Антон и Гром⁠⁠

Его звали Антоном, он был слеп, не видел света с той зимы, Когда взорвался мир в полуметре от дома. И вывела его из кутерьмы, Из крошева бетона и излома, Чужая, но надёжная рука. Он помнил только, "Брат, держись, немного..." И тёмная, густая, как река, Легла перед глазами им дорога. Он стал одним из многих. Тишина в ушах звенела громче канонады. И ложка билась в стенках котелка, И жизнь была осколок от гранаты, Холодный, острый, въевшийся под плоть, Что ноет и саднит, напоминая... Он так молил, "Помилуй, о, Господь, Верни мне свет! Хоть искру! Умоляю..." Но Бог молчал, и госпиталь молчал. Лишь сёстры подходили осторожно. Он наощупь запомнил свой причал, Железной койки остов непреложный. Он выучил маршрут до тупика, Где в стену упираются ладони. И выл в подушку, чтоб наверняка, Никто не слышал, как душа хоронит. Остатки неба, солнце, синеву, Лицо жены, что стало просто звуком, Как сын смеялся, глядя на траву... Он звал всё это безнадёжной мукой. А после дом, не дом, а тёмный склеп, Где каждый угол враг, а шаг угроза. Где он беспомощен, нелеп, раздет, Как будто в лютые январские морозы. Где каждый скрип натянутый канат, А каждый шорох выстрел запоздалый. Он был солдат, он больше не солдат. Он просто тень в четырёх стенах усталых. И вот тогда она вошла в его, Беззвёздную, глухую круговерть. Не человек, живое существо, Чья преданность была сильнее, чем смерть. Большой, лохматый, тёплый лабрадор, Он ткнулся мокрым носом прямо в руку, И положил башку на край бедра, И выдохнул протяжно, будто другу, Которого сто лет не видел он. Его зовут Гром, голос прозвучал. Он будет вам глазами, ваш заслон, От мира, что для вас навек пропал. Он фыркнул горько, "Пёс? Мне? Что за бред? Убрали бы... Я сам, Я как-нибудь". Но пёс не уходил, и много лет Он будет освещать хозяину путь. Сначала недоверие и злость. Привычка к боли, к сумраку, к беде. Собака стала в горле словно кость, Ходячий памятник его слепоте. Она тянула шлейку. Он кричал. Она садилась, если впереди Был бордюр, и терпеливо ждала, А он шептал, "О Господи, уйди..." Но Гром не уходил, он тихо спал, Положив морду на его кровать. Он каждый вздох и шорох понимал, Учился без команд предугадать. Когда хозяин спотыкался, был стеной. Когда тот падал, подставлял свой бок. Он стал его бронёй и тишиной, Его единственным "не одинок". И человек сдался, однажды, в тишине, Дрожащую ладонь он опустил. На бархат головы, как будто бы во сне, И долго гладил, из последних сил, Скрывая слёзы, "Слышишь, Гром... Ты прав. Я так устал один... Ты не предашь?". И пёс лизнул солёный рукав, Беря хозяина на вечный абордаж. И начался их путь, единый стук, Хозяйской палки и собачьих лап. Они один работающий слух, Один живой, отлаженный этап. Они ходили в магазин, где Гром, Носом толкал знакомые ряды. Ходили в парк, где каждый куст и дом, Хранил тепло знакомой, мирной среды. Они встречали осень и весну, И Гром во сне гонял чужих котов. Хозяин слушал мира тишину, И был к ней в первый раз почти готов. Собака стала частью бытия, Продолжением дрожащих его рук. Он говорил ей, "Мы одна семья, Мой самый верный и единственный друг". Он научился видеть через пса, Вот Гром напрягся значит, близко люди. Вот повел ушами в небеса, Там птица пролетела, что-то будет. Вот он хвостом вильнул, знакомый смех Раздался за углом, соседка с сыном. И этот мир, один, большой, на всех, Вдруг перестал казаться нелюдимым. Шли годы, человек седым виском, Уже не удивлял ни медсестру, ни клерка. И Гром старел, уже не шел бегом, И в бархатной его густой шерстке. Пробилась соль, как иней на заре. Он чаще спал, во сне скуля протяжно. Но шлейку надевал, и во дворе. Все так же вел хозяина отважно. Однажды утром он не встал с ковра. Хозяин звал, "Эй, Гром! Вставай, ленивец!" Но в доме поселилась та дыра, Которой так боялся очевидец. Войны и мрака, тишина была, Не та, что прежде, мёртвая, пустая. Он на коленях к другу приползал, Рукой дрожащей шерсть перебирая... А тело было холодней, чем сталь. Чем тот осколок, что сидел под кожей. И бесконечная, глухая вдаль, Легла на сердце ношей невозможной. Он не кричал, он просто тихо лёг, Рядом с остывшим телом, на полу. И гладил уши, и подвёл итог, Своей слепой судьбе, "Я не смогу... Слышишь, дружище? Я теперь один. Опять один. Зачем же ты ушел? Средь этих стен, безмолвных этих льдин, Ты был единственным, кто путь ко мне нашел... Он прожил ещё год, почти не выходил, Сидел у окна, в котором нету света. И каждому, кто в гости заходил, Рассказывал про пса, про то, что где-то, На Радуге собачьей ждёт его, Лохматый, верный, преданный поводырь. И не было на свете ничего. Чтоб затянуло эту злую дырь. Его нашли весной, он "спал" в своём кресле, И на коленях, сжатая в руке, Лежала шлейка, будто бы все вместе. Они опять идут невдалеке. По солнечной, звенящей мостовой, Где больше нет ни взрывов, ни потерь. И пёс толкает носом, "Я с тобой, Хозяин. Видишь? Открываю дверь..."