user11922447

Здесь время, кисель в алюминиевой плошке, скупое, густое, тягучее, злое. Здесь солнце скользит по узорам дорожки, Как будто бы ищет кого-то, кто вдвое, Моложе и крепче, чем те, кто сидят Рядами у окон, в халатах казённых, И в пыльные стекла бесцельно глядят. На мир запредельный, чужой, оживлённый. Здесь утро приходит со скрипом каталки, С таблетками в горстке, со шприцем холодным. Здесь ночи, бессонницы призрак нежалкий, Блуждающий в сумраке душном, свободном, От снов и желаний, лишь хрипы и стоны, Да шепот молитвы, да кашель сухой... А в ящиках тумбочек, детства иконы, И выцветших карточек скомканный рой. Вот баба Катюша, морщины как реки, Просохшие русла великих печалей. Она вышивала крестом обереги, Всем внукам, которых почти не встречает. Она про войну говорит, про Победу, Про то, как мальчишкой был дед её, Коля... Её навещают раз в год, по-соседски, И пачка зефира, вершина застолья. А рядом полковник, взгляд острая сталь, Хоть руки дрожат и не держат газеты. Он строил Байконур, он видел ту даль, Куда уносились в небо ракеты. Теперь его космос, четыре стены, Коридор до столовой, медлительный лифт. И орден под штопаной складкой штанины, Как горькой судьбы позабытый курсив. Здесь память коварный, безжалостный мучитель. То вдруг подступает волною горячей, И в крике срывается: «Мама! Учитель!» То прячется, путая внуков и дачи. «Сыночек, ты вырос... А кто ты, простите?» И смотрит в упор, и не видит лица. «Оставьте... Пройдите... Мне плохо, уйдите...» Бессвязная повесть без глав и конца. А в праздники пахнет больничной гвоздикой, Приносят пакеты с едой «повкуснее». Звучит в коридоре концерт полудикий, Под скрипку и чей-то баян из фойе. И смотрят стареющие Галатеи На юных артистов с улыбкой пустой. И хлопают вяло, и ждут поскорее Вернуться в палату, в привычный покой. Здесь самый желанный, единственный гость, Не сын с апельсином, не внучка с открыткой. А сон без кошмаров, чтоб просто пришлось заснуть, и не встать, и не быть этой пыткой. Чтоб тело унялось, чтоб разум затих. Чтоб чья-то рука, не сжимая, разжалась... И в папке с историей, маленький штрих, Где в строчке «убыл» умещается «жалость». А дом продолжает, скрипит, шелестит, Приёмное снова кого-то встречает. Он смотрит на мир из-под каменных плит, и ждёт, и молчит, никого не прощает...

Автор: Владислав Ходымчук

Мы представляли себе летающие машины, которые бесшумно скользят по небу, а не эти грохочущие консервные банки, которые сейчас забивают наши дороги. Мы мечтали о роботах-помощниках, которые будут выполнять всю рутинную работу, а не о том, чтобы самим вкалывать по двенадцать часов в день, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Мы верили в телепортацию, в космические путешествия, в мир, где нет болезней, голода и войн. Мир, где люди живут в гармонии с природой, где каждый занимается тем, что ему по душе, а не тем, что приносит деньги. "А что мы получили?" Коля горько усмехнулся, отхлебнув из стакана, "Получили "Кин-Дза-Дза", я не мог с ним не согласиться, реальность, в которой мы оказались, была до боли похожа на антиутопию Данелии. Вместо летающих машин пробки, смог и вечные ремонты дорог, Вместо роботов-помощников бесконечная бюрократия, очереди и ощущение, что ты всего лишь винтик в огромной, неповоротливой машине. Вместо телепортации часы, проведенные в общественном транспорте, или в пробках, если повезёт иметь машину.

И люди… люди тоже изменились, они стали похожи на жителей Плюка, каждый сам за себя, каждый пытается урвать свой кусок, не обращая внимания на других. "Ку" и "Кю" стали не просто словами, а целой философией, кто-то "ку", кто-то "кю", и не дай бог перепутать. Мы мечтали о мире, где знания ценятся превыше всего, а получили мир, где ценятся связи, деньги и умение "крутиться". Мы хотели, чтобы наука двигала прогресс, а получили мир, где прогресс движется в основном в сторону новых способов выкачивания денег из населения. "Помнишь, как мы спорили, кто из нас будет Алисой Селезневой, а кто Колей Герасимовым?" я попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. Коля кивнул, "А теперь мы просто два пацака, которые пытаются выжить на этой планете-пепелаце", мы замолчали, слушая гул холодильника и редкие звуки с улицы. В этом гуле, в этой тишине, было что-то щемящее, что-то, что говорило о несбывшихся надеждах, о потерянных мечтах.

"Может, мы просто не там ищем?" вдруг сказал я, пытаясь найти хоть какой-то луч света в этой беспросветной тьме. "Может, будущее, которое мы хотели, оно где-то рядом, просто мы его не видим?". Коля посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула искорка надежды, такая же тусклая, как свет от холодильника, но все же искорка. "Может быть", прошептал он, "Может быть, но пока что, давай выпьем за то, что мы хотя бы не превратились в эцилопов". Мы чокнулись стаканами, горький самогон обжег горло, но в нём была и какая-то странная, парадоксальная сладость. Сладость от того, что мы всё ещё здесь, всё ещё мечтаем, всё ещё ищем своё будущее, даже если оно пока что больше похоже на "Кин-Дза-Дза", чем на "Гостья из будущего"., и кто знает, может быть, однажды, мы всё-таки найдем свой гравицап.

Семь ноль-ноль, дребезжащий укус будильника,

Слепое веко, вздрагивающее под пыткой.

Ты не личность, ты часть могильника,

Снов, придавленных бетонною плиткой.

Холодный пол, кофе, спешка.

Горячая вода, секундная роскошь.

На завтрак, вчерашняя усмешка,

Зеркала, отражающего твою схожесть.

С миллионами тех, кто уже в пути,

В потоке, в давке, в металлическом чреве

Вагонов метро, им тоже нужно дойти.

Достичь, заплатить, выжить в этом вертепе.

Акт I. Старт.

Офис, кулер, гудение ламп,

Запах бумаги, пластика, пота.

На столе твоём поминальный штамп,

Ежедневной, бессмысленной работы.

"Сергей, отчёты к трём.", "Лена, где сметы?"

"Срочно! Важно! Клиент не ждёт!"

Мы в эту гонку впряглись с рассветом,

И финиш когда кто-нибудь упадёт.

Иллюзия роста, график, процент,

Премия, жалкий наркотик для воли.

Каждый новый "успешный" проект,

Лишь новый виток в спирали неволи.

Ты бежишь, ты грызёшься за крохи престижа,

За место у окна, за надбавку к зарплате.

Сосед по столу, что казался всех ближе,

Подставит тебя на корпоративном банкете.

Это правила, это закон лабиринта,

Не смотри по сторонам, не ищи состраданья.

Твоя человечность, деталь от винта,

Что давно заржавел в механизме выживанья.

Акт II. Скорость.

Ипотека, кредит, платёж за машину.

Детей в платный садик, жену на курорт.

Ты сам себе выстроил эту плотину,

И сам теперь ищешь спасительный брод.

Но брода нет, есть только скорость,

Быстрее, выше, ещё один круг.

Ты променял на финансовый тонус,

Рассветы, закаты и тёплые руки подруг.

Ты забыл, как звучит настоящий твой смех.

Ты не помнишь, о чём ты мечтал в восемнадцать.

Твой главный инстинкт, заменяющий всех,

Не отстать, не упасть, не сломаться.

В витринах мелькают чужие улыбки,

Рекламные боги глянцевых сот.

Твои шаги, это просто ошибки,

Ведущие в тот же слепой поворот.

А там, впереди, сыр, большой, ароматный.

Его обещают тем, кто дойдёт.

Но путь к нему лжив и стократно прокля́тый,

И сыр в мышеловке, не призовой фонд.

Акт III. Финиш?

Годы как в мясорубке фарш из событий.

Седина, морщины, тускнеет взгляд.

Сколько ещё нераскрытых открытий

Похоронено было "назад, не надо!"

Всё торопился, боялся проспать,

Каждой минутой боялся не жить.

Но, оказалось, стремился сбежать

От себя самого, от того, чтоб любить,

Просто, без цели, без выгодной сделки,

Дышать глубоко, видеть звёздный узор.

Теперь тишина, негромкие стрелки

Часов твой единственный приговор.

Тишина, и пустые большие квартиры,

Где эхом звучит твой уставший кашель.

Не купишь на пенсию даже икры.

Зато на стене, почётные наши

Дипломы, награды, что пылятся веками,

Прах вчерашних побед, как мираж.

Ты бежал, А куда? За какими крюками,

Цеплялся, и чем был тебе дорог твой стаж?

На пороге смерти, взгляд за спину,

На то, что прошло, на что было потрачено.

К чему эта спешка? Куда эту мину

Ты так безрассудно, упорно затратил?

Финиш? Или новое поле для битв?

За право на скромное место в больнице?

Среди безликих, забытых лиц,

Тех, кто не смог остановиться.

Так беги, до последнего вздоха, беги.

Не дано нам избрать иной доли.

Эти крысиные бега, поди,

И есть наша версия "свободной воли".

Потому что там, за границей дорог,

Где нет указаний, графиков, целей.

Там вакуум, страх, одинокий бог,

Тебя не найдет среди серых постелей...

Конец.

(А будильник зазвонит завтра вновь.)

И начнётся всё заново, семь ноль-ноль.

Подъём, спешка, остывшая кровь.

Всё бежим, играя безропотно роль.

"Крысиные бега"* это идиома, означающая бесконечную, бессмысленную и изнуряющую гонку за выживание, карьерой или деньгами. Этот цикл описывает жизнь "от зарплаты до зарплаты", где постоянный рост доходов ведет лишь к росту расходов, заставляя человека работать больше без шанса остановиться.

Его звали Антоном, он был слеп, не видел света с той зимы, Когда взорвался мир в полуметре от дома. И вывела его из кутерьмы, Из крошева бетона и излома, Чужая, но надёжная рука. Он помнил только, "Брат, держись, немного..." И тёмная, густая, как река, Легла перед глазами им дорога. Он стал одним из многих. Тишина в ушах звенела громче канонады. И ложка билась в стенках котелка, И жизнь была осколок от гранаты, Холодный, острый, въевшийся под плоть, Что ноет и саднит, напоминая... Он так молил, "Помилуй, о, Господь, Верни мне свет! Хоть искру! Умоляю..." Но Бог молчал, и госпиталь молчал. Лишь сёстры подходили осторожно. Он наощупь запомнил свой причал, Железной койки остов непреложный. Он выучил маршрут до тупика, Где в стену упираются ладони. И выл в подушку, чтоб наверняка, Никто не слышал, как душа хоронит. Остатки неба, солнце, синеву, Лицо жены, что стало просто звуком, Как сын смеялся, глядя на траву... Он звал всё это безнадёжной мукой. А после дом, не дом, а тёмный склеп, Где каждый угол враг, а шаг угроза. Где он беспомощен, нелеп, раздет, Как будто в лютые январские морозы. Где каждый скрип натянутый канат, А каждый шорох выстрел запоздалый. Он был солдат, он больше не солдат. Он просто тень в четырёх стенах усталых. И вот тогда она вошла в его, Беззвёздную, глухую круговерть. Не человек, живое существо, Чья преданность была сильнее, чем смерть. Большой, лохматый, тёплый лабрадор, Он ткнулся мокрым носом прямо в руку, И положил башку на край бедра, И выдохнул протяжно, будто другу, Которого сто лет не видел он. Его зовут Гром, голос прозвучал. Он будет вам глазами, ваш заслон, От мира, что для вас навек пропал. Он фыркнул горько, "Пёс? Мне? Что за бред? Убрали бы... Я сам, Я как-нибудь". Но пёс не уходил, и много лет Он будет освещать хозяину путь. Сначала недоверие и злость. Привычка к боли, к сумраку, к беде. Собака стала в горле словно кость, Ходячий памятник его слепоте. Она тянула шлейку. Он кричал. Она садилась, если впереди Был бордюр, и терпеливо ждала, А он шептал, "О Господи, уйди..." Но Гром не уходил, он тихо спал, Положив морду на его кровать. Он каждый вздох и шорох понимал, Учился без команд предугадать. Когда хозяин спотыкался, был стеной. Когда тот падал, подставлял свой бок. Он стал его бронёй и тишиной, Его единственным "не одинок". И человек сдался, однажды, в тишине, Дрожащую ладонь он опустил. На бархат головы, как будто бы во сне, И долго гладил, из последних сил, Скрывая слёзы, "Слышишь, Гром... Ты прав. Я так устал один... Ты не предашь?". И пёс лизнул солёный рукав, Беря хозяина на вечный абордаж. И начался их путь, единый стук, Хозяйской палки и собачьих лап. Они один работающий слух, Один живой, отлаженный этап. Они ходили в магазин, где Гром, Носом толкал знакомые ряды. Ходили в парк, где каждый куст и дом, Хранил тепло знакомой, мирной среды. Они встречали осень и весну, И Гром во сне гонял чужих котов. Хозяин слушал мира тишину, И был к ней в первый раз почти готов. Собака стала частью бытия, Продолжением дрожащих его рук. Он говорил ей, "Мы одна семья, Мой самый верный и единственный друг". Он научился видеть через пса, Вот Гром напрягся значит, близко люди. Вот повел ушами в небеса, Там птица пролетела, что-то будет. Вот он хвостом вильнул, знакомый смех Раздался за углом, соседка с сыном. И этот мир, один, большой, на всех, Вдруг перестал казаться нелюдимым. Шли годы, человек седым виском, Уже не удивлял ни медсестру, ни клерка. И Гром старел, уже не шел бегом, И в бархатной его густой шерстке. Пробилась соль, как иней на заре. Он чаще спал, во сне скуля протяжно. Но шлейку надевал, и во дворе. Все так же вел хозяина отважно. Однажды утром он не встал с ковра. Хозяин звал, "Эй, Гром! Вставай, ленивец!" Но в доме поселилась та дыра, Которой так боялся очевидец. Войны и мрака, тишина была, Не та, что прежде, мёртвая, пустая. Он на коленях к другу приползал, Рукой дрожащей шерсть перебирая... А тело было холодней, чем сталь. Чем тот осколок, что сидел под кожей. И бесконечная, глухая вдаль, Легла на сердце ношей невозможной. Он не кричал, он просто тихо лёг, Рядом с остывшим телом, на полу. И гладил уши, и подвёл итог, Своей слепой судьбе, "Я не смогу... Слышишь, дружище? Я теперь один. Опять один. Зачем же ты ушел? Средь этих стен, безмолвных этих льдин, Ты был единственным, кто путь ко мне нашел... Он прожил ещё год, почти не выходил, Сидел у окна, в котором нету света. И каждому, кто в гости заходил, Рассказывал про пса, про то, что где-то, На Радуге собачьей ждёт его, Лохматый, верный, преданный поводырь. И не было на свете ничего. Чтоб затянуло эту злую дырь. Его нашли весной, он "спал" в своём кресле, И на коленях, сжатая в руке, Лежала шлейка, будто бы все вместе. Они опять идут невдалеке. По солнечной, звенящей мостовой, Где больше нет ни взрывов, ни потерь. И пёс толкает носом, "Я с тобой, Хозяин. Видишь? Открываю дверь..."

Часть 1. Анамнез. Палата, запах хлорки и беды, Мир сужен до размеров белой койки. Сквозь мутное стекло дрожат сады, И капельницы метроном нестойкий, Считает то, чего не сосчитать. Мне сорок семь, я вклеен между датой Рождения и той, что нужно ждать, И этот клей пропитан горькой ватой. Врачи заходят с вежливой тоской, Не глядя вглубь, а только на бумаги, Где росчерк аномалии кривой, Перечеркнул все детские овраги, Все юности беспутные костры, Все зрелости надменные вершины. Их выводы отточены, остры, Как лезвия больничной гильотины.

Иммуно… гисто… химия… мета…. Латынь мертва, но убивает больно. И жизнь моя, газетная верста, Прочитанная кем-то произвольно, Запятнанная кофе, смятый лист. Уже не перепишешь, не исправишь. Диагноз, беспощадный машинист, Что поезд твой под ледяной откос направил. Я помню страх, холодный, как металл, Он врос мне в позвоночник и под рёбра. Я лгал себе, я верил, убеждал, Что всё пройдет, что всё случится добрым. Я пил отвары трав, что нёс сосед. Я к бабкам ездил в дальние деревни. Но рак не бес, не порча, не навет. Он просто ткань, ставшая слишком древней, слишком чужой.

Часть 2. Симптомы Ясности. А после страха, тишина внутри. Как будто выключили где-то рубильник, Всех мелких драм, всей вечной суеты. Будильник, что бесил, теперь не злит. Начальник, что казался лютым зверем, Лишь утомленный, нервный человек. Соседский спор из-за парковки у двери, Бессмысленный, почти мышиный бег. Всё стало резким, видимым, простым. Осыпалась позолота с барахла, Которым я так слепо дорожил, Считая сутью, не приметив зла. Машина, ради выплаты кредита, Лишавшая меня и сна, и сил. Карьера, что казалась монолитом, Песочный замок, что прилив размыл.

Обиды, что носил в себе годами, На друга, на жену, на мать, отца, Вдруг стали лёгкими, почти смешными снами, Пылинками на ткани мирозданья. Я им звонил, не каялся, прощал. Себя за то, что нёс их, как вериги. Я просто говорил и отпускал. Всё то, что было вписано не в книги, а в шрамы сердца. И вот она приходит, ясность. Как после бури, вымытый асфальт. Как будто с глаз слетает пелена, И видишь мира истинный гештальт.

Часть 3. Наблюдения. Я вижу, как жена моя седая, Приносит мне бульон в большой руке. Её ладонь, морщинками играя, Надёжней клятв, написанных на песке. Я вижу в ней не жалость и не долг, А ту любовь, что глубже всех истерик. И понимаю, как же я был глуп, Считая штиль за гибель, шторм за берег.

Я вижу сына, двадцать три, бородат. Он держит маску ледяного гнева. Он зол на смерть, на этот хитрый яд, На Бога, что не слышит с неба. Но в том, как он мне поправляет плед, В движении неловком, слишком резком, Я вижу мальчика испуганного, нет, Скорей дитя, под проливным дождём промокшее, Ищущее навес под дряхлым козырьком Отца, который сам уже, дыра в стене.

Я вижу солнце в мартовском окне. Оно не лечит, и не обещает. Оно лишь светит, просто так. Вовне лучом по кафелю гуляет, И в пылинках растерянном полку. Творит галактики, и мне их не жалеет. Как я не видел этого? Дурак, как я прожил, всего не разумея?

Весна орёт, набухли почки, жизнь, Жизнь бесстыжая, бесцеремонная и злая, Ломает лёд, кричит ветрам, "Держись!", Сама себя повсюду продолжая. Она течёт в обход меня, сквозь, мимо. И нет в том ни обиды, ни вины. Она просто течёт, неумолимо. И я лишь камень на её пути, увы. Или песок, что смоет до весны.

Часть 4. Катарсис и Завещание. Не больно, просто очень-очень тихо, И тело больше не тюрьма, не враг. Оно костюм, изношенный до дырок, Пора снимать, оставить на гвоздях. Врачи не ходят, медсестра привычно, Меняет капельницу, молча, деловит. Всё стало страшно автобиографично, И каждый вздох как будто говорит, «Ты был, ты есть, пока ещё, немного».

И эта ясность, данная в конце, Не дар, не милость гневного пророка. Она итог на выцветшем лице, Последний счет за все уроки рока. Она горька, она как соль на ране, Зачем мне знать, как правильно дышать, Когда мой воздух собран в чемодане. И поезду осталось пять минут стоять? Зачем мне видеть мира совершенство, Его простую, грубую красу, Когда моё утрачено блаженство, Идти босым в рассветную росу?

Но в этой горечи нет места для проклятий. Лишь тихая, прозрачная печаль. Я раздарил весь хлам своих объятий, Простил долги, отбросил то, что жаль. Осталось лишь простое, как дыханье, Любите свет, пока вам светит он. Любите спор и тихое молчанье, И ветра шум, и колокольный звон. Любите хлеб, и соль, и вкус воды. И тёплый бок уснувшего ребёнка. Все эти хрупкие, бесценные труды, Что жизнь сшивают нитью очень тонкой. Не ждите грома или знамений. Не ждите ясности, что бьёт под дых в конце.

Вся ваша жизнь, от первых пробуждений, И есть она, на любящем лице. В капле дождя, В морщинке у виска, В гудке далёком, В облаке, В руке, В... …Её рука, ...холоднаﮩ٨ـﮩ٨ـﮩ٨ـ____________________

Автор: Владислав Ходымчук

Терминальная ясность* (также известная как предсмертное просветление или терминальный всплеск) это внезапное и удивительное возвращение памяти, и полной ясности сознания, у людей с тяжелыми психическим, или неврологическими заболеваниями, незадолго до их смерти.

Примечание: Это моя попытка показать восприятие этого феномена.