Марксистский взгляд

Этим руслом был авангардизм - ленинское усовершенствование марксизма, сформулированное в "Что делать?" в 1902 году. Тезис Ленина был не тактическим, а теоретическим: рабочий класс сам по себе стихийно способен выработать только тред-юнионистское сознание, борьбу за уступки внутри капитализма, но не революционное классовое сознание. Подлинное классовое сознание должно быть привнесено извне партией профессиональных революционеров, вооружённых научной теорией - отсюда демократический централизм и представление о партии как носителе объективно верного знания об интересах класса, которое сам класс в своей эмпирической воле может и не разделять. Последствия этого поворота трудно переоценить: если партия по определению знает интересы класса лучше самого класса, расхождение между волей партии и волей населения перестаёт быть сигналом об ошибке партии и становится свидетельством отсталости или обмана населения.

Отсюда прямая теоретическая дорога к разгону Учредительного собрания, к подавлению Кронштадта - "рабочего восстания против рабочего государства", как горько формулировали современники, - и далее, уже в 1930-е годы, к сталинскому тезису об обострении классовой борьбы по мере строительства социализма, который превращает любое остающееся сопротивление в происки врага, а не в следствие реальных противоречий политики. Авангардизм заранее снимал необходимость договариваться с несогласными - будь то партии внутри страны или государства снаружи, - потому что несогласие само по себе не считалось источником легитимных претензий. Именно эта доктрина, а не только внешние обстоятельства, определяла, кто окажется по ту сторону кольца врагов.

Рожава, самоуправляемый регион на севере и востоке Сирии, просуществовавшая с 2012 по 2026 год, была самым близким к Каталонии по типу случаем. Экономика была организована вокруг кооперативов и системы советов снизу вверх, идеологически опирающейся на концепцию коммунализма Мюррея Букчина - то есть на сознательную, теоретически артикулированную попытку не допустить кристаллизации распорядительной функции в отдельную страту. Почти четырнадцать лет структура держалась именно благодаря военной самоорганизации перед лицом постоянной внешней угрозы - что делало её похожей на "осаждённую крепость", парадоксальным образом дисциплинирующую против бюрократического перерождения, а не провоцирующую его, как это случилось в советском примере. Но в январе 2026 года, после того как США свернули военную поддержку курдских сил, правительство в Дамаске начало наступление, и к марту автономия была полностью ликвидирована, а её территории интегрированы в унитарную Сирию. Рожава, таким образом, встаёт в один ряд с Каталонией - не как опровержение тезиса о хрупкости подобных структур, а как ещё одно его подтверждение: снятие отчуждения продержалось дольше, чем в испанском случае, но так же оказалось нежизнеспособным без военной и дипломатической автономии, гарантированной внешним покровителем, - стоило покровителю уйти, структура была раздавлена в течение нескольких недель.

Сапатистские автономные муниципалитеты в Чьяпасе с 1994 года - случай, структурно более убедительный, чем можно было бы ожидать от небольшого сельского анклава. Управление строится на общинных собраниях и системе cargo, восходящей к общинным индейским практикам - должность здесь не источник накопления статуса или ресурсов, а временная обязанность, которую по очереди несёт каждый взрослый член общины, часто без оплаты или с минимальной компенсацией. Показательно, что в конце 2023 года сами сапатисты после самокритичного анализа распустили прежние промежуточные органы управления как раз из опасения их постепенной бюрократизации - даже ротируемая, но институционально закреплённая должность начинала накапливать разрыв с рядовыми общинами, и структуру пересобрали в более плоском виде. Это прямо направлено против той механики, которая превратила советскую номенклатуру в устойчивую страту - против закрепления распорядительной функции за одними и теми же людьми или даже одними и теми же органами. Ограничения тоже существенны: масштаб сопоставим с малым городом, а не с государством, экономика частично зависима от внешней солидарности и справедливой торговли кофе через западные организации, и сама автономия существует под постоянным военным и политическим давлением мексиканского государства.

Черан в мексиканском штате Мичоакан - независимый и более свежий пример того же паттерна, возникший не из революционной идеологии, а из низовой самообороны. В 2011 году община индейцев пурепеча изгнала местную полицию, чиновников и связанные с наркокартелями власти, после чего федеральный суд Мексики признал за общиной право на самоуправление без политических партий. С тех пор высшая власть в Черане принадлежит общему собранию жителей, а исполнительные функции распределены между несколькими советами с выборными представителями на трёхлетний срок, подотчётными собраниям напрямую. Это независимое подтверждение той же логики другим путём - не идеологическим проектом, а прагматичным ответом общины на крах формальных институтов, что делает случай интересным именно в силу его невыводимости из чьей-то теории.

Мондрагонская кооперативная корпорация в Испании - случай принципиально другого типа, не революционный, а эволюционный, возникший и развивающийся внутри капиталистического окружения. Рабочие являются совладельцами предприятий, высшее руководство избирается, а разрыв в оплате между рядовыми работниками и менеджментом искусственно ограничен. Но именно потому, что кооперативы существуют внутри рыночной среды и конкурируют на ней с обычными капиталистическими фирмами, они вынуждены воспроизводить управленческую иерархию функционально, даже владея собственностью коллективно. Здесь стоит различить два разных барьера. Первый - организационная сложность: технически сложное производство требует специализированной компетенции, для ротации которой пока не изобретён механизм, аналогичный системе cargo. Второй барьер глубже - это эпистемическая асимметрия. Ротация работает там, где порог входа в распорядительную функцию не требует многолетней узкой специализации; но там, где решение требует технического знания, недоступного большинству, согласие общего собрания становится формальным - люди голосуют не потому, что содержательно понимают последствия, а потому, что доверяют тем, кто понимает. Это уже не дефицит институтов, а структурное ограничение самой возможности коллективного контроля над сложными процессами. Мондрагон демонстрирует и третью проблему - экстернализацию отчуждения. Академические исследования прямо называют корпорацию «coopitalist multinational»: свыше десяти тысяч иностранных работников на зарубежных предприятиях группы, то есть около двух пятых всей промышленной рабочей силы, не являются членами кооперативов и не участвуют в демократическом управлении, а исследование дочерних предприятий в Китае не обнаружило значимых отличий от обычных транснациональных корпораций по зарплатам, переработкам и условиям труда. Иначе говоря, снятие отчуждения внутри баскского ядра отчасти держится на том, что оно не снято, а вынесено за пределы этого ядра.

Кибуцы в Израиле в ранний период, примерно до 1970-1980-х годов, демонстрировали похожую на сапатистскую логику - ротацию обязанностей, коллективное принятие решений, минимизацию иерархии в условиях простого сельскохозяйственного и раннего промышленного труда. Дегенерация началась по мере рыночной интеграции израильской экономики и поколенческой смены, но сам этот факт не стоит обобщать до тезиса о несовместимости нетоварного сектора с рыночным окружением как таковой - речь скорее о конкретной форме интеграции, разрушившей внутреннюю структуру. И здесь тоже обнаруживается экстернализация, причём задолго до формальной рыночной интеграции: уже к 1982 году каждый пятый сельскохозяйственный работник в кибуцах был наёмным, преимущественно из арабских деревень, а на кибуцных заводах, построенных с 1970-х, сложилось разделение, где управленческие позиции занимали члены кибуца, а рядовой труд - выходцы из городов развития, часто евреи-мизрахим, также не получавшие членства. То есть коллективная собственность и внутреннее равенство самих кибуцников отчасти опирались на существование неравноправной периферии с самого начала, а не только на позднем этапе рыночного разложения. Нетоварный сектор логичнее рассматривать не как хрупкий анклав, обязанный к полной изоляции, а как диалектическое снятие рыночной формы, потенциально способное сосуществовать с ней, - но кибуцный случай показывает, что это сосуществование может принимать форму эксплуатации на границе анклава, а не только мирного соседства с ней.

Югославское рабочее самоуправление после 1950 года на первый взгляд выглядит самым близким по масштабу ответом на критику советского госкапитализма - предприятия формально управлялись рабочими советами, а не министерствами. Но при ближайшем рассмотрении это оказывается во многом формальностью. Реальные решения на предприятиях принимали красные директора - назначенцы, встроенные в номенклатуру Союза коммунистов, а рабочие советы нередко лишь легитимировали уже принятые наверху решения. Управленческий и технический персонал сохранял монополию на компетенцию и информацию - то есть именно то разделение труда на распорядительную и исполнительскую функции, которое является субстанцией отчуждения независимо от формальной структуры собственности. При этом между предприятиями воссоздавалась полноценная рыночная конкуренция за кредиты, инвестиции и рынки сбыта, порождавшая межрегиональное неравенство и структурную безработицу. Это скорее случай рыночного социализма с элементом партисипативной легитимации, чем действительное снятие иерархии, и потому Югославию честнее исключить из сравнения по прогрессивности с советской моделью - это не более развитая версия той же попытки, а структурно параллельный ей случай с другой формой того же отчуждения.

Сведённые вместе, эти случаи допускают более конструктивное прочтение, чем простую констатацию хрупкости. Во-первых, сам факт повторяемости импульса к общинному, неотчуждённому производству в совершенно разных культурных и идеологических контекстах - анархисты Испании, курдский коммунализм, индейская система cargo, низовая самооборона Черана, израильский социализм, баскский кооперативизм - говорит о том, что стремление к снятию иерархии не случайность одной традиции. Во-вторых, каждый из случаев, где отчуждение снималось по существу, реально функционировал - институциональная работоспособность такой организации труда доказана хотя бы на определённом масштабе и сроке. В-третьих, там, где снятие иерархии было настоящим, а не формальным - Каталония, Рожава, сапатисты, Черан, - результат структурно прогрессивнее советской модели: реальное участие в управлении, а не его имитация через органы, лишённые фактической власти, как это было в Югославии. Мондрагон и ранние кибуцы демонстрируют не столько провал самой идеи, сколько три конкретных механизма её ограничения - организационную сложность, эпистемическую асимметрию и экстернализацию отчуждения на периферию, невидимую изнутри анклава.

Из экстернализации, впрочем, следует более жёсткий логический вывод, чем просто констатация факта. Если снятие отчуждения внутри анклава структурно опирается на его сохранение за пределами этого анклава - как показывают и Мондрагон, и кибуцы, - то отсюда следует, что глобальное, а не локальное снятие отчуждения в рамках нынешней мировой системы разделения труда невозможно в принципе: снятие для одних логически требует его сохранения для других где-то ещё. Выход из этой дилеммы, если он есть, лежит в одном из двух направлений - либо в радикальном росте производительности, устраняющем саму потребность в монопольной управленческой компетенции, либо в столь же радикальном упрощении технологий, при котором эпистемическая асимметрия перестаёт возникать. Ни то, ни другое не относится к области социальной организации как таковой - оба варианта выводят вопрос о снятии отчуждения за пределы институционального проектирования в область технологического развития, а это уже другой предмет разговора.

Последний пункт стоит сформулировать с осторожностью. Сам факт накопления таких прецедентов на протяжении столетия не стоит автоматически принимать за диалектическое накопление количества, готовое перейти в качество, - история знает и множество религиозных коммун с отказом от частной собственности, повторявшихся веками без того, чтобы это привело к снятию отчуждения в масштабе общества. Повторяемость попытки - это подтверждённый эмпирический факт устойчивости самого стремления, но не доказательство исторической закономерности, ведущей к какому-либо результату; это остаётся теоретической ставкой, а не установленным законом. Незакрытым остаётся вопрос, который эти случаи пока не решили: возможно ли удержать снятие иерархии в крупном, технически сложном производстве без давления военной осады, дисциплинирующей структуру извне, и без переноса издержек на внешнюю периферию, - но открытость этого вопроса не равна доказательству его неразрешимости.

Но на этот факт накладывается неудобная для апологетов хронология. Ключевые репрессивные институты возникли раньше, чем сложилось серьёзное внешнее давление, и были направлены не против внешнего врага, а против собственной социальной базы революции. Учредительное собрание разогнали в январе 1918 года не из-за нападения врагов, а потому что большевики получили на выборах около четверти голосов и не собирались уступать власть партии, набравшей большинство. ВЧК создана в декабре 1917 года - раньше, чем оформилось сколько-нибудь значимое белое движение. Продразвёрстка, разрыв с левыми эсерами, подавление Кронштадтского и Тамбовского восстаний - это конфликты с крестьянством, анархистами, левыми эсерами и вчерашними союзниками, а не с интервентами.

Это значит, что причинная стрела направлена в обе стороны: не только окружение породило жёсткость режима, но и логика удержания власти партией меньшинства сама порождала врагов там, где их могло не быть, вытесняя потенциальных попутчиков революции в лагерь противников ещё до того, как внешние обстоятельства этого потребовали. Если репрессивные механизмы складываются до появления серьёзной внешней угрозы и направлены в первую очередь внутрь революционного лагеря, объяснение через "вынужденный ответ на окружение" перестаёт быть достаточным - и заставляет искать источник конфронтационности не только в обстоятельствах, но и в самой теории, с которой большевики пришли к власти.

Отношение осталось прежним по структуре, но персонифицировалось иначе - не через частного собственника, а через партийно-государственный аппарат, контролирующий распределение общественного продукта без формального титула собственности на него. Иштван Месарош в книге «По ту сторону капитала» проводит именно это различение - между капиталом как формой общественного метаболического контроля и капитализмом как его частнособственнической исторической разновидностью: пала только частнокапиталистическая оболочка, но не сама логика подчинения труда внешней ему цели. Похожую логику развивают и другие теоретики «нового класса» второй половины XX века, ищущие корень господства не в собственности как таковой, а в разделении труда на исполнительский и распорядительный - пока это разделение сохраняется как иерархия, воспроизводится и страта, монополизирующая распорядительную функцию, вне зависимости от того, называть ее классом, кастой или бюрократией в узком смысле.

Отсутствие юридического титула у этой страты не стоит принимать за аргумент против ее классовой природы - скорее наоборот. Фактический контроль над распределением прибавочного продукта можно рассматривать как субстанцию собственности, а юридическую форму - лишь как ее историческую оболочку, которая держится ровно до тех пор, пока держится политическая конструкция, ее сдерживающая. Крах СССР дает этому эмпирическое подтверждение: номенклатура не нуждалась в юридическом титуле, чтобы фактически распоряжаться прибавочным продуктом, но как только политические ограничения в 1991 году пали, тот же самый слой директоров, министров и партийных функционеров конвертировал фактический контроль в частную собственность практически без разрыва в составе бенефициаров. Такая скорость и бесшовность конвертации плохо объяснима, если считать советскую бюрократию лишь администратором чужой, общенародной собственности - и хорошо объяснима, если видеть в ней класс, чей контроль над распределением уже был собственностью по существу, просто дожидавшейся снятия юридического запрета на собственную легализацию.

Здесь встает и другой вопрос - была ли отчужденность труда в СССР специфически капиталистической или отчуждением вообще, в более широком смысле. Шарль Беттельхейм в «Классовой борьбе в СССР» настаивал на этом различении в пользу первого варианта: пока в экономике сохраняются деньги, зарплата, хозрасчет предприятий и товарный обмен между ними, сохраняется и форма стоимости - а вместе с ней специфически капиталистический характер отчуждения, а не абстрактное угнетение вообще. Бюрократия управляла не просто трудом и распределением в натуральной форме, а стоимостными агрегатами, и закон стоимости продолжал действовать, пусть и в деформированной, административно опосредованной форме. Это смыкается с тезисом теоретиков государственного капитализма о том, что советское государство выступало коллективным нанимателем и коллективным капиталистом одновременно - и добавляет к вопросу об агенте отчуждения вопрос о его форме: советский рабочий был отчужден не вообще, а именно как продавец рабочей силы в системе, где сохранялись стоимостные категории капитализма при устраненном частном собственнике.

Показательно применить к этому результату методологию самого Ленина. В "Что делать?" он утверждал, что пролетариат, предоставленный себе, способен выработать лишь тред-юнионистское сознание - бороться за улучшение условий продажи своей рабочей силы, но не за снятие самого отношения продажи, поэтому требовался авангард извне, партия профессиональных революционеров, снимающий отчуждение структурно. Но то, что получил советский рабочий фактически - гарантии занятости, бесплатную медицину, распределительные блага - по структуре и есть тред-юнионистский результат: условия продажи отчужденного труда улучшились, само отношение отчуждения снято не было. Инструмент, который должен был преодолеть тред-юнионизм пролетариата, сам институционализировался как новый администратор того же отношения, которое обещал снять.

Стоит сразу оговорить границу этой аналогии. Уступки при капитализме вырываются классовой борьбой на конкурентном рынке труда - это давление снизу на собственника, вынужденного идти на компромисс под угрозой потери прибыли или стабильности. Советские социальные гарантии устроены иначе - они не вырывались борьбой против нового эксплуататора, а встраивались сверху как элемент легитимации самой бюрократической власти, условие ее воспроизводства. Сохранение отчуждения в советском случае - не повторение классовой борьбы в новых декорациях, а воспроизводство структуры отчуждения через принципиально иной механизм ее легитимации.

Критерий пролетарской позиции, взятый через отчуждение, а не через собственность, оказывается более устойчивым аналитическим инструментом, потому что не зависит от конкретно-исторической формы, в которую облекается контроль над прибавочным продуктом. Это открывает путь к анализу посткапиталистических формаций без обязательной привязки к вопросу о юридическом титуле - и одновременно ставит условие перед любым проектом снятия капиталистического отношения: снятие частной собственности само по себе не гарантирует снятия отчуждения, если сохраняется иерархическое разделение труда на распорядительную и исполнительную функции.

Содержание и форма. Содержание здесь то же самое, что и в фабричном труде XIX века: один человек продаёт свой труд, другой организует производство и присваивает разницу между тем, что произвёл труд, и тем, что за него заплачено. Форма принципиально новая: вместо мастера или начальника - алгоритм, распределяющий заказы и оценивающий работника по рейтингу. Эта новая форма не нейтральна: она позволяет старому содержанию (наёмный труд) существовать без формальных атрибутов найма - без трудового договора, без обязательств по охране труда, без коллективных переговоров. Форма здесь обслуживает интерес одной из сторон противоречия - она делает труд более гибким для платформы и более незащищённым для работника.

Причина и следствие. Причина появления такой формы - не «прогресс сам по себе», а конкретный материальный интерес: снизить издержки на труд, обойти трудовое законодательство, переложить риски (простой, поломку транспорта, болезнь) на самого работника. Но эта причина, породив следствие (массовый прекаризованный труд через платформы), сама становится причиной нового: следствием стало появление движений курьеров и водителей за признание их работниками, судебных исков, новых законов в разных странах, заставляющих платформы заключать трудовые договоры. Следствие повлияло обратно на исходную причину.

Необходимость и случайность. То, что капитал ищет формы труда с минимальными обязательствами перед работником - необходимость, вытекающая из самой природы капиталистического производства, нацеленного на максимизацию прибавочной стоимости. А вот то, что именно смартфон и GPS стали тем техническим средством, которое позволило эту необходимость реализовать именно в форме платформенной экономики - историческая случайность: не будь этой конкретной технологии, необходимость нашла бы себе другую форму.

Единство и борьба противоположностей. Платформа и работник связаны единством: одна не существует без труда множества курьеров и водителей, другие не имеют дохода без существования платформы как организатора заказов. Но интересы прямо противоположны в вопросе доли: чем выше процент, который забирает платформа, тем ниже доход работника, и наоборот. Это и есть диалектическое противоречие, встроенное в самую структуру отношения - оно не может быть устранено иначе, чем изменением самого отношения (через регулирование, объединение работников, смену формы организации труда).

Переход количества в качество. Долгое время это противоречие накапливалось количественно: росло число людей, занятых платформенным трудом, росло недовольство условиями, росло число локальных протестов, не приводящих к системным изменениям. В какой-то момент в нескольких странах это количество перешло в качественный скачок - массовые забастовки курьеров, судебные решения, признающие платформенных работников наёмными работниками с правами, новое законодательство (например, в Калифорнии или в странах ЕС), которое меняет саму правовую форму этого труда. Старая мера (количество недовольства, которое можно было удерживать без изменения формы) была превышена.

Отрицание отрицания. Здесь интересен виток спирали: индустриальный труд XIX века был отрицанием ремесленного - индивидуальный мастер был заменён массовым фабричным трудом под жёстким контролем и с коллективной организацией (профсоюзами) в ответ. Платформенный труд на новом витке как бы отрицает эту форму, возвращая видимость индивидуальной, нерегламентированной работы, похожей на труд ремесленника-одиночки. Но это не реальный возврат к ремесленничеству, а виток спирали: сохраняется (снимается) всё содержание наёмного труда при капитализме, только в новой, технологически опосредованной форме. И там, где работники платформ добиваются признания себя наёмными работниками с правом на объединение - происходит уже второе отрицание: возврат, на новом уровне, к коллективной форме защиты труда, знакомой по индустриальной эпохе, но обогащённой новыми формами организации (например, цифровыми профсоюзами, координирующимися через те же приложения, что и сама работа).

Это и есть рабочий цикл метода: не подгонять реальность под готовый вывод о «классах» или «эксплуатации», а пройти категориями и законами по конкретному материалу и увидеть, как из них этот вывод складывается сам, на новом, незнакомом примере, который сто лет назад не существовал, но устроен по тем же законам.

Чтобы лучше разобраться в теме:

Ник Срничек, «Капитализм платформ» - короткая книга, прямо посвящённая тому, как старое капиталистическое отношение принимает форму цифровых платформ.

Дополнительно можно прочитать Маркс, «Капитал», том 1, глава о рабочем дне - там тот же метод применён к фабричному труду XIX века, и интересно увидеть структурное сходство с современным материалом.

Это объясняет и удивительную живучесть бюрократического аппарата перед лицом реформ. Любая попытка дать предприятиям больше самостоятельности или заменить ручное согласование более прозрачным механизмом воспринималась номенклатурой не как техническая корректировка, а как экзистенциальная угроза. Ведь для министерского слоя бюрократия была не инструментом управления экономикой, а самим этим управлением: устранить посредничество чиновника значило устранить смысл его существования. Поэтому реформы, покушавшиеся на эту монополию, гасились в силу самой структурной логики системы, где выживание аппарата было равносильно сохранению status quo.