и устрашённое выражение застыло на нём. Но ни во что не верующее.

Бедовая красавица встала на запрокинутом носе, рядом с деревянной кариатидой, расколотой пополам, однако ещё держащейся цельно. Гальюнная фигура была не так велика - в рост женщины, просто тяжела очень. Как хорошая дубовая колода, она была выстругана мастерами из ствола надёжной корабельной породы и представляла собой богиню Исиду. Вернее, это был портрет женщины в образе Исиды - чтимой древними египтянами праматери... И дева сейчас, с усталой безмятежностью пропащей, особенно походила на неё, словно единокровная сестра. От ещё живой шёл тот же хлад, что и от равнодушного изваяния. Запустив руки в волосы, единственная уцелевшая в крушении вынула из них сломанный обруч с алмазной звездой-коронкой и поглядела вверх на богиню, чья корона тоже стесалась. Красавица вдруг заплакала крупными, последними слезами и нацепила обруч Исиде на руку - как браслетку... Тугая пусма её прямых, будто бы проглаженных, прядей легла теперь чуть не до обмётки меховой накидки, роднясь с ней и отливая рыжиной солнца, видать, околевшего в этом краю. Где из клубов тумана лезли лишь тени бог весть когда умершего света...

Судно разбило так непоправимо, что заливало уже и с задранной кормы. До полного затопления оставалось немного. Держась за богиню, женщина ступила на ледовую глыбину и неловко скользнула в отвязавшуюся шлюпку, зажатую в протоке между торосом и кораблём. Однако по мере ухода корабля под воду протока росла.

Красавица слабо приподнялась в шлюпке, всё же пробуя оттолкнуться от остова судна. В ответ на дерзновенную попытку Исида покачала головой и уронила на беглянку лучшую половину себя.

Теперь и я могу присоединиться к экипажу. Прекрасная мёртвая дева, соболя, половина богини - не скажешь, что наша лодочка переплывает Стикс пустой.

Я хотел посмотреть на своё тело, но не нашёл его в тумане и среди остальных. Зато путь мой наконец-то струится гладко, течёт мягко. Другие, такие же, как я, приветствуют меня с мачт своих забытых каравелл... Но я не останавливаюсь. Вряд ли моя дорога коротка: мне нужно повидать маму - она здесь недавно, а отец давно. Значит, она ищет его и может быть где угодно. Важно показать ей дивные шкурки с вставленными самоцветами, которые я подобрал, пусть полюбуется! И ещё надо сказать, что я помогал семье, сколько разрешили. Всё то время, что дали мне. И, вот богиня - она подтвердит, не гнушался способами. Крал у вора, лгал прохиндею, обставлял шулера в его же партии.

Потому что в тот год, когда я упал в подвал, мы продали всю шелуху... Поразительно, что об этом знал лишь отец, обычно ни слухом ни духом не ведавший в домашнем хозяйстве. Он сам и привёл смуглую женщину в накидке-покрывале, великолепную, как статуя. И велел, масляно улыбаясь даме, нам с Дуняшей вынести сетки к повозке.

Мы вынесли шелестящий груз к тарантайке на рессорах, если и нанятой, то точно не в порту и не в городке - возница сидел чужаком, в бурнусе и куфейке, не спускаясь к нам. Кожистый с зеленями верх невиданного шарабана был туго натянут, закрыт на все заклёпки и выгнулся шаром, вроде переспелого арбуза, бродящего сахаром. Величественная дама указала на открытый деревянный сундук сзади шара, багажный и громоздкий, но совершенно пустой. Из сундука дышало не сыростью, лежалыми вещами и плесневело-кислым, а корицей, парными травами и ванильно-томным амбре после долгой готовки пасхальных куличей. В нём стояли прохлада и сумрак, будто в храме, ожидающем паствы. Я сыпал и сыпал туда шелуху, добавляя стойкого солнечного аромата от сладкого южного, резковатого чернозёмного, супового в насечку, сочного в запечку... Зачарованный, отвлёкся на знакомое отцово скрежетание зубами, последовавшее за Дуняшиным вопросом:

- Куда ж вам столько шелухи?

Гостья-покупательница ответила без приязни, но и без свирепости, изъясняясь лапидарно:

- Статуи красить. Парк живых статуй держу. Луком цветным лучше всего - натуральный краситель, не опасный.

Она захлопнула крышку сундука, изрезанную чудными надписями на разных алфавитах. Мы с Дуняшей уставились на них, разобрав только на латинице - IZIDA. "Изыди", - сказала вдруг Дуняша, аж пошедшая пятнами от сильного волнения. - "Ох-ох, Господи всеблагой, изыди отсюда!"

И тарантайка без прощаний унеслась по задкам нашей улицы. Слишком скоро, на мой взгляд.

Отец вскинулся на Дуняшу, которой терпеть не мог.

- Что за вопросы ты себе позволяешь?! О-о, если б не Елизаветины прихоти, прачкой бы при тюрьме так и осталась..

Дуняша надулась:

- Нешто лука вокруг мало, чтоб ездить шкурки да очистки покупать? Вы попусту попрекаете, хозяин. Странная она. С порчей, может, катается. Глазом вон нам парнишку спортит..

- Это ты странная! Какая порча, ну какая порча?? Дама из благородных, со своим интересом. Деньги вперёд отдала. Да-а, о чём я, здесь же и не видали таких.

- Индюк хохлатый, - бормотала после Дуняша, складывая в подвале пустые сетки. - Ишь, расцвёл от чернявой-то.. Сам-то много видал! Да кто ж в дом, к семье таких тёмных приводит! Если б не голубушка Елизавет Петровна, получил бы ты от меня расчёт, отоварить бы тебя сковородой-то блинной, чтоб думал меньше да глаза на чужих женщин не пялил.. Ой, чего это я, - спохватилась Дуняша, вспомнив обо мне, стоящем всё время тут же, при ней.

По здравом размышлении маме, навещавшей бабушку в тот день, решили о продаже шелухи не рассказывать.

Умолчали мы тогда и ещё об одном. Как поднялись в комнату, где висел млечный туман. Ничего в нём не было видно, сплошь остовы предметов, но особенно глубоко спрятаны были иконы.

Так и маячит передо мной Дуняша с лампадкой, разгоняющая ненасытный туман. Она тоже тут... Уверен, при маме. И я жду жёлтого тёплого огонька, с которым после встречи отправлюсь дальше один. Отпущу лодку по известной ей карте и двинусь по своей неизвестной. Неправедной. Но даже и вплавь к косому кресту своей мачты, коли придётся.

* Гальюнная фигура на носу корабля (кариатида в греч. традиции, ростра - в римской).

Но абажур там, куда пришли, - ярче Солнца. (И не меньше, если сравнивать, как учат дизайнеры интерьеров, любое помещение со Вселенной.) Очень уютный и нарядный, в бахроме и вышивке под хвостатых райских птичек, надетый на колокол с ободками в чёрной опушке. Чай тоже в наличии: заварка, печенюшки, электрический чайник с рижским сервизом "как у бабушки" выставлены на школьной зелёной парте. Вплотную к розовато-румяной и припудренной пылью стене, где зияет старая обгоревшая розетка.

Это бывший колонный зал заводоуправления, тоже бывшего когда-то лицом богатого предприятия. Теперь в пространстве, годящемся под реконструкцию военных сражений даже с отсечками на колонны, нагорожены столы с несколькими зальными полукреслами. Моя новая вертлявая подружка, неожиданно представившись Венерой, на опыте просачивается через мебельный лабиринт. Знакомит всех "со спасительницей" себя и Белого Карлика. (Кличка у собаки идеальная!)

Встречаем плотного Сатурна со своей выпивкой, шало вращающего глазами. Величественно помалкивающего Урана, способного просто с руки положить мяч в баскетбольную корзину. Не полную Луну, всю в сиреневом дыму, - бледную женщину с травами в мешочках, обкуривающую себя благовониями. Воинственного Марса, яростно протыкающего пальцем какого-то вещуна-эксперта в телефоне. Я уже обсохла и даже приноровилась к неземной обстановке. Показываю на угрюмого мужчину за угловым столиком:

- Это, наверно, разобиженный Плутон?

Венера хватает меня за руку:

- Не пойдём к нему! Это Меркурий. Третьи сутки ретроградный...

- Тогда, конечно, не пойдём! - Чего ж в таком деле не сговориться. - Позвольте, Венера, полюбопытствовать.. Вы как сюда попадаете? Юпитер здесь сторожем?

- Да. Только Нептун. Юпитер у нас спутники ищет.

- Здорово, - реагирую, - у вас функционал расписан. А скажите, вы здесь открыто для общего досуга собираетесь или как анонимные астрономы?

- "Все мы бражники здесь, блудницы...", - внезапно недобро усмехается Венера.*

Ого, думаю, да она себе на уме. Как и они все, впрочем. Общее впечатление от этого клуба у меня складывается какое-то прихотливое, будто дурашливый свадебный конкурс довели до тяжёлого мордобоя. Но на цитату всё же откликаюсь:

- Так чего ж невесело вместе вам?

- Так мы и не веселиться приходим. Хотя танцы будут.

И отошла к своему Карлику, лающему на Луну, влезшую на стул с аромасвечой. Может, это прелюдия к танцам? Если так, то убогий затевается бал...

У чайника нахожу немножко печатной рекламки - под цвет парты. На зеленёньких бумажках приглашение: на Парад Планет нужен Уран, ростом не ниже 02 м 02 см. Этот точно не ниже! Хм, значит, великан - новый участник. Тогда куда делся прежний? Или же на месте пока старый, но покидающий "парад" (интересно, почему?). Рассылку эту, кстати, встречала в своём подъезде, выкладкой у почтовых ящиков. Среди других отживших листовок от "мужей на час" и компьютерных мастеров по вызову. В нашем районе орудуют.. Но кто же им требовался в прошлый раз? Рекламка была, кажется, серой и чем-то меня зацепила. Оборотом про пойманную звезду или что-то в этом роде. Я подумала тогда о сектантах, текст показался мне выдержкой из примитивного духовного учения, скрытого за этой астротарабарщиной.

Но кто вообще мог откликнуться на такую листовку?! Или раз придя сюда - здесь задержаться? Это ж насколько одиноким и чумным слабаком надо быть... Хотя - просто посмотрите на Меркурия.

От шума бессловесно сдвигаемых столов я не просто вздрогнула, а подскочила, обжегшись чаем. Поставила чашку.. И взяла её обратно, отойдя к двери, по-прежнему раскрытой. Но теперь она вела в совершенно тёмный холл, короткий, правда, если бежать отсюда. Весь свет на этаже ушёл в абажур, разгоревшийся до красного апельсина. А прозрачные шторы с оборками закрыли верхние непроницаемые, как в кинотеатрах. В зале же наверняка был экран, вот их и опускали, когда работал проектор..

Пока поправляли кресла, я пробежала до выхода с фонариком на телефоне. Всё заперто. Не пойму, где замок.. Единственный ближний фонарь светит уже из жилого двора, вроде бы мигая и красным глазком камеры на столбе. На территории же вокруг здания - полный мрак. Как в той луже, с которой всё началось и в которую я снова влезла и села сама.

Они подтянулись к центру без диалогов. Время пришло - и мебель сгрудили под абажуром. Только занялись рассадкой, уже оборачиваясь на меня с моей пятой чашкой чая, как явился моложавый и привлекательный Юпитер. С найденными спутниками. Вернее, с двумя пьяненькими спутницами, которых сразу пристроили к Сатурну. Женщины стали громко рассказывать, что они, работницы торговли, ноги отстояли за весь день на рынке. И имеют право отдохнуть в той "блохастой" пиццерии, откуда их, видно, со спиртным и попросили.

За Юпитером мне послышался простой щелчок. Когда он запирал за дамами.. Я пронеслась до двери и нашла оттяжку замка под двойными лакированными ручками.

Музыка, звучавшая из телефона Марса, напоминала ламбаду, только побыстрее ритмом. Венера и Луна вились под самым абажуром, завлекая в кружок спутниц Юпитера. Те притопнули и пошли в пляс, стараясь выхватить из-за столов не слишком подвижных мужчин. Но тут Венера с Луной бросились врассыпную и приземлились по своим местам за столами. Венера схватила Карлика на руки и крепко прижала к груди...

Все сидящие "планеты" не вставали, однако угнули головы как можно ниже. А на танцующих женщин сверху легли мохнатые верёвки, показавшиеся мне раньше эффектными ободками для лампы внутри абажура. Сейчас же абажур словно сдирали с колокола! Из глубины ткани, заслоняя свет и сминая райских птичек, лез огромный чёрный паук. С такими волосками на конечностях, будто каждая лапа была обмотана в меховое боа. И с такими жвалами, которыми можно окашивать поля...

Когда он отрывал жертвам головы, я вспомнила водоросли-волосы на палке в луже. В панике ухватилась за подоконник, не в силах бежать, хотя давным-давно пора! Но тут в стекло вклеилось перекошенное лицо Венеры. Она орала, согнувшись под шторой, в сквозящую щель между рассохшимися рамами:

- Дура! Мы же тебя спасаем!! Ты - Земля..

- От кого?! - тоже заорала я, ощущая уже не панику, ни капли интереса, а одно только колоссальное отвращение.

- От него! От Солнца! Оно всё выжигает, рождает вот таких монстров! А мы их держим. Видишь, какой ценой? Видишь???

Я отлично всё видела. Истуканом позади меня уже какое-то время торчал Нептун, наконец показавшийся сторож здания.

Когда я зашла обратно, то услышала знакомый с детства хлопок. В зальном проёме стало темно и суетливо. Взорвалась обычная лампа накаливания, вкрученная под абажуром. Я захлопнула входную дверь перед носом Нептуна и ботинком задвинула щеколду внизу. Её-то, в отличие от замка, я обнаружила сразу. И была уверена, что на неё и закрывают, не заботясь о ключах.

Словно на механических ногах, пока не отказавших лишь в силу инерции хода, дошла до зала, рявкнула "Карлик, ко мне!" - и свела двери вместе. Хотела подпереть выход собой, но замок сработал и здесь.. Там, внутри, в смешной паутинке из фонариков, сплетённой трудяжкой - садовым крестовиком, моталась непроглядная туша обозлённого чудовища. Будто оживший идол Арахн топтал сетку из огоньков, а маленькие крестовики взывали: "Помилуй нас, великий Пустынник, Сын Солнца!". Луна стенала и выла, будучи опасной приманкой. Ещё живым костерком, загоревшимся, скорее всего, от своих же свечек. Венера визжала, как полоумная, выхватывая телефоном плесень по всем углам. Уран стал ещё выше, оказавшись под потолком... Фонарики ползали, прыгали, гасли, ломая геометрию великого природного узора.

Держа трясущегося Карлика, я перезапустила ноги и добралась до помещения позади зала. Будка "звукачей" и киномехаников, обычно со своим выходом наружу для подвоза техники.. Есть пока открытая пустая комната. С подсказками, как в квесте. На единственном табурете - кругляш изоленты и нормальный нож.

Выбираемся с собакой, примотанной ко мне для прочности под курткой изолентой, на улицу. Нептун стоит, широко расставив ноги, смотрит на нас. Кавардак в зале слышно здесь отлично.. Пру на него с воплем:

- Отойди, не ломай систему! Я же Земля, я сама разберусь со своими проблемами!

- Ты не Земля, тля ты паршивая, - спокойно и отчётливо произносит он, не двигая, кажется, даже губами. - Земля стоит на карауле. Ты - запаска для расхода, слюнявый кокон ему на полдник. Солнце должно было разобраться с тобой само, но на него полагаться - как на прогноз погоды...

- Я всех вызвала!

- Причём час назад, да? - он разговаривает без эмоций. - Сюда никто не приезжает, я объясняю, что вызов ложный. Здесь же никого нет.

Я подхожу совсем близко:

- Давай договариваться.

И бью его ножом в шею. Неоднократно. И не только туда.

- Ну какая из меня Земля.. Я - Звезда Смерти. Никого не зову - все сами приходят.

Тоска с этими сектантами! Секстантами... Как с тусклым созвездием Секстант на экваторе. Как с музейным прибором - секстантом - средневековых астрономов. Все эти отрешённые воображалы меньше опечатки на карте звёздного неба, но маниакально играющие в большой Парад Планет. Чистильщики вселенных, умножающие грязь.

А волосы в луже были жёлтые-жёлтые, как медовая бахрома с абажура. Скальп Солнца золотого, нашедшего меня первым.

* Цитата из стихотворения Анны Ахматовой.