Алексей Петрович Шувалов, начальник отдела снабжения крупной железнодорожной компании, возвращался домой в приподнятом настроении. На заднем сидении его автомобиля лежал портфель из дорогой кожи, а в нём - документы на новый загородный дом и ключи от машины жены, которую он планировал ей подарить. Три месяца назад он провернул сделку, о которой поначалу думал с лёгкой тошнотой, а теперь - почти с гордостью.

Рельсы. Триста километров рельсов для скоростной магистрали. Тендер выиграл его давний приятель, поставивший цену вдвое ниже рыночной. Алексей знал причину: металл был бракованный, с микротрещинами, списанный китайским заводом после внутренней проверки. Партия шла под утилизацию, но приятель предложил долю - двадцать миллионов рублей наличными и процент с последующих поставок, если Алексей подпишет все документы. Он подписал, заверил печатью, а потом ещё раз, и ещё - на комплектующие для стрелочных переводов, на крепёжные болты, на систему сигнализации.

Через полгода, дождливым утром во вторник, пассажирский экспресс номер 117 на высокой скорости вошёл в затяжной поворот. Рельс лопнул. Состав сложился гармошкой, вагоны вскарабкались друг на друга, сминаясь в металлические лохмотья. Восемьдесят семь человек погибли на месте, ещё сорок скончались в больницах. Среди жертв было много детей - экспресс вёз школьников на олимпиаду.

Первые дни Алексей не спал, а потом включились защитные механизмы. "Я просто винтик в системе, - говорил он себе. - Поставщик обманул. Я не знал. Риск - часть бизнеса". Деньги успокаивали. Жена радовалась, дети ни в чём не нуждались. Расследование спустили на тормозах - комиссия не нашла криминала, списав всё на усталость металла из-за перепада температур.

Теперь он подъезжал к дому. Смеркалось. Он открыл дверь.

- Папка приехал! - закричала его дочь, Соня.

Алексей обнял жену, подхватил дочь на руки, потрепал сына по волосам. Внутри пахло пирогами. В гостиной работал телевизор, транслируя какой-то концерт. Семейная идиллия, ради которой, как он убедил себя, всё и делалось.

- Как на работе, Лёш? - спросила Катя, накрывая на стол.

- Отлично, - улыбнулся он, целуя её в висок. - Даже лучше, чем отлично. У меня сюрприз. Завтра поедем смотреть наш новый дом.

Дети загалдели радостно. Алексей прошёл в спальню переодеться, и тут впервые почувствовал странный запах - слабый, но неприятный: железо, горелая проводка и что-то сладковатое, тошнотворное. Он принюхался к рубашке - нет, не от неё. "Проводка где-то греется", - подумал он и решил завтра вызвать электрика.

За ужином Соня, сидевшая напротив, вдруг замерла с ложкой супа у рта и уставилась на отца.

- Папа, а почему у тебя глаза красные?

- Где? - Алексей потрогал веки. - Ничего, доча, просто устал.

Но Катя посмотрела на него тревожно:

- Действительно, Лёш. У тебя сосуды полопались. Может, давление?

Он отмахнулся. Однако позже, в ванной, глянул в зеркало и вздрогнул: белки глаз действительно были испещрены алыми прожилками, а зрачки казались неестественно расширенными. Умывшись, он заметил, что из крана вода идёт мутная, с рыжеватым оттенком. Трубы, наверное. Проржавели.

Ночью ему приснился экспресс номер 117. Только он находился внутри, в последнем вагоне. Вокруг сидели пассажиры - все с бледными лицами, в неестественных позах. Поезд трясся, набирая ход. Вдруг стены вагона стали прозрачными, и Алексей увидел, что рельсы впереди расходятся, как жилы, а под ними - бездна, заполненная багровым свечением. Он попытался закричать, но звука не было. Пассажиры одновременно повернули головы и уставились на него. У них не было глаз - только чёрные провалы. И все они заговорили голосом, похожим на скрежет металла:

- Ты. Это ты.

Проснулся он в холодном поту. Жена мирно спала рядом. В комнате царила тишина, только где-то тихо капала вода. Он встал, чтобы сходить на кухню, и заметил, что дверь в детскую приоткрыта. Оттуда пробивался тусклый красноватый свет. Заглянув, Алексей увидел, что ночник, который всегда горел ровным желтоватым светом, теперь переливался алыми и багровыми оттенками, и тени от игрушек на стене шевелились, складываясь в фигуры, напоминающие искореженные вагоны и человеческие силуэты с вывернутыми конечностями. Он тряхнул головой. Померещилось. Выключил ночник, постоял, вслушиваясь в дыхание детей, и вернулся в постель.

Утром всё было нормально. Солнце, завтрак, смех, но Алексей заметил, что Катя как-то странно смотрит на него, а Коля ушёл в школу, не попрощавшись. В новостях по радио мельком упомянули о трагедии - ровно полгода с момента крушения. Алексей сделал звук тише.

Вечером того же дня всё изменилось.

Он снова вернулся с работы поздно. В прихожей лампа не загорелась, лишь загудела низко, утробно. Перегорела. Из кухни лился свет - не электрический, а дрожащий, красноватый, как от пожара. Пахло уже не пирогами, а горелым мясом и раскалённым металлом. Алексей окликнул жену - тишина. Дети не отозвались. Он шагнул в гостиную и увидел, что стены покрыты трещинами, из которых сочилось что-то тёмное, маслянистое. Шторы колыхались, хотя окна были закрыты. Телевизор работал, но показывал рябь, а из динамиков доносились стоны и скрежет, смешанные с ритмичным стуком, похожим на удары колёс.

Он вскрикнул от ужаса и мимо него пронеслись тени. Его трясло.

Из детской раздался плач. Алексей бросился туда, но дверь оказалась заперта. Он дёргал ручку, звал детей, но в ответ слышал лишь нарастающий шёпот, многоголосый, обвиняющий. В нём повторялись имена. Имена из списка погибших. Он помнил их - когда-то читал отчёт. "Олег Иванченко, семь лет... Марина Соловьёва, девять... Артём Кузнецов..."

Он зажал уши и пытался перекричать этот шепот, но как бы громко он не орал, голоса всё равно как-то пробивались в его уши. Он попятился. Зеркало в коридоре отразило не его - в нём стоял человек с обгоревшим лицом, в разорванной одежде проводника. Тот медленно поднял руку и указал на Алексея. Из-под дивана выползли скрюченные пальцы - белые, с вывернутыми суставами, слишком длинные, и они тянулись к его лодыжкам. На потолке появилось тёмное пятно, которое росло, наливаясь, как гематома, и капало вниз чем-то густым и липким, похожим на кровь пополам с машинным маслом.

Алексей рухнул на колени и зарыдал. Он не понимал что происходит. Знал только, что это возмездие, разрыв сознания. Страх был физическим, животным. Из угла надвигалась фигура, составленная из ломаных линий и теней, - длинные конечности, голова без лица, лишь трещина, извергающая гнойный свет. Существо наклонилось и зашептало прямо в мозг: "Ты сэкономил. Ты убил. Теперь плати". Все происходящее казалось происходило целую вечность, время было нестерпимо медленным и тягучим, как густая смола.

Внезапно - грохот. Входная дверь распахнулась. Яркий свет фонарей, громкие голоса. Люди в белых халатах. Сильные руки подхватили Алексея.

- Осторожно, у него острейший психоз! - прозвучал властный голос. - Вводите диазепам.

Укол в вену обжёг холодом. Мир поплыл, и Алексей увидел, как кошмар рассеивается. Красный свет оказался отблеском фар скорой помощи. Тени - всего лишь силуэты от вешалки и напольной лампы. Пальцы из-под дивана - сбившийся в комок шерстяной плед. Зеркало отразило его бледное, испуганное лицо. Пятно на потолке - следы старой протечки от соседей сверху, до которой так и не дошли руки. Даже запах гари исчез, сменившись медицинским спиртом.

К нему подошёл человек в маске и белом халате, с усталыми, но добрыми глазами.

- Алексей Петрович, вы пережили острый психотический эпизод, - сказал врач, поправляя капельницу. - Видимо, стресс, плюс что-то личное. Мы отвезём вас в клинику, окажем помощь. С вашей семьёй всё в порядке, они сейчас у соседей.

Алексей заплакал от облегчения. Значит, не было никаких демонов. Не было возмездия. Просто больной разум. Катя и дети живы. Его положат под капельницы, подлечат. Он согласен. Главное - всё закончилось.

Два санитара помогли ему встать, проводили в лифт и погрузили в машину скорой помощи. Внутри пахло лекарствами, мерно гудел мотор. Алексей чувствовал, как отпускает чудовищное напряжение. Оставалась только слабость и стыд за свои страхи. Он повернулся к врачу, который сидел рядом, проверяя пульс.

- Куда мы едем? - спросил Алексей. - В какую больницу?

Врач замер. Затем медленно потянул вниз медицинскую маску. Ткань отлепилась от кожи с чавкающим звуком. Под ней оказалось не лицо. Кожа свисала лоскутами, обнажая костяные наросты на скулах и глазницы, в которых горели угольные зрачки. Рот растянулся до ушей, обнажая частокол ржавых игл вместо зубов. Воздух наполнился смрадом серы и палёной плоти.

Второй санитар у изголовья тоже сбросил личину - его лицо стекло воском, явив рогатую морду с клыкастой пастью. Существо, бывшее врачом, склонилось к самому уху Алексея. Голос его звучал как камнепад:

- В ад, Шувалов. Мы едем в ад. Сто двадцать семь душ ждут тебя там. Время платить.

Пол машины исчез. Носилки повисли над бездной багрового пламени. Машина скорой помощи больше не ехала - она падала вниз, в распахнутую глотку преисподней, откуда нёсся многоголосый вопль. В этом вопле Алексей различил голос жены, зовущий его по имени, и смех сына, и плач дочери - но это были не они. Это были те, кому он подарил смерть.

И последним, что он увидел, прежде чем невыразимые боль и ужас сплелись с ним навсегда, был демон, который подмигнул ему и произнёс:

- Конечная, Шувалов.

Михаил Сергеевич Горбачёв, человек, чьё имя стало синонимом перемен, развала и надежды, очнулся. Вокруг была тьма, не та уютная, обволакивающая тьма, что бывает перед сном, а густая, вязкая, пропитанная запахом серы и отчаяния. Он попытался встать, но тело не слушалось, отзываясь тупой болью. "Где я?" прохрипел он, и его голос, когда-то уверенный и властный, теперь звучал жалко и потерянно. "Добро пожаловать, Михаил Сергеевич," раздался глубокий, рокочущий голос, от которого задрожали даже кости.

"Добро пожаловать в ваш новый дом. В Ад." Перед ним возникла фигура. Высокая, статная, с глазами, горящими угольками, и рогами, что пронзали потолок. Дьявол. Его кожа была цвета запёкшейся крови, а из-под ногтей, похожих на обсидиановые кинжалы, сочилась чёрная, вязкая кислотная жижа.

Горбачёв, несмотря на шок и ужас, не мог не отметить некоторую… неэффективность. Ад, как он его себе представлял, должен был быть местом идеально отлаженных мучений, а здесь царил какой-то хаос. Грешники метались, их крики сливались в нескончаемый хор боли, черти, с козлиными ногами и крыльями летучих мышей, лениво подгоняли их раскалёнными прутьями, котлы кипели неровно, а из одного даже доносились звуки пьяной ругани и хриплый смех. В воздухе висел смрад гниющей плоти и раскалённого металла.

"Послушайте," начал Горбачёв, инстинктивно выпрямляясь. "Я понимаю, что это, возможно, не самое подходящее время, но я не могу не заметить, что здесь царит некоторый… беспорядок." Дьявол поднял бровь, и в его глазах мелькнуло любопытство, смешанное с презрением. "Беспорядок? Это Ад, Михаил Сергеевич. Здесь всегда беспорядок. Это часть наказания. Вечное, бессмысленное страдание."

"Но ведь можно же всё оптимизировать!" Горбачёв почувствовал прилив энергии. Это было знакомое чувство, когда он видел проблему и уже представлял пути её решения. Его взгляд скользнул по измученным лицам грешников, по ленивым чертям. "Вот смотрите. Эти черти, они же неэффективны. Их нужно обучить, провести аттестацию. Ввести систему KPI. А эти котлы! Неравномерный нагрев, это же расточительство энергии. Нужно внедрить новые технологии, возможно, даже термоядерный синтез, если у вас есть доступ к таким ресурсам. Или хотя бы централизованное управление тепловыми потоками." Дьявол слушал, его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз что-то шевелилось. Он видел, как Горбачёв, несмотря на своё положение, уже начал рисовать в воздухе схемы, планы, графики.

"И самое главное," Горбачёв перешёл на свой фирменный, убедительный тон. "Нужна гласность. Грешники должны понимать, за что они страдают, и что их ждёт. А ещё перестройка. Мы должны перестроить Ад, сделать его более… гуманным, но при этом эффективным. Отказаться от устаревших догм, ввести элементы самоуправления. Возможно, даже создать профсоюзы для чертей! Чтобы они могли отстаивать свои права на… ну, на более эффективное мучение!"

Дьявол медленно опустился на свой трон, высеченный из черного базальта и украшенный черепами. Его взгляд стал задумчивым. Он видел, как в глазах грешников, до этого потухших, загорались искорки любопытства, а черти, до этого ленивые, начали прислушиваться, переглядываясь между собой. Один из них, с обгоревшим рогом, даже перестал хлестать грешника и приоткрыл пасть, словно собираясь что-то сказать.

"Перестройка, говорите?" пророкотал Дьявол. "Гласность? Самоуправление?" "И ускорение!" добавил Горбачёв, воодушевлённый. "Мы должны ускорить процесс мучений, но сделать его более… справедливым. И, конечно, ввести хозрасчёт. Пусть каждый котёл будет на самоокупаемости! А черти будут получать премии за перевыполнение плана по страданиям!"

Дьявол встал. Его фигура казалась ещё более огромной, чем раньше. В его глазах не было ни гнева, ни злобы, только холодное, всепоглощающее понимание. Он видел, как его вечное царство, построенное на вековых страданиях и абсолютной власти, начинает трещать по швам от одного лишь присутствия этого человека. Он видел, как его подчинённые, вечные слуги тьмы, начинают проявлять признаки… интереса. Интереса к переменам. А это было немыслимо. Это было хуже, чем любое проклятие, чем любое вечное пламя.

"Михаил Сергеевич," голос Дьявола стал тише, но от этого ещё более зловещим. "Вы не понимаете. Ад это не место для реформ. Ад это вечность. Вечность страдания, вечность хаоса, вечность моей власти." Горбачёв, ослеплённый своим видением, не замечал надвигающейся угрозы. "Но ведь можно сделать лучше! Можно сделать так, чтобы страдания были… осмысленными! Чтобы каждый грешник чувствовал, что его мучения не напрасны, что они служат высшей цели!"

Дьявол усмехнулся. Это был звук, похожий на скрежет камней, на треск ломающихся костей. "Высшая цель? Моя цель это страдание. И вы, Михаил Сергеевич, своим появлением, своим желанием всё 'оптимизировать', ставите под угрозу саму суть моего существования." В этот момент Дьявол поднял руку. Его пальцы, похожие на когти хищной птицы, засветились адским пламенем. Пламя было не красным, не оранжевым, а каким-то неестественно-фиолетовым, пульсирующим, словно живое. Воздух вокруг него начал искажаться, наполняясь невыносимым жаром, который, казалось, выжигал саму душу.

"Вы хотели перестройки?" прошипел Дьявол, и его голос стал многоголосым хором страданий. "Вы получите её. Но не ту, которую вы ожидали."

Фиолетовое пламя хлынуло из его руки, окутывая Горбачёва. Это не было похоже на обычный огонь. Он не обжигал плоть, он проникал внутрь, разрывая саму ткань бытия. Горбачёв почувствовал, как его тело начинает распадаться, как его мысли, его воспоминания, его сущность всё это дробится на мельчайшие частицы. Он видел, как его душа, его "Я", разлетается на атомы, каждый из которых теперь был отдельным, крошечным осколком его прежнего "я", обречённым на вечное, бессмысленное существование в этом хаосе.

Крики Горбачёва были заглушены рёвом адского пламени. Его тело, его одежда, даже его последние мысли всё исчезло, растворилось в фиолетовом вихре. Когда пламя погасло, на месте, где стоял Михаил Сергеевич, осталась лишь пустота, наполненная мельчайшими, едва различимыми искрами, которые медленно рассеивались в густом, зловонном воздухе Ада.

Дьявол опустил руку. На его лице не было ни следа удовлетворения, только холодное, древнее спокойствие. Он посмотрел на рассеивающиеся искры, на хаос, который, казалось, на мгновение стал ещё более бурным от этого акта насилия. "Перестройка окончена," прошептал он, и его голос вернулся к своему обычному, рокочущему звучанию. "А теперь… вернёмся к работе. "Он повернулся к грешникам, которые замерли в ужасе, наблюдая за происходящим. Черти, до этого застывшие, снова принялись за своё дело, но в их движениях теперь появилась новая, зловещая энергия. Хаос Ада, казалось, стал ещё более глубоким, ещё более безнадёжным...

Автор: Владислав Ходымчук