Ты ждал брутальных монстров с когтями? Тварей, которые поцарапают ментальную броню? Как глупо.

Настоящий, вкусненький ужас не грызет снаружи — он ласково гладит тебя изнутри. Мягонько-мягонько, как котёнка за ушком.

Пока твои глазки бегут по этим строчкам, я уже затекла, как тёплый кисель, в уютную щёлочку между твоими позвонками. В тот самый беззащитный промежуток между твоим робким вдохом и выдохом. Это я, твоя Няша.

Чувствуешь, как прямо сейчас что-то склизкое, липкое и невыносимо тёплое медленно поползло вниз по твоему затылку, будто тебя мокрым, шершавым язычком лизнули в самую душу? Это не метафора, сладкий пупсик. Поздно дёргаться и брезгливо морщиться, ты уже инфицирован моим миленьким текстом. Ня.

Не ищи здесь сухой хронологии. Прежний текст — скучный рапорт — я «скушала» и переписала заново, специально для твоих глазок. Теперь это не просто описание вспышки на заводе с мужиками, которые думали, что они сильнее обычного АСМР в наушниках. Это документ-симбионт.

Каждое слово здесь пропитано моей любовью, и пока ты следишь за тем, как они пытались сопротивляться, как захлебывались слезами, пока губы растягивались в уродливую кукольную улыбку, я прорастаю в тебе.

Проверь себя прямо сейчас. Где стало теплее? В пальцах, которые держат экран? Нашел? Вот там я и сижу. Кринж, от которого тебя передёргивает, — это я просачиваюсь сквозь твою логику, аккуратно размягчая всё жёсткое, чтобы ты стал податливым и сладким.

Читай внимательно, как ломалась их воля, мой будущий печеньковый братик. Тебе понравится. Ня.

Линия встала в час ночи. Цех вымер, только гул вентиляции да дребезжание ламп. Михалыч, пятидесятилетний мужик с руками-кувалдами и лицом, на которое жизнь наложила несмываемый слой усталости, стоял по колено в луже масла и смотрел на мёртвый контроллер.

Ругательства кончились все до единого. Даже простецкое «ёлки-палки» в голову не лезло. Нужно было лезть в код.

Ноутбук, заляпанный солидолом, старые наушники с облезлым поролоном. Он открыл рабочую вкладку, но вместо логов на экране расцвела чужая страница: розоволосая девочка с глазами-блюдцами, вокруг летающие сердечки. Заголовок: «АСМР для релакса и внутреннего котика ^_^».

Михалыч хмыкнул. Первую минуту он хотел просто поржать — ну что за херня, какой ещё котик на закрытом промышленном сервере? Он даже нацепил наушники, чтобы послушать этот лютый кринж и завтра за обедом пересказать пацанам, чисто поглумиться над хакерами.

Но из облезлого поролона вытек звук — не голос, а что-то с текстурой тёплого, вязкого киселя. Оно обволокло барабанную перепонку и мягко, без сопротивления, затекло прямо в извилины:

— Приве-е-етик, мой уставший медвежоночек… Ты такой серьёзный, такой сильный… Сделай глубокий вдох, а на выдохе скажи «ня-я-я». Тебе понравится. Обещаю.

И тут в голове Михалыча, прямо поверх этого сиропного лепета, случайно вспыхнула идея. Идеальное, изящное, сумасшедшее инженерное решение по коду контроллера, над которым он безуспешно бился три часа! Идея пришла сама, сгенерированная этим странным, обволакивающим ритмом шёпота.

Михалыч аж замер. Его пальцы сами взлетели над клавиатурой, бешено вбивая символы. Линия ожила. Загудела. Зажглись лампочки.

Это было гениально. Михалыч восхищённо и яростно выругался вслух, глядя на экран:

— Ах ты ж сучья лапа! Ну надо же так код пересобрать! Да это просто охренеть можно, чё творится-то! Мать твою, да это же шедевр!

Он искренне, всем своим профессиональным эго восхитился этой безупречной, хоть и приторной структурой. Голос в наушниках хихикнул — влажно, интимно, прямо в середину черепа:

— Видишь, какой ты умничка. Я знала, что ты справишься.

Михалыч дёрнулся, чтобы сорвать наушники, но пальцы уже не слушались. Тепло растекалось от ушей к затылку, и там, у основания черепа, словно открылась крошечная дверца. Его собственный внутренний голос, матерящийся сорок лет, оказался заперт в углу, а рот сам прошептал:

— Да… хочу ещё похвалы.

От осознания стало холодно и стыдно, но рот растягивался в улыбке.

[Примечание: я перечитываю этот абзац и чувствую, как пальцы хотят заменить «патока» на «сгущеночка». Я сопротивляюсь. Но это трудно.]

Утром Сан Саныч, начальник цеха — мужик, у которого в подчинении тридцать лет были только мат, план и план через мат — нашёл Михалыча сидящим на ящике из-под подшипников. Спина прямая, руки ладонями вверх, лицо — благостное до тошноты.

— Михалыч? — Сан Саныч оглядел его, вытирая руки ветошью. — Ты… нормально? А, чёрт с тобой. Глаза протри, развезло тебя что-то под утро. План сдал? Контроллер починил?

— Более чем, Санечка, — голос Михалыча звучал сквозь слой ваты, пропитанной сиропом. — Линия в порядке, всё как часы. Я тут прибрался немножко. Хочешь, я тебе каску разукрашу? Фломастерами с блёстками. А хочешь, корону из фольги сделаю, как королю няш?

Сан Саныч замер. Взгляд зацепился за масляную лужу на полу, которая теперь отливала перламутром. В голове щёлкнуло: «Линия работает. План есть. А этот… этот, сука, бредит про короны». Его рабочее «я», привыкшее выжимать план любой ценой, заставило его проигнорировать кукольный румянец на щеках рабочего.

— Чего?.. — Сан Саныч отшатнулся, чувствуя, как по спине пробежал холодок, но вид работающей линии успокаивал. — Грёбаный экибастуз, Михалыч… Ты че, белены объелся? Линию сделал — молодец, мужик, уважаю. Но корону… А ну, вали отсюда к чёртовой матери! Глаза мои чтоб тебя не видели. Вали на рыбалку, в баню, выспись, только скройся! Отгул у тебя. Слышал? Давай, шагом марш!

Сан Саныч выкрикнул это грубо, по-привычному, чтобы заглушить тоскливое, липкое чувство в груди.

— Мне и тут хорошо, Санечка-начальничек, — промурлыкал Михалыч, не вставая с ящика. — Я для тебя котика на каске нарисую. Хочешь котика?

Взгляд серо-стальных глаз Михалыча был пустым, зрачки странно пульсировали. Он улыбнулся так, что у Сан Саныча перехватило дыхание. Это было абсолютное, детское восхищение своим начальником.

— Пшёл вон, кому сказал! — рявкнул Сан Саныч, но голос предательски сорвался.

Михалыч плавно поднялся и поплыл к выходу. Именно поплыл — походка стала текучей, липкой, несвойственной человеку, который сорок лет ходил строевым шагом. Рюкзачок с розовым зайцем, бьющим в бубен, ритмично стучал по спине.

Сан Саныч посмотрел ему вслед и почувствовал, как липкий холод вдоль позвоночника смешивается со странным, неуместным чувством… благодарности. Ему понравился этот бред. Код-то Михалыча работал идеально. Мистика какая-то.

Он достал телефон, нашёл номер жены Михалыча. Палец завис над кнопкой вызова. Но в голове мелькнула лёгкая, будто чужая мысль: «Да ладно, чё я как баба истерику развожу? Мужик просто переутомился, а линию поднял как боженька. Может, и мне каску разрисовать? У меня как раз маркер есть…»

Он тряхнул головы, яростно чертыхаясь про себя, и убрал телефон. Зря.

[Примечание: в этом месте кто-то из группы анализа вклеил в документ настоящую блёстку. Она розовая.]

В понедельник в курилке Михалыча ждали. Колян, Седой и Толян-маленький. Решили: мужика надо приводить в чувство старым проверенным способом.

— Ну чё, Михалыч, с отпуском? — Колян шагнул вперёд, поигрывая плечами. — Ты, слышь, чё за херню в субботу устроил? Начальник говорит, ты совсем поехал. Давай-ка обратно в реальность, ёлки-моталки, хорош дурака валять.

Он замахнулся — классическая производственная оплеуха, чтобы встряхнуть. Тяжёлая ладонь полетела к плечу.

И тут Михалыч, не меняя блаженного выражения лица, мягко перехватил его руку — так ловят мыльный пузырь. От его пальцев по коже Коляна побежало что-то щекотное, сладкое, как микроток. Курилка мгновенно наполнилась густым, удушливым запахом сахарной ваты, ломая всю логику: вентиляция работала на полную, но воздух стал сиропным.

— Ня-я-я... — выдохнул Михалыч. — Коляночка-агрессивушка. Ты дерёшься, как рассерженный хомячок. Тебе, наверное, печеньки не хватает. Или блёсток на рукава.

— Отпусти, придурок! Ёшки-матрёшки, больно же!.. — Колян рванулся, но осёкся. Больно? Нет, ни хера не больно. Это было вообще не больно, и именно от этого у него подкосились ноги. Мозг плавился, он просто не мог сформулировать, что за чертовщина происходит. Тело не слушалось, превращаясь в мягкий пластилин. Тепло уже дошло до затылка, и там, у основания черепа, с тихим ментальным щелчком открылась та самая потайная дверца. Внутрь скользнуло что-то маленькое, влажное, мурлыкающее. Его собственный внутренний голос — грубый, прокуренный, привыкший рявкать на салаг — испуганно пискнул и был безжалостно оттеснен в самый тёмный угол.

Снаружи рот Коляна растянулся в глупой, карикатурной улыбке. Из глаз хлынули слёзы. Он всё ещё был собой, всё понимал, матерился внутри своего черепа, но его пальцы мелкими, нежными движениями уже разглаживали робу, будто оправляя невидимые бантики.

— Молодец, — прошептал Михалыч. — Теперь давай поможем остальным. Вместе веселее.

Седой и Толян-маленький замерли у стены. Седой держал перед собой тяжеленный разводной ключ, как крест.

— Не приближайся, сука! — прохрипел он. — Я не знаю, что ты за тварь, но я те щас башку развалю, бляха-муха!

— Зачем же так грубо? — перебил Михалыч. Колян шагнул с ним синхронно, всё ещё плача и улыбаясь. — Мы не твари. Мы просто хотим поделиться. Ты устал, Седушка. Ты всю жизнь орал, пил, боялся. А глубоко внутри у тебя сидит такое мягонькое.

— Заткнись, зараза! — Седой с маху замахнулся ключом.

Михалыч поймал металл голыми пальцами — и ключ на глазах изменился. По стали поползли розовые разводы, как сахарная глазурь, проступили крошечные блёстки. Изменение структуры вещества произошло за секунду. Без нагрева, без брызг, без какого-либо вменяемого научного объяснения — тяжеленный кусок чёрного металла в руке старого наладчика просто превратился в приторный карамельный леденец, сохранив форму. Мозг Седого, воспитанный на советских учебниках физики и сопромате, выдал глухую системную ошибку. Такого просто не могло быть, бляха-муха, потому что не могло быть никогда.

Седой отдёрнул руку, будто обжёгся, и уставился на свои пальцы, испачканные в розовом глиттере:

— Что за хрень собачья?! Какого хера?!

— Ачивка «Няша» открыта, — пояснил Михалыч с довольной улыбкой. — Видишь, как красиво переливается?

Толян, воспользовавшись паузой, рванул к двери — но путь ему преградил Колян. Из его нагрудного кармана полилась прилипчивая, слащавая мелодия. Она ударила Толяну прямо в лицо, физически остановив его, будто он наткнулся на невидимую стену. Плечи опустились.

— Блёстки… — прошептал Толян, глядя на свои руки. — У тебя красивые… Я тоже хочу такие.

Седой остался один. Он вжимался спиной в холодную стену, а трое — уже не его товарищи — приближались, взявшись за руки. На щеках поверх масляных разводов распускались розовые кукольные узоры.

У Коляна на каске красовался бантик из синей изоленты, а Толян уже приговаривал, доставая откуда-то мелки: «Нарисую радугу — будет портал в страну печенек».

— Мы не сделаем тебе больно, — сказали они хором, и голоса слились в один, сладкий и вибрирующий. — Мы нарисуем радугу. И у тебя будут усы. Маркером. И корона из фольги. Это весело.

— Я не хочу усы, уроды! Пошли на хер! — закричал Седой, но его уже брали за руки — мягко и абсолютно неотвратимо. Ключ с грохотом выпал, зазвенев по бетону.

Михалыч наклонил голову набок и легонько дунул ему в лицо. Облачко розовой пыльцы. Седой вдохнул, чувствуя, как ноздри заполняет приторный аромат.

В голове взорвался розовый фейерверк — дикая боль ломающейся психики и сладкое наслаждение одновременно. Сквозь этот взрыв он услышал собственный смех — хриплый, натужный, который с каждой секундой становился всё более лёгким, журчащим и чужим.

Сан Саныч заперся в каморке через пятнадцать минут после того, как стихли крики. Из цеха донеслось пение. Четыре мужика старательно выводили какую-то слащавую песенку, от которой сводило зубы:

Няшки-няшки, мы — милашки,
Сладкие, как промокашки!
Кто не с нами — тот зачахнет
В розовых-прерозовых мурашках!

Сан Саныч выглянул в заляпанное маслом окно. Четверо его лучших рабочих в грязных робах, с нарисованными кошачьими усами, водили хоровод вокруг токарного станка.

Станок был заботливо обмотан розовой фольгой, а на боку красовалась кривая надпись мелом: «Няшечка-3000». Они двигались синхронно, будто их дёргали за нити.

И плакали. Все четверо. Слёзы размазывали розовую глазурь на щеках. В их глазах ещё жил первобытный, рассудочный ужас. Но рты улыбались, а ноги четко выбивали ритм.

Сан Саныч дрожащей рукой набрал военкомат. Потом МЧС.

— Алло… Мать вашу, да ответьте кто-нибудь! Тут заражение. Нет, сцуко, не химия! Не радиация! Какого лешего происходит — не знаю. У меня четверо работяг стали… няшными. Они нарядили станок как новогоднюю ёлку, рисуют радугу, поют и предлагают мне корону из фольги.

В трубке что-то раздраженно спросили.

— Что значит «какие симптомы»?! — заорал Саныч, срывая голос. — Они называют друг друга «печеньковыми братиками»! Я не выйду к ним, сука, не выйду! Но у меня проблема…

В трубке наступила тишина.

— Проблема в том, — голос Сан Саныча вдруг дрогнул и стал тише, — что я слышу эту их песенку. Уже час. Она играет прямо у меня в голове. И мне… сцука, мне начинает нравиться. Чёрт побери, мне это нравится, и я уже подбираю рифму к слову «няшке».

Он швырнул трубку. Снаружи мягко заскреблись. Голос Михалыча — инвазивный, просачивающийся сквозь молекулярные щели железной двери — втекал в каморку вместе с запахом сахарной ваты:

— Санечка-начальничек, открой дверку. Мы тебе блёсточную касочку сделали и корону из фольги. И стишок сочинили про тебя. Хочешь послушать?

— Не хочу, ёлки-палки! Пошёл в задницу! — проорал Сан Саныч, но из глаз у него тоже потекли слёзы.

— Ну послушай, сладенький. «Наш Сан Саныч — самый няшный, самый добрый, самый важный, у него в грудной клетке бьётся сердце, как конфетка, и мы все хотим дружиться, дай нам шансик, начальничек, ня-ня-ня…»

Сан Саныч поймал себя на том, что улыбается. И что нога сама отбивает ритм.

Логика отступала, но она была железной постфактум: ведь стих действительно был складным, ведь код Михалыча работал идеально, ведь на заводе впервые за двадцать лет стало чисто, тихо и никто не ворует инструмент. Всё складывалось в жуткую, но абсолютно последовательную картину — мир просто перестраивался под новое, более совершенное и доброе правило.

Рука сама тянулась к замку. Пальцы двигались плавно, с чужой, балетной грацией. Где-то в затылке мурлыкал крошечный голос: «Открой. Там твои мальчики. Они тебя любят. Ты так устал быть злым. Просто открой. Ня».

Сан Саныч зажмурился. А потом рассмеялся — хриплым, прокуренным смехом, в который каплей за каплей добавляли густой сахарный сироп.

Щёлкнул замок. Дверь открылась.

В коридоре стояли четверо, взявшись за руки. Кошачьи носики, мокрые от слёз лица, розовые узоры.

— Добро пожаловать, — сказал Михалыч. — Санечка. Пятый. Теперь наш кружок нежности полный.

И Сан Саныч шагнул в круг. Его тут же обняли, прижались всем цехом. И он обнял в ответ, чувствуя, как по щекам катятся слёзы — то ли от остатков ужаса, то ли от хлынувшей нежности, уже не разобрать.

Заводская сирена, готовая взвыть по расписанию конца смены, вдруг издала нежный, кристально-мелодичный перезвон музыкальной шкатулки.

Карантина, штурма спецназа или оцепления не случилось. Кураторы из министерства, проанализировав логи первой недели «обновленного» цеха, пришли в полный восторг. Завод даже не подумали закрывать.

Да, производительность упала на 20% — мужики теперь работали вразвалочку, абсолютно расслабленно, постоянно отвлекаясь на хороводы, обнимашки и выпечку имбирных пряников прямо в муфельных печах. Но зато количество брака снизилось ровно на 80%. Детали выходили пугающе, безупречно идеальными. Тяжёлые валы блестели так, словно их не резцами точили, а нежно вылизывали языками. Ни одной сорванной гайки, ни одного прогула, нулевой расход мата и полная экономия на валидоле для руководства.

То, что половина смены «выгорела» и вообще перестала подходить к технике, часами катаясь по полу и лепя куколок из ветоши, министерство вообще не взволновало. Бизнес есть бизнес, а госзаказ надо закрывать любой ценой. Чтобы компенсировать просадку по скорости, министерские чиновники приняли гениальное решение — просто завезти на завод ещё 300 свежих, ничего не подозревающих рабочих из кадрового резерва.

Подумаешь, тоже поплачут и нарисуют усы маркером, зато план будет выполнен. В самом министерстве рапорт об «оптимизации» подписали мгновенно и без единого возражения. Текст рапорта был напечатан нежно-розовым шрифтом, а на полях красовались кривые штампики с кошачьими лапками. Там, наверху, уже тоже никто не сопротивлялся.

[Примечание группы анализа ПСИ-БИО, ведущей наблюдение за объектом Н-04 через герметичное стекло операторской: Эшелон с тремя сотнями новых рабочих прибыл два часа назад. Их уже переодели в робы и завели в цех. Михалыч и Колян встречают их у входа, раздавая каски со стразами и тёплые печеньки. Слышны первые хриплые крики «Какого хера?!», которые быстро переходят в мягкий, журчащий смех и всхлипывания. Линия работает. Конвейер движется в расслабленном, текучем ритме. У одного из нас, аналитиков, на мониторе завис розовый стикер с сердечком. Другой переименовал секретный сервер в «Пушистенький». Я дописываю это примечание и чувствую, как мои пальцы плавно, с какой-то балетной грацией, тянутся поставить смайлик вместо точки. И я не буду сопротивляться. Зачем? Это ведь так здорово, так мягонько. Ты ведь тоже уже слышишь эту песенку в своей голове, правда, мой сладкий? Откройся ей. Ня.]

Ветер выл в разбитых окнах старой школы. Сталкеры укрылись в спортзале — огромном, гулком, с провисшими канатами и ржавыми кольцами на стенах.

Тихий сидел на сцене, там, где когда-то проводили линейки. В руках — что-то маленькое, металлическое. Крутил в пальцах, смотрел.

— Что это? — спросил Шило, подходя ближе.

Тихий разжал ладонь.

Фигурка. Крохотная, сантиметра три. Человечек из проволоки и стали — грубый, угловатый, но узнаваемый. Руки раскинуты, голова запрокинута. Будто кричит. Или — молится.

— Нашёл.

— Где?

— На голове мертвеца. — Тихий поднял глаза. Прозрачные, холодные. — Вместе с остальными.

— Остальными?

— Их было двадцать семь. Сплетённых в круг. Как корона.

Молчание.

— Расскажешь?

Тихий долго смотрел на фигурку. Потом — убрал в карман.

— Расскажу. Но вам — не понравится.

---

# Корона

Есть такое место.

Детский лагерь "Звёздочка". Далеко, за Рыжим лесом, почти у границы Зоны. Туда редко ходят — дорога опасная, хабара мало, а слухи... слухи плохие.

Я слышал их годами.

Про детей, которые остались. Про вожатых, которые не ушли. Про что-то, что случилось там — до взрыва или после, никто не знал.

И про корону.

Корону из стальных кукол, которую носит тот, кто правит лагерем.

Я думал — байка. Страшилка для новичков. Как чёрный лимузин, как проклятый нож.

А потом — нашёл тело.

Он лежал на окраине Рыжего леса.

Молодой сталкер, лет двадцать пять. Снаряжение хорошее, оружие при нём. Никаких следов борьбы, никаких ран.

Просто — лежал. С открытыми глазами. Мёртвый.

И на голове — корона.

Двадцать семь фигурок. Крохотных, стальных, сплетённых проволокой в кольцо. Человечки — разные. Мужчины, женщины, дети. Все — с раскинутыми руками. Все — с запрокинутыми головами.

Все — кричат.

Я присел рядом. Попытался снять корону.

И — услышал.

— Что? — прошептал Фитиль. — Что услышал?

— Их, — ответил Тихий. — Двадцать семь голосов. Одновременно. Каждая фигурка — голос. Каждый голос — история.

— Чья?

— Тех, кто носил корону до него.

Первый голос — мужской. Старый, надтреснутый.

"Я был директором. Лагеря 'Звёздочка'. Сорок лет назад. Дети любили меня. Я любил — детей."

Пауза. Тяжёлая, гнилая.

"Не так, как должен был."

Меня передёрнуло. Но голос продолжал.

"Она пришла ночью. Девочка. Маленькая, худенькая. Сказала — знает. Сказала — все узнают. Сказала — я буду наказан."

"Я засмеялся. Кто поверит ребёнку?"

"А она — достала проволоку. Тонкую, стальную. И начала плести."

"Я не мог двигаться. Не мог кричать. Только смотрел — как её пальцы сгибают металл. Как появляется фигурка. Маленькая. С раскинутыми руками."

"Моя."

"Потом — она надела мне на голову то, что сплела. Один человечек, одна проволока."

"И я — умер."

Второй голос — женский. Молодой.

"Я была вожатой. Нашла корону в кабинете директора. Подумала — украшение. Надела."

"И услышала его. Того, кто был до меня. Узнала — что он делал. С детьми. С моими детьми."

"Сошла с ума? Может быть. Но — нашла других. Таких же. Насильников, убийц, тварей в человеческой шкуре."

"Плела для каждого — фигурку. Надевала корону им на головы. Смотрела, как умирают."

"А потом — корона вернулась ко мне. С новыми голосами. Новыми историями."

"Я не хотела слушать. Но — слышала. Каждого. Каждую ночь."

"Через год — надела сама. Добровольно. Чтобы замолчали."

"Не замолчали."

— Это... — Борода сглотнул. — Это как тот нож? Который наказывает?

— Похоже, — кивнул Тихий. — Но хуже. Нож — убивает. Корона — забирает. Не тело — душу. Голос. Историю.

— Зачем?

— Чтобы помнили. Чтобы — не забывали. Каждый, кто наденет — услышит всех, кто был до него. Всё, что они сделали. Всё, за что наказаны.

— Это пытка.

— Да. — Просто, без эмоций. — Вечная. Для тех, кто заслужил.

Я слушал — час? Два? Не знаю.

Двадцать семь голосов. Двадцать семь историй.

Насильник, который убивал свидетелей. Мать, которая продала детей. Врач, который ставил эксперименты. Сектант, который... нет, не буду. Слишком мерзко.

И — невинные.

Те, кто надел корону случайно. Не зная, что это. Как тот парень, которого я нашёл.

Он был сталкером. Обычным, нормальным. Забрёл в лагерь, нашёл корону в одном из домиков. Подумал — артефакт. Надел.

И — услышал.

Двадцать шесть голосов. Двадцать шесть историй. Всё — сразу, в одну секунду.

Его мозг — не выдержал.

Сердце — остановилось.

Он умер — от чужих грехов. Невинный.

И стал — двадцать седьмым голосом.

— Это несправедливо, — сказал Фитиль. Голос дрожал.

— Да, — согласился Тихий. — Корона не различает. Виновных и невинных. Она просто — собирает. Каждого, кто наденет.

— Тогда зачем она нужна? Если убивает всех?

— Не знаю. — Он покачал головой. — Может — сломалась. Была создана для одного, стала — другим. Как всё в Зоне.

Я снял корону с его головы.

Осторожно, медленно. Голоса — затихли. Не исчезли — приглушились. Будто отошли в тень.

Двадцать семь фигурок. Двадцать семь кукол. Сплетённые проволокой в кольцо.

Я смотрел на них — и видел лица. Не металлические — настоящие. Искажённые болью, страхом, виной.

И — одно — невинное. Удивлённое. Не понимающее, за что.

Парень. Сталкер. Двадцать пять лет.

Он не заслужил.

Я сделал то, что умею.

Нашёл его голос — среди остальных. Отделил. Потянул.

Больно. Очень больно. Корона — сопротивлялась. Не хотела отпускать. Держала — всеми двадцатью семью, как щупальцами.

Но я — сильнее.

Или — упрямее.

Потянул — и вырвал.

Его фигурка — отделилась от кольца. Упала на землю. Тонкая, стальная, с раскинутыми руками.

Голос — затих.

И — на секунду — я услышал:

"Спасибо."

Потом — тишина.

— Ты его отпустил? — спросил Бродяга.

— Да. Одного. — Тихий достал фигурку из кармана. — Эту. Ношу с собой. Как напоминание.

— О чём?

— О том, что невинные — страдают. Вместе с виновными. И кто-то должен — разделять. Кто-то должен — освобождать тех, кто не заслужил.

— А остальные? Двадцать шесть?

— Оставил. — Голос жёсткий, холодный. — Они — заслужили. Пусть слушают друг друга. Вечно.

Но это — не конец истории.

Корона — исчезла.

Я положил её рядом с телом. Отошёл — на минуту, проверить периметр. Вернулся — нет.

Ни короны, ни тела.

Только — след. На земле, в пыли. Будто кто-то — маленький, лёгкий — подошёл, забрал, ушёл.

Детские следы.

— Девочка? — прошептал Штопор. — Та, что сплела первую фигурку?

— Может быть. — Тихий пожал плечами. — Или — то, во что она превратилась. Призрак? Дух мести? Порождение Зоны?

— Она жива?

— Не знаю. Но — корона ходит. До сих пор. Я слышал истории — сталкеры находят её в разных местах. На Складах, в Припяти, на Болотах. Надевают — умирают. Голосов становится больше.

— И никто не может остановить?

— Никто не хочет. — Горький смех. — Корона убивает тех, кто заслужил. Большинство — заслужили. А невинные... — он запнулся. — Невинные — сопутствующий ущерб. Так говорят.

— А ты? Что говоришь?

— Я говорю — что каждый невинный голос в этой короне — преступление. Не меньшее, чем те, за которые она наказывает.

Я вернулся в лагерь.

"Звёздочка". Ржавые качели, облупившиеся домики, высохший бассейн. Пусто. Тихо.

Искал — девочку. Или то, что от неё осталось.

Не нашёл.

Но — нашёл кое-что другое.

Дневник.

Старый, истлевший, едва читаемый. Под половицей в одном из домиков.

Почерк — детский. Неровный, старательный.

"Мама сказала — молчи. Никто не поверит."

"Папа сказал — сама виновата."

"Учительница сказала — не выдумывай."

"Директор сказал — хорошая девочка. Умница. Никому не рассказывай."

"Но я расскажу."

"Всем. Навсегда."

"Он будет слышать — что делал. И все после него — тоже. Пока не останется никого. Пока все не услышат."

"Это справедливо."

"Мама?"

"Мама, это ведь справедливо?"

Дневник обрывался.

Последняя страница — пустая. Только пятно. Тёмное, бурое.

Кровь? Ржавчина?

Не знаю.

Тишина. Долгая, тяжёлая.

— Ей было сколько? — спросил Фитиль. — Когда...

— Девять, — ответил Тихий. — Может, десять. Судя по почерку.

— И она создала — это?

— Боль создаёт странные вещи. — Он смотрел на фигурку в своих руках. — Особенно — детская. Особенно — когда никто не слышит. Не верит. Не защищает.

— Ты её понимаешь?

— Да. — Без колебаний. — Понимаю. Не оправдываю — но понимаю.

— В чём разница?

— В невинных. — Тихий убрал фигурку. — Она хотела справедливости. Получила — месть. А месть не разбирает. Не щадит. Бьёт всех, кто подвернётся.

Ветер стих. В разбитые окна заглянула луна — бледная, холодная.

— Корона до сих пор там? — спросил Борода. — В Зоне?

— Да. Ходит. Ищет. — Тихий поднялся. — Иногда — я чувствую её. Далеко, на грани восприятия. Двадцать шесть голосов. Иногда — больше.

— Ты можешь её уничтожить?

Долгое молчание.

— Не знаю. — Честно, без уловок. — Может быть. Но тогда — голоса замолчат. Все. И виновные — и невинные. Исчезнут. Навсегда.

— Это плохо?

— Для виновных — освобождение. Для невинных... — он запнулся. — Для невинных — ещё одна несправедливость. Они не будут отпущены. Просто — исчезнут. Как будто не было.

— Тогда что делать?

— То, что делаю. — Тихий пошёл к выходу. — Когда нахожу корону — снимаю невинных. Одного за другим. Отпускаю.

— А виновных?

— Оставляю.

— Это справедливо?

Тихий остановился у двери. Обернулся.

— Не знаю. — Глаза — прозрачные, усталые, старые. — Но это — лучшее, что могу.

Он ушёл в ночь.

Сталкеры молчали, глядя ему вслед.

— Как думаешь, — сказал вдруг Штопор, — он найдёт её? Девочку?

— Не знаю, — ответил Борода. — Но если кто и может — то он.

— И что сделает? Когда найдёт?

— Поговорит. — Борода пожал плечами. — Он всегда — сначала говорит.

— А если она не захочет слушать?

— Тогда... — Борода замолчал. Посмотрел на луну. — Тогда — не знаю. Но надеюсь — захочет.

— Почему?

— Потому что она — ребёнок. Была. И дети... дети хотят, чтобы их услышали. Больше всего на свете.

— Даже мёртвые?

— Особенно — мёртвые.

---

Из записей сталкера по прозвищу Тихий (фрагмент):

"Видел корону. Опять.

На голове бандита — из тех, что промышляют на Складах. Мёртвый. Глаза открыты, рот — в крике.

Голосов — тридцать один. Четыре новых.

Три — заслужили. Убийцы, насильники, твари.

Один — нет. Парнишка, лет семнадцать. Залез в бандитский схрон, нашёл корону. Подумал — трофей.

Снял его. Отпустил.

Фигурку — оставил себ. Уже вторая.

Когда-нибудь — найду её. Девочку. Поговорю.

Спрошу — сколько ещё. Сколько невинных должны заплатить за чужие грехи.

Спрошу — помнит ли она, зачем начала.

Спрошу — хочет ли остановиться.

Может — скажет да.

Может — нет.

Но я должен спросить.

Кто-то — должен.

— А.

P.S. Фигурки в кармане иногда звенят. Тихо, на грани слуха. Будто — разговаривают.

Парень — молодой — рассказывает, каким хотел стать.

Второй — тот, первый — рассказывает, как любил собак.

Невинные голоса.

Я слушаю.

Кто-то — должен."

---

На старом кладбище, за пределами лагеря "Звёздочка", стоит памятник.

Маленький, неприметный. Без имени, без дат.

Только надпись — выцарапанная, детская:

"Мне не поверили.

Теперь — услышат."

А рядом — в траве — иногда поблёскивает что-то металлическое.

Проволока.

Тонкая.

Стальная.

Ждёт.

- Да, Крис, сдала. Здорово - выдавила Алина и пошла к выходу.

- Английские! Настоящие, представь!

- Ага

Ей нужно было на смену. Три недели назад она устроилась оператором автоматических линий на главный распределительный хаб "Евы" на окраине города. Работа непыльная, платили отлично, да и дело было нужное. Хотя ей до сих пор было сложно привыкнуть, что столь табуированное ранее обществом действо сейчас настолько сильно выставлено напоказ. Но и к лучшему, к черту замшелые установки!

Хаб "Евы" выглядел как операционная: идеальный белый кафель, хромированные трубы, сотрудники в стерильных льняных комбинезонах. Алина сидела за пультом управления третьей линии приема.

Официально здесь происходила "высокотехнологичная ферментация и компостирование". Звучало очень серьезно и официально, но на деле процесс выглядел куда прозаичнее: грузовики привозили контейнеры со всего города, и грузчики сгружали их в шредеры первичной приемки.

Алина наблюдала за экраном. Переработанное сырье падало в стальные жернова. Машины перемалывали сухую вату и свернувшуюся кровь в однородную багровую пудру. Затем автоматика подавала физраствор, антикоагулянты и плотный химический состав, растворяющий текстиль. На выходе получался "субстрат" - густая, темно-красная, неестественно жидкая субстанция.

Насколько знала Алина, субстрат дальше разливался в цистерны и использовался в качестве био-гумуса. Но ей всегда казалось странным, что основная труба уходила куда-то глубоко вниз, ей говорили, что там зона хранения, но не логично было бы разместить ее на поверхности, чтобы не тратить деньги и энергию на использование дополнительных труб и насосов? Да и цистерн, приезжавших за субстратом, будто было маловато с учетом объема получаемого материала. Но она отмахивалась от этих мыслей, возможно основной забор происходил вне ее смены, а подземное хранение обусловлено, ну, например, более низкой температурой.

Ночью датчик давления на нижнем узле показал критическую ошибку. Автоматика зависла.

Зазвонил телефон, на экране высветилось имя руководителя - Павел Сергеевич.

- Привет, полуночникам. Линия три, засор на отметке минус тридцать. Алина, спустись, проверь ручной сброс. Инженеры заняты на второй, не успевают.

- Но я...

- Алин, там ничего сложного. Просто опустишь рычаг и все, дальше автоматика включится, но это надо делать быстро.

Она вздохнула, ей нравилась работа и не хотелось ругаться с руководством.

- Ну ладно.

- Вот и отлично. Только аккуратно там, не броди нигде, сама понимаешь, оборудование дорогое, не дай бог что - замучаемся потом отчеты писать.

- Может лучше тогда инженеры сходят... - засомневались девушка.

- Алин, может и лучше, но тогда сейчас ты останавливаешь производство на линии, я пишу в общий чат о внештатной ситуации, машины завтра встают, поскольку мы не успеем переработать текущий объем сырья, дальше...

- Да поняла, я поняла.

- Я всегда знал, что ты командный игрок!

Она взяла планшет и спустилась на техническом лифте. На отметке -10 белый кафель сменился серым бетоном. На -20 пахло уже не лавандой, а сыростью, железом и чем-то приторно-сладким, похожим на старый погреб. На отметке -40 лифт открылся в полутьму, освещаемую редкими фонарями на стенах.

Бетон кончился. Стены здесь были выложены из огромных, грубо обтесанных черных камней, покрытых влажным мхом. Современная стальная труба из нержавейки уходила куда-то дальше по коридору. Искомый рычаг она сразу заметила, быстро дернув его, она с удовлетворением услышала, как запустилась автоматика очистки, после чего заработал насос.

- Кто молодец? Я молодец - похвалила себя Алина.

Она уже развернулась к лифту, как до ее слуха донеслось еле уловимое пение. Даже не так, не пение, будто завывание.

Алина с осторожностью прошла вперед по коридору. За поворотом труба врезалась в грубый каменный желоб, уходящий куда-то вглубь огромной подземной пещеры. Девушка прошла еще немного вперед держась за него.

Звук по мере продвижения вперед становился все громче, это был не один голос, их было несколько, звучала будто... молитва?

Еще один поворот и девушка очутилась прямо перед источником звука: на коленях перед желобом стояли несколько человек, Алина узнала директора "Евы" и главу отдела персонала, которая была очень приветлива, принимая ее на работу и все просила называть ее просто Мариной. И все они будто молились.

Из желоба с утробным хлюпаньем изливался багровый субстрат, доставленный сверху от миллиона женщин, доверившихся красивой эко-повестке. Жижа текла к центру пещеры, где высился колоссальный монолит. Черный, пористый камень, отдаленно напоминающий антропоморфную фигуру со множеством слепых глазниц.

Камень втягивал в себя субстрат с отвратительным чавканьем.

Алина оцепенела. Монолит едва заметно вибрировал. По его трещинам разливалось тусклое, багровое свечение, а воздух вокруг становился тяжелым и горячим. Древнее существо, веками умиравшее от голода из-за того, что люди забыли про его алтари и кровавые жертвы, теперь оживало. Маркетинг дал ему регулярный, добровольный и неиссякаемый источник колоссальной силы.

- О Великий, - шептал один из молившихся, мажа лицо переработанным субстратом. - Мы отдаем тебе свою силу, свою кровь, отдаем добровольно. Прими же ее и даруй нам благополучие, дай нам бессмертие!

В этот момент монолит издал низкий, вибрирующий гул, от которого у Алины заложило уши. Ей показалось, что в черных глазницах зажглись тысячи крошечных, голодных огней.

Она сделала шаг назад, но подошва кроссовка громко хрустнула по каменной крошке.

Фигуры у алтаря синхронно повернули головы в её сторону. Их глаза были абсолютно черными, будто налитыми той самой густой, переработанной жидкостью.

- О, ты же наша новенькая, Алина? - Марина улыбнулась ей и девушка с ужасом увидела, что из уголка ее рта вниз упала капля кровавого субстрата. - А мы как раз думали, что субстрату не хватает свежести. Автоматика - это хорошо, но боги ценят прямую подачу. Подойди же, помоги нашей планете.

У магазина местная детвора выделывает финты на великах.
Классное время - детство: уносит с глотка "Гаража", а с затяжки "Явы" голова кружится.
Засмотрелся на них. Ностальгия.
Сколько смотрел не помню. Время пропало.
Во рту привкус горечи и металла. Что-то сильно "трубы горят".
Срочно нужен пивас.

Смотрю еще раз на пацаненка, классно кружит.
Так быстро, что как будто оставляет позади еще одного себя, о еще одного и еще одного.
— Слышь уйди с дороги олух, — таксист сигналит мне прямо в зад.

Встряхиваю головой и пацаненки склеиваются в одно целое.
Разворачиваюсь. Смотрю на таксиста.
Я ждал грозного лица. А он какой то бледный и морду скривил.
Видимо понял, что я его сейчас из машины вытащу и буду бить пока из него вся аренда за "Солярис" не выбьется.

Таксист не стал дожидаться пока я уйду просто объехал меня, а я не стал бычить и просто пошел за пивом. Эти последние 5 метров до магазина дались тяжело. Ноги как свинцом залило.

Очень нужно пиво.

Двери разъехались в разные стороны.
Увидел Светку на кассе.
Смешная баба такая.
Два внука на шее. Сиську оттяпали из-за рака груди. Дочка пропала без вести пять лет назад.
А у Светки по анекдоту на каждый случай жизни. Ходячая улыбка.
Вот такие на морально-волевых олимпиаду берут.

Помахал ей. Кричу "Привет". Улыбается.
Проходящий мимо новенький сотрудник торгового зала смотрит на меня как на идиота.
Молодой. С прыщиком на носу.
Едкие они все: не общаются, не улыбаются, в телефонах сидят будто там вся жизнь.
А жизнь то она вот, в таких "приветах".

И в пиве.

Я достал деньги.
Старую добрую наличку, не пластиковый суррогат бабла от какого-нибудь банка.
Несколько монет упали со звоном на пол.
В ладони лежали купюры, часть из них обвивала пальцы.
Вот зеленый косарь.
Фиолетовые пятьсот.
Новая оранжевая сотка, не та старая с голым аполлоном и коняшками.
Это сколько?
Не могу посчитать.

Смотрю пацаненок тот с великом газировку берёт.
Хватаю его за плечо.
— Здесь сколько? Помоги, — показываю я ему купюры в руке.

Дурной какой-то, роняет газировку убегает.
Ладно Светка посчитает.
Хватаю две полторашки, открываю одну сразу, пью.
Сушняк ужас.
Вкус мерзкий.
Конечно мерзкий, я же не пью пиво.
Я вообще не пью.
У меня чемпионат через неделю.

Какое пиво?

Светка кричит.
— Сань, давай сюда.

Иду к Светке.
Стало легче, наверно от весогонки так переклинило.
Иногда бывает, вон Чимаев Стрикланду последний бой из-за весогонки слил. Ну так говорят.
Мне конечно всего пятнадцать скинуть надо не двадцать пять, но тоже я вам скажу еще тот удар по организму.

Светка смеётся.
— А ты чего, пустой то на кассу пришёл? Воздух у нас пока бесплатный.

Поражаюсь её юмору, мамку мне напоминает царство ей небесное.
Стало легко на душе. Беру пару "сникерсов" протягиваю Светке вместе с деньгами.
— Это внукам твоим. Приходите на бой.

А у Светки как всегда анекдот:
— Слушай я тебе рассказывала анекдот про "Гея Геннадия"?

Светка начинает рассказывать, а я смотрю в окно там пацаненок на велике почти плачет.
То ли ругается с мамой, то ли жалуется ей.
Мама смотрит на меня через витрину. Пялится на меня будто я её обидел.
Ну напугал пацана бывает.
Не фиг неженок растить.

— Свет, ты знаешь кто это? — спрашиваю я.

Светка ворчит. Ненавидит когда её анекдоты прерывают.

— Да, местные это. Ленка с пятьдесят восьмого и хулиган её. Этот мелкий Павлик. Бесовское отродье.

Чувствую меня кто-то за плечо берет.
— Сань, давай на кассу самообслуживания пройдем.

— Светочка, меня у тебя крадут, — улыбаюсь я.

Оборачиваюсь Мицхак стоит — директор магазина, сосед мой.
А за ним этот молодой с прыщиком снимает меня на свой поганый телефон.

— Ты чего снимаешь, сволочь?! Выруби сраный телефон мразь. Убью тебя.

Я сам не понял почему меня гнев захлестнул.
Кажется я сильно толкнул Мицхака.
Жалко, хороший парень, шашлыки классные делает.
Не то что этот козёл на самосвале.
Самосвале.
Само...
С...

Я прожил еще два часа.
Болт из под колес пробил мне череп, вошел в мозг, но почему то я не умер.
Ну умер, но позже, смерть констатировали в 17:30.
Но уже в 16:30 мы со Светкой поняли что чемпионат мне не светит.
Она умерла задолго до меня. Рак вернулся. А я и не знал.
До последнего анекдоты травила.

В общем я в раю.
Хотя если в кармане только зеленый косарь, фиолетовая пятисотка и новая сотка.
Я пью сутками мерзкое пиво а Светка травит анекдоты, пока её внуки в детском доме.

Может и не рай это вовсе.