Yuko.Red

Она хочет найти того мужчину и спасти, но даже не понимает, что за место ей снится. Да и сбивающая человека машина выглядит как-то чересчур необычно и старомодно — будто из прошлого века. Одежда тоже странная — Вира не представляет, где бы такую могли носить. Может быть, того мужчины, как и самого места, вовсе нет.

Вот уже полгода сон преследует её, утомляя до невозможности. Вирана безумно хочет прекратить всё это, понимая, что собственное здоровье ей дороже кого-то неизвестного, непонятно где находящегося. Но как это прекратить? Она не понимает, ведь ни лекарства, ни психологи не помогают. Сон приходит из раза в раз, нисколько не меняясь.

Вирана думает об этом сновидении и мужчине постоянно. Вот и сейчас, возвращаясь с работы домой, она не может выбросить из головы сон. Лицо мужчины кажется до невозможности родным, а каждую черту она успевает безошибочно запомнить ещё с первой ночной встречи.

Ноги будто бы сами приносят Виру к странной вывеске: «Коллекционер. Обменяю ваши воспоминания на спокойную жизнь». Вирана лишь хмыкает, собираясь развернуться и пойти дальше, но что-то её останавливает. Будто бы интуиция, в которую Вира никогда не верила, подсказывает, что здесь ей могут помочь решить проблему.

Дверь открывается как-то сама собой и вот Вирана уже стоит на пороге, слушая звон старомодного колокольчика.

— Уже иду, — доносится дребезжащий голос откуда-то из недр помещения, размеры которого гостья не в силах оценить. — Добрый вечер, Вирана.

— Добрый… — начинает говорить Вира, но тут понимает одну вещь: — Что? Откуда вы знаете моё имя?

— Я много чего знаю. — Пожилой мужчина с белоснежными волосами, стянутыми в хвост, и смуглой, как и у самой Вираны, кожей, широко улыбается.

Обычно её такие улыбки отталкивают, кажутся чем-то ненатуральным и наигранным, но не сейчас. Вира вежливо и даже искренне улыбается в ответ.

— Здравствуйте. А вот я вашего имени не знаю.

— Можете называть меня Коллекционер.

— И всё? — удивлённо уточняет Вира.

— Да. Такова моя судьба, — отвечает он спокойно, даже равнодушно.

— Вы говорите каким-то загадками.

Коллекционер смеётся и взмахивает рукой в приглашающем жесте. Вот и весь его ответ.

— Хотите чая? Или, может, кофе?

— Чай. Если можно, зелёный, — несколько напряжённо отвечает Вира, но пока ещё не спешит сбегать из лавки.

— Да, конечно, проходите, присаживайтесь.

И Вирана, несмотря на то, что видит этого человека в первый раз, проходит и с комфортом располагается в уютном мягком кресле у тихо потрескивающего камина. Мысли напоминают стаю растерянных чаек.

— Зачем вы здесь? — спрашивает её Коллекционер, разместившийся в кресле напротив, нарушая десятиминутное молчание.

— Не знаю, — тихо отвечает Вирана, медленно крутя в руках чашку ароматного чая.

И действительно не знает. Она ведь на самом деле не хочет забывать этот навязчивый сон, пусть он и выматывает до невозможности. Тот мужчина по-прежнему кажется родным — его даже ненавидеть за тотальный недосып не получается. Тогда что?

Собеседник Виру на торопит, даёт время собраться с мыслями и разобраться, чего же она на самом деле хочет.

— Я хочу увидеться с одним человеком. Он мне снится вот уже полгода, но я совершенно не представляю, где его можно найти. Кажется, он даже не здесь или вовсе не сейчас…

И Вирана пересказывает Коллекционеру весь свой сон от первого мгновенья до последнего, когда, кажется, ничего уже нельзя изменить. На салфетке она карандашом, как умеет, рисует место из сна. Она не видит, но Коллекционер задумчиво потирает подбородок и что-то бормочет одними губами.

— Я могу вам помочь, — наконец, говорит он медленно: то ли с неохотой, то ли тщательно подбирая слова.

— Спасибо больш…

— Не так быстро. — Коллекционер старается быть серьёзным, но видно, как улыбаются его глаза. — Согласны ли вы навсегда переехать в тот город из сна?

— А я буду с ним? — Вирана делает акцент на этом «с ним», хотя и так понятно, кого она имеет в виду.

— Да, будете.

— Согласна. Да, согласна! — Она не сомневается ни секунды, ведь что есть у неё здесь? Нелюбимая, пусть и прибыльная работа, друзья, которые появляются лишь тогда, когда им что-то надо, родители, которым Вира благодарна лишь за необычное имя… Да, терять ей, в общем-то, нечего и некого. Без неё мир не рухнет.

— Хорошо. Тогда расскажите мне о своей прежней жизни.

И Вирана начинает рассказывать. О детстве, как её во дворе дразнили то виверной, то вараном, но, при этом брали во все игры. Как в школе она представлялась Вероникой и просила учителей не рассказывать правду об её имени. Как на выпускном одноклассник, который ей нравился, поцеловал Вирану и даже сказал, что любит, а потом она узнала, что это было просто на спор. Она рассказала и о поступлении на журналиста, и о том, как все на работе считали её имя красивым псевдонимом, и то, как за спиной осуждали за такое высокомерие.

Вспомнила Вира и неудачное замужество с громким разводом через полгода, ведь муж был актёром в кино. Пусть до главных ролей он тогда ещё не дослужился, известность уже получил. Она даже в другой город переехала, чтобы ничего об этом не слышать и не знать.

А потом Вирану на долгих два года поглотили скучные однообразные будни. Они тянулись и тянулись, пока не появился этот пугающий, но до невозможности таинственный и манящий сон.

В процессе рассказа ей становится неважно, что человек, сидящий напротив, совершенно посторонний и незнакомый, а видит Вирана его впервые. Сейчас он кажется ей кем-то родным: не то добрым дедушкой, который приехал в гости из другого города, не то заботливым наставником, способным дать совет. Ему Вирана может рассказать всё.

Так, за историей о своей жизни она и засыпает, едва не выронив чашку из рук.

Утром Вирана чувствует себя необычайно бодро и весело. Будто бы ближайшие три дня она только и делала, что отдыхала и высыпалась.

— Доброго утра, Вирана.

— Доброго, Коллекционер. Прости, я у тебя тут задремала.

— Да ничего страшного. — Он широко улыбается и протягивает Вире огромную — раза в два больше обычного — калли альты. Ещё и с… ручкой? Она никогда не видела таких, хотя объехала уже, кажется, весь Меринор.

Виране кажется, что что-то не так, но она никак не может понять, что именно. Вроде бы, всё как обычно. А та проблема, с которой она пришла к Коллекционеру, уже решилась — иначе и быть не может. Жаль, конечно, что она не помнит, что именно изменилось в жизни.

— Хорошо, благодарю. Который уже час? — калли она берёт и осторожно держит между ладонями, боясь случайно уронить.

— Почти полдень.

— Ох, я опоздала! — она вскакивает, едва не расплескав альту.

— Куда?

— На… Не помню. Наверное, какая-то встреча была, но ничего, договорюсь потом. Спасибо, что приютили, Коллекционер. Удивительно холодный для Текозина вечер выдался. Еще и дождь такой сильный…

— Рад помочь, Вирана. Безмерно рад. — Он улыбается чему-то своему, но Вира не хочет об этом задумываться, ведь понимает, что всё равно ничего нового не вспомнит. То, что она оставила Коллекционеру — теперь навсегда в прошлом.

— Тогда я пойду. До свидания! — Нетронутую калли она оставляет на столе.

— Это уж вряд ли… — бормочет Коллекционер.

Но Вирана его уже не слышит — она торопливо выходит на улицу под палящее солнце, от которого тут же укрывается под зонтом, оставленном в прихожей вечером, и осматривается.

И тут Вира видит его…

Мужчина со светлыми вьющимися волосами что-то объясняет маленькому мальчику. Оба широко улыбаются, даже смеются.

И тут — цизала. Несётся прямо на них всеми четырьмя колёсами. Того и гляди — задавит! Вирана взмахивает рукой, как будто что-то подбрасывает, и несколько камней из брусчатки следом за этим движением выходят из земли, образуя лестницу. Колёса, прокатываясь по ступеням, замедляют ход, пока не останавливаются в нескольких сантиметрах от людей. Столкновения не происходит.

Вирана широко улыбается и бежит к спасённым. Она совершенно не помнит, где видела этого мужчину, но каждая черта его лица выглядит для неё хорошо знакомой, даже родной.

— С тобой всё хорошо? — взволнованно кричит Вира.

— Да, благодарю за спасение. — Он широко улыбается и легонько сжимает её пальцы.

— Да скажешь уж прямо, — смущённо отвечает Вирана.

— Скажу. Мы раньше не встречались?

— Нет, вроде. Я только недавно сюда переехала.

— О, тогда ты не окажешься от экскурсии?

— А…

— А Эрвин пойдёт домой, здесь недалеко. А то сгрузил братец на меня своего сына и радуется.

Вирана широко улыбается. Она безмерно счастлива, хоть и сама не понимает, от чего.

— И всё-таки мне кажется, мы встречались раньше, — прерывает поток её бессвязных мыслей знакомый незнакомец. — Я — Мирдон.

— Вирана.

— Приятно познакомиться, Вирана. — Он кланяется и на этот раз целует её пальцы.

— Мне тоже, Мирдон.

— Удивительно, что ты не местная.

— Почему?

— Имя, манеры, одежда… Прямо коренная жительница столицы.

— Ну скажешь уж…

— Скажу. Скажу, что нам пора на экскурсию.

Вирана кивает, и они отправляются в путь — знакомить её со столичной жизнью.

Коллекционер, наблюдая эту сцену из окна, радостно улыбается. Однако историю Вираны он уже откладывает на одну из своих многочисленных полок. Мысли Коллекционера уносятся вперёд, к тем, кому он ещё сможет помощь сделать свою жизнь счастливее.

Вывеска с надписью «Коллекционер. Обменяю ваши воспоминания на спокойную жизнь», а вместе с ней и дверь, становятся заметнее, будто бы даже ярче, чем всё остальное пространство.

И на крыльцо уже садится парень с потерянным лицом и до невозможности несчастным взглядом.

Будильник звонит второй раз. От некогда любимой мелодии Тома морщится и всё-таки открывает глаза, а после встаёт, но лишь затем, чтобы взять в руки скетчбук. Образ мужчины настолько яркий, что до сих пор сохраняется в памяти, будто бы там, среди чёрных камней, остался кто-то хорошо знакомый. И пусть Тамара уверена в том, что видит пожилого мужчину в первый раз, относиться к нему с безразличием не получается.

— Какие красивые глаза, прямо как грозовое небо, — бормочет Тамара. — Прямо как у мамы. Наверное, поэтому он и показался мне знакомым. Давно я ей не звонила, кстати…

Наплевав на то, что до первой пары остаётся меньше получаса, Тамара берёт в руки смартфон и набирает номер матери.

Длинные гудки длятся слишком долго.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», — сообщает ей механический голос. «Опять телефон где-то оставила, и он разрядился?» — думает Тома, но в глубине души переживает. А что, если сон был предупреждением? Он ведь такой яркий, живой, даже немного пугающий. Тамара до сих пор чувствует солоноватый запах моря, а пронизывающий всё тело ветер и сейчас будто бы охлаждает воздух в комнате и колышет волосы.

Слишком тревожно. Она вскакивает со стула и начинает расхаживать по комнате туда-сюда. Звонит ещё раз — результат тот же.

Больше ждать Тома не может.

Буквально подбежав к шкафу, Тамара берёт первое, что попадается под руку — серые джинсы и голубую — прямо как её собственные глаза — рубашку. Мама поэтому её и подарила месяц назад, на день рождения. Сказала, что она точь-в-точь такого же цвета, какого были и глаза, унаследованные от отца. Единственное, что осталось от него на память: ни фото, ни личных вещей, даже волосы у Томы мамины: каштановые и до невозможности прямые. А у того мужчины из сна они были длинными и волнистыми, о чём неожиданно вспоминает Тома, но не понимает, чем ей это поможет.

«С мамой беда», — стучит, бьётся в голове навязчивая тревожная мысль.

Тамара одевается быстро и уже через пять минут выбегает из общежития в солнечный сентябрь, так контрастирующий с её настроением и недавним сном.

Вокзал, электричка, стук колёс, растягивающий время во что-то вязкое и бесконечное. Наконец, нужная станция. Как бы Тома не уговаривала, мама не хотела переезжать в город: жила в деревянном домике на окраине деревни, вела скромное хозяйство и была этим довольна. Сейчас Тамара в очередной раз жалеет о том, что мама живёт так далеко от цивилизации, пусть ей и помогают немногочисленные соседи.

Путь до дома смазывается в одно мгновение. Тамара чувствует себя натянутой струной, готовой вот-вот порваться или взорваться подобно шипучему драже. Ассоциация кажется настолько странной и неуместной, что Тома улыбается.

Дом встречает её промозглой темнотой. Свет нигде не горит, печь давно не топлена, разряженный мобильник лежит на столе в прихожей. Мамы нигде нет.

Тамара обходит дом, чтобы убедиться в этом, заглядывает в каждый закоулок, даже поднимается на чердак, который некогда до невозможности её пугал. Да и трудно не бояться, когда на тебя падает что-то большое и мрачное. Пусть это и оказался старый плюшевый мишка с неё ростом, на чердак Тома с той детской поры не поднималась.

Где включать свет, она так и не находит, но благо, штор на небольшом круглом окне под потолком нет, поэтому хоть что-то рассмотреть можно. Мишка так и сидит рядом с люком. Вздрогнув, Тамара проходит мимо. Мишке, по виду, лет тридцать, не меньше. «Чей он, интересно? — думает она попутно: — Мамин?»

Чердак оказывается просто огромным! Томе даже кажется, что он в несколько раз больше дома под ним. Она осматривается, с удивлением понимая, что видит очень много вещей, связанных с морем. Откуда? Мама ни о чём таком ни разу не рассказывала.

Взгляд цепляется за удивительно чёрную ракушку, выглядывающую из-под тёмно-серого от грязи обрывка паруса.

— Томочка, здесь ты? — спрашивает снизу мама.

«Значит, с ней всё в порядке», — с облегчением думает Тамара, чувствуя, как что-то бывшее с утра неподъёмным грузом, исчезает, просто растворяется. Подхватив ракушку, она пружинящей походкой идёт в сторону выхода с чердака.

— Здесь. Иду, мам! — отвечает Тома насколько может весело и бодро.

Разговор им предстоит непростой.

Тамара входит на кухню следом за матерью. Она уже не та испуганная девчонка, которая примчалась при первом же подозрении на опасность.

— Ма-ам, ну я же просила тебя следить за телефоном, — протягивает она с претензией.

— А чего за ним следить? Сам пусть за собой следит. Связь, тем более, ловится не везде, — говорит мама совершенно спокойно и даже весело.

— Я же волнуюсь…

— А ты не волнуйся, Томочка, твоя мама и не такое видела.

— Какое «такое»? — напрягается Тома.

— Хочешь чаю? Травяного. Специально в лес вот ходила, набрала. Как знала, что ты сорвешься и примчишься сегодня. — Мама смеется, но Тамара чувствует исходящее от неё будто бы даже осязаемое напряжение.

— Что-то случилось? — спрашивает она, заглядывая матери в глаза удивительного цвета.

— Нет-нет, всё в порядке. Мой руки и садись за стол! — резко отвечает та и идёт к печи.

Тома оставляет смартфон с ракушкой на тумбочке и подходит к рукомойнику. А из головы отчего-то так и не идёт тот седой мужчина — Ричард.

— Мам, а у нас случайно нет предка-моряка? — спрашивает она невзначай.

К удивлению Тамары, мама вздрагивает и начинает осматриваться, особенно внимательно вглядываясь в окно.

— С чего ты так решила, дочь?

— Ну… — сначала Тома хотела рассказать и про сон, но после решила повременить с ним. — Там, на чердаке, столько всего морского. И даже смотри, какая ракушка!

Вытерев руки, Тамара подходит к тумбе и берёт в левую руку чёрную ракушку.

— Я таких и не видела никогда. Чёрная-чёрная, прямо как…

— Как что? — испуганно перебивает её мама.

— Мне сегодня приснился пожилой мужчина. Он шёл вдоль морского берега, а там было много острых камней. Цвет похожий.

— Чёрный? — спрашивает мама подавленно.

— Да, чёрный. А что такого? — не понимает Тамара.

— Пора, — бормочет мама себе под нос, так что Тома едва может разобрать голос.

— Ч-что пора? — холодок, отступивший в поезде, возвращается, так что Тамара вздрагивает.

— Пить чай, конечно же. Он как раз настоялся. — Пусть мама и пытается казаться бодрой, Тома этим не обманывается.

Тамара чувствует, что мама что-то недоговаривает, но давить на неё не хочет. И так женщина пожилая, многое испытавшая за свою жизнь. Вон, даже седые волоски появляться начали, что Тома замечает только сейчас. Она садится за стол, оставляет ракушку рядом и берёт в руки тёплую кружку. Аромат чая, до того витавший в воздухе лёгким флёром, наполняет ноздри.

— Что это за травы? — с улыбкой спрашивает Тома.

— Пей, девочка, пей, — сухо отвечает мама.

Тамара делает один глоток, потом ещё и ещё. На вкус тоже никак не удается определить, что там за травы такие необычные, но останавливаться не хочется. Хочется пить и пить — до дна. Томе не удаётся остановиться даже тогда, когда она понимает, что мама никогда не обращалась к ней «девочка» — только по имени или «дочка». А это её «девочка» звучит слишком отстраненно для матери.

— Мужчина, которого ты видела во сне — мой отец, — неожиданно сообщает она.

Томе уже сложно воспринимать информацию, глаза слипаются, а в голове появляется какой-то туман, но она слушает родной голос изо всех сил.

— Их корабль напоролся на рифы, когда мне было пять. Вся команда погибла и только он смог спастись, заключив договор с морским дьяволом. В качестве залога отец использовал меня. — Мама смеётся, но этот смех далек от привычных звонких колокольчиков. — Теперь, чтобы жить самим, нам нужны жизни кровных родственников. Мне жаль, Тома. Я думала, что успею родить ещё кого-то, но времени больше нет. Прощай.

Это «прощай» становится последним, что Тамара слышит от матери. Голова стремительно тяжелеет, глаза слипаются, в ушах шумит ветер. Тому тянет зевнуть, но даже этого она сделать не успевает. Тьма накрывает её подобно савану.

Тамара приходит в себя, но в первые секунды даже не понимает, где она. Здесь холодно, оглушительно шумит море и до щиплющей боли пахнет солью. А ещё — острые камни впиваются в колени и ладони.

Тома поднимается, но чувствует необычайную слабость, как будто бы ей не двадцать, а все восемьдесят. Да и руки какие-то слишком тонкие и бледные…

Тут появляется Ричард. Он уже совсем не старик, а вполне себе мужчина в самом расцвете сил. Дедушка, как теперь знает Тамара, широко улыбается, смотря на ослабевшую Тому.

— Ну здравствуй, внучка, — с сильным акцентом произносит он. — Очередная.

Ричард начинает лающе смеяться. Глаза его сверкают безумным блеском, а волосы теперь такие же тёмные, как у мамы.

Только сейчас Тамара понимает, что то, что она во сне приняла за чёрные камни, на самом деле обломки костей, пропитанные кровью. Она вздрагивает и начинает пятиться от безумного родственника. Хочется оказаться как можно дальше от этого острова. И как Ричард провёл здесь столько лет?

Тома спотыкается и едва не падает. Равновесие удаётся сохранить, но идти с каждым шагом это всё тяжелее делать.

— О, ты ещё можешь двигаться? Екатерина хорошо о тебе позаботилась, я рад. Мне хоть какое-то время будет не так скучно. — Ричард, которого никак не удаётся считать собственным дедом, опять начинает смеяться.

Обессилевшая Тамара падает на колени и закрывает глаза, по её щекам текут такие же солёные, как морская вода, слёзы.

— Мне правда жаль, Тамара. Я хотела бы тебя спасти, — бормочет Екатерина в своём, реальном, мире, заворачивая иссохшееся тело Томы в грязно-серую парусину. На голове женщины больше нет седых волос.

Наклонившись, она целует дочь в морщинистый лоб. На подобную пергаменту щёку падает одинокая слеза.

«Следуй за белым котом», — звучит в голове. Лишь эта навязчивая фраза и задерживается в мыслях. Но где тот кот, за которым надо следовать?

Откуда-то из соседней комнаты слышится мяуканье. Ирина хмурится и смотрит по сторонам. В полумраке взгляд выхватывает то одну, то другую деталь, но ни во что целостное они не складываются — будто бы кто-то не дает увидеть всё целиком, считая интерьер этой комнаты чем-то не сильно важным.

— Эй! — зовет она, поборов неуверенность.

Кот отвечает более громким мяуканьем, так что теперь Ирина уверена, что ей не послышалось. Но где выход?

Стены, стены, сплошные стены вокруг. Ни окон, ни дверей. Ещё взгляд цепляется за кучу разного хлама. Кажется, что это то ли кладовка, то ли склад, то ли вовсе локальная свалка.

— Котик, как мне выйти? — с затаенной надеждой обращается Ирина к коту.

В ответ — очередное мяуканье, но теперь она может определить, откуда оно. Водя руками перед собой, она начинает медленно идти вперёд. Подошвы кроссовок глухо стучат по камню, а под ногами ничего лишнего не попадается, к счастью.

Вот руки упираются в стену, а спустя мгновение Ирина понимает, что та намного теплее и чуть мягче, чем раньше. И сырости не чувствуется. Деревянная дверь? Женщина толкает её, и та с пронзительным скрипом открывается.

Свет с другой стороны на мгновение ослепляет. Ирина щурится и прикрывает глаза ладонями. Мяуканье раздается вновь.

— Иду я, иду!

Спустя минуту она уже бежит в ту сторону, где слышала кота в последний раз. Нового мяуканья нет, но она и так находит животное.

Белый короткошерстный кот сидит, окружив хвостом абсолютно чистые лапы. Он смотрит на Ирину карими — прямо как у неё самой — глазами. От удивления Ирина моргает и вот, те становятся голубыми. «Показалось, наверное», — думает она и вспоминает о том, что надо следовать за белым котом. За этим, наверное.

— И куда ты меня поведёшь? — спрашивает она, понимая, что ситуация становится всё сюрреалистичнее.

Кот дёргает правым ухом, Ирина усмехается и продолжает на него смотреть. Пусть в коридоре и светло, но глухой камень будто бы бесконечного коридора не добавляет спокойствия.

Кот дёргает ухом, а после срывается с места и несётся вперёд, сломя голову.

— Эй, белый! — Ирина едва успевает сообразить, что случилось. Теперь бы не отстать.

Она бежит следом. Бежит настолько быстро, как не могла никогда в жизни да и, в принципе, не умела. И кроссовок у неё никогда не было, а сейчас — есть. Так что же вчера случилось?

Пока ноги совершают механические, удивительно быстрые и уверенные движения, а глаза следят за белоснежной тенью впереди, голова разгружается. Там появляется место на размышления.

Что было вчера, Ирина не помнит, как тут оказалась – тоже. Неужели её чем-то накачали на праздновании? Да нет, не должны были, друзья у неё достаточно адекватные, чтобы не шутить так. Тогда что?

Наконец, кот останавливается перед ещё одной дверью. Он скребётся в неё и тычется лбом. Помедлив, Ирина открывает эту дверь.

Помещение за ней оказывается неожиданно светлым и уютным. По полу разбросаны большие подушки, на стенах висят бархатные шторы, и везде — кошки. Чёрные, белые и рыжие, черепаховые, пятнистые и полосатые. Каких там только нет!

Широко улыбаясь, женщина шагает в комнату и закрывает за собой дверь, из-за которой в уютное помещение проникает холод. Глаза её светятся восторгом, а губы растягиваются в широченной улыбке так, что даже больно становится.

Кошки мяукают, мурчат, подходят тереться о ноги. Ирина наклоняется, а после и ложится в ворох подушек. Она гладит кошек, чешет шею и за ушами, уворачивается от когтей и заливисто смеётся. Кажется, она нашла свой рай.

Времени проходит много, женщина всё наслаждается и наслаждается обществом пушистых, а те отвечают взаимностью.

«И почему у меня дома нет ни одной кошки?» — приходит в голову неожиданная мысль. И действительно, у неё кошек нет — ни одной, в чём Ирина уверена.

Следующая мысль оказывается не менее неожиданной: «Потому что у меня аллергия с рождения». Она вспоминает, как со слезами просила у родителей котёнка, как гладила всех кошек подряд, а потом страдала от отёков и зуда, как слезились глаза от обиды и из-за аллергии.

«Но ведь сейчас всё хорошо. Я выздоровела?» — ответом на эту мысль становится образ врача, который говорит о том, что её аллергия неизлечима даже с достижениями современной медицины.

Дальше думать не хочется, так что Ирина концентрируется на кошках. Тискает их с довольной улыбкой, пока прямо там, на подушке, не засыпает.

— Симуляция завершена, — сообщает механический голос.

— Как всё прошло, Ирина Викторовна?

— Прекрасно, спасибо вам большое! Сбылась моя мечта. — Ирина и сейчас светится от счастья, полулежа на анатомическом кресле в специальном костюме и шлеме. Она не спешит вставать, стремясь как можно дольше сохранить ощущения от симуляции.

— Извините, что пришлось так с тем подвалом…

— Я понимаю. — Улыбаясь, Ирина садится. — Иначе бы я не смогла забыть об аллергии.

После всех стандартных процедур и тестирований она выходит на улицу, подставляя лицо яркому августовскому солнцу.

— Теперь всё будет хорошо, — шепчет Ирина.

Кошки дарят ей то, чего у уволившейся сотрудницы банка давно не было — спокойствие. И силы. Теперь они у Ирины есть, теперь она может двигаться дальше, не прокручивая без конца последние слова Саши перед тем, как он ушёл из её жизни навсегда. Теперь вместо них в голове одни только мурчащие кошки — добрые, ласковые, бесконечно нежные и мягкие.

Куклы, платья, милые заколочки и бантики меня мало интересовали уже тогда — я ждала свою шпагу. Самую настоящую. Пусть мама и говорила, что это будет просто игрушка, я слышала, как папа договаривался с кузнецом на конюшне. Тоже самым настоящим, большим дяденькой с пышной рыжей бородой. И как она у него не сгорает на такой работе? Удивляюсь до сих пор. Впрочем, он что с ней, что без нее — истинный мастер своего дела.

Я весь вечер вела себя как истинная леди, мило улыбалась, немного картаво здоровалась с гостями, демонстрируя им дырку на месте выпавшего зуба, а они хвалили меня, поздравляли и говорили, что я уже почти большая. Мои светлые волосы были забраны в высокую «взрослую» прическу, а подол темно-синего платья приходилось постоянно придерживать. Однако я все равно была по-настоящему счастлива.

***

Прошло три года, и вот мне уже восемь. Шпагу мне действительно подарили — отец обещание выполнил. Он всегда их выполнял. Кроме одного, самого главного. У меня шпаг стало сразу две: одна совсем маленькая, детская, она легко умещалась в моей миниатюрной ладошке, а вторая была самой настоящей, большой и тяжелой для меня что тогда, когда подарили, что через три года. Это сейчас подарок отца висит у меня на поясе легко и свободно да и фехтую я ей уверенно.

Какая же она красивая! Явно профессиональный ювелир работал, чтобы сделать гарду такой аккуратной, изящной. Инкрустация маленькими насыщенно-синими сапфирами тоже завораживала — эти яркие звездочки иногда даже помогали мне справляться с противниками, ослепляя их на секунды. Этого времени мне вполне хватало. Сколько воспоминаний... Но тогда мне  не разрешали ее брать, только любоваться. Говорили, я еще маленькая. Ну ничего, вот как вырасту!

Какое у меня тогда было стремление вырасти поскорее, стать самостоятельной, «взрослой». Самой решать, что делать. Хоть я всего и не понимала, но не жалела ни о чем, вспоминая детство.

Пока моя шпага мирно висела на стене, мне хватало и «зубочистки», как обидно мое оружие называли младшие братья. Два брата-близнеца, так похожие на мать. Они, хоть и называли мое оружие так, явно завидовали, ведь у них и такого не было. Но я все равно хотела им отомстить. Потом, когда вырасту. Надо только придумать, как.

***

И вот, мне уже семнадцать, а шпага так и висела на стене — мать против. Она все твердила, что пора о замужестве думать, а не о «мальчишеских игрушках». Но я не хотела! Я хотела свою шпагу! О, как я тогда разозлилась, ведь точно знала: папа бы мне ее давно отдал, но она... Называть эту женщину матерью, когда узнала правду, было уже сложно. Все чаще из моих уст звучало обезличенное «она».

Но отец, мой самый родной, самый заботливый и любимый смог убедить свою жену передумать. «Поиграет и забудет», — легко и непринужденно сказал он, хотя точно знал, что это не так. Братья, подслушивая разговор вместе со мной, насмешливо переглядывались, слушая слова матери. Но мне было все равно, ведь цель была достигнута.

«Они же мальчики», — сказала как-то на мое возмущение мать. Но я считала, что это не важно, ведь я же старше. На целых пять лет.

***

Все эти «женихи» мне порядком надоели! Некоторые из них не теряли надежды и сейчас, с наигранным благоговением провожая меня взглядами. Но совсем не для этого я их сегодня собрала. Мне, конечно, никто из них никогда не нравился — они совсем не похожи на отца, бывшего для меня и всего народа каменной надежной стеной, за которой можно было укрыться, ничего не боясь. Они не смогут править так, как он.

Неделю назад умер отец. На следующий день после моего дня рождения, совершеннолетия, первого «взрослого» юбилея — двадцать лет. Он меня поздравлял, так радовался и говорил, какой я у него умницей и красавицей выросла, а на следующий день — умер. Уснул и больше никогда не проснулся. А ведь он обещал, что воспитает из моего сына достойного короля, каким был и сам.

Братья с того времени стали меня избегать. Даже сейчас стояли максимально далеко от трона, насколько позволял этикет. Их мать была с ними, но чуть ближе. Я стояла перед троном и молчала, собираясь с мыслями. Да, братья с матерью обвиняли меня в его смерти. Я как-то даже слышала. «Если бы эта капризная девчонка вышла замуж, он был бы жив!» — в сердцах выкрикнула она, не зная о том, что я стою у дверей. Неужели любила отца? Тогда я сразу же ушла, понимая, что моя вина в этом действительно есть. Больше я не уйду.

Сжав ручку шпаги для храбрости, я обвела взглядом всех этих людей, собравшихся в большом тронном зале. Каждый из них пришел сюда со своей определенной целью. Даже мои братья: они так надеялись, что я выйду замуж за какого-нибудь иноземного принца и уеду отсюда, оставляя им делить трон. Но нет, такого намерения у меня нет. Исчезло оно окончательно, когда я узнала, что эти два мальчика мне вовсе не братья. Кто их настоящий отец — меня не интересовало, ведь главное то, что моего дорогого и всегда заботливого отца предала эта женщина. Моя настоящая мама никогда бы так не поступила.

— Я собрала вас здесь не просто так, — начала я очень тихо, но все голоса мгновенно смолкли, так что под конец по залу прошлось эхо. Моего голоса. Никто не хотел пропустить ни одного слова наследницы.

Я обвела зал взглядом. О, сколько людей собралось по первому же моему зову! Когда я была принцессой на меня и внимания почти не обращали, считая тенью отца. Да и вообще — тенью. Безмолвной, безвольной, глупой. Поэтому при мне они не боялись ошибаться своей чрезмерной открытостью. Поэтому я знала очень многое. Но со всем этим я разберусь позже.

Все молчали. Молчала и я, внимательно изучая зал, бесконечную череду лиц и пышных нарядов. Наверное, все эти люди думали, что я не могу определиться, кого же назвать своим мужем и будущим королем. В тайне каждый из кандидатов надеялся, что будет тем самым. Но их ждало жестокое разочарование — я не собиралась играть по их правилам.

— Я приняла решение, — вкрадчиво сообщила я после пятиминутной тишины. Напряжение, царящее сейчас в зале, можно было хоть резать. Моей шпагой. — Да, я решила, что моим мужем... — я специально сделала паузу, предвкушая реакцию, — не станет ни один из предложенных кандидатов.

По залу волной прокатилось удивление: кто-то охал, кто-то напряженно спрашиваю у соседей, правильно ли понял, кто-то падал в обморок, кто-то выбегал из зала... На последних я особенно пристально смотрела, запоминая. Да, такого они точно не ожидали от «робкой и покорной тени».

— Но как же так? Королева не может править одна! — взволнованно, что он постарался скрыть за возмущением, возразил граф Линдант. — В таком случае все права переходят следующему наследнику, — граф посмотрел на принцев, которым совсем скоро будет по шестнадцать лет.

— Да, вы правы. Наследникам. Но давно ли Ваши бастарды, граф, являются наследниками короны? — на моем лице отчетливо была видна торжествующая улыбка, тем более, что определенное сходство действительно было, если знать, на что смотреть.

— Клевета! Не докажете! — теперь возмущение сменилось испугом, что заметили все присутствующие.

— А если докажу? — в моем голосе прозвучала явная угроза, а на губах расцвела насмешливая улыбка.

Графу на это было нечего ответить. Он бросил виноватый взгляд на свою любовницу, детей и — вышел. Не желая позориться еще сильнее.

Я посмотрела на «братьев». Сводных, а как оказалось, вовсе не родных. Они, похоже, ни о чем не знали и не догадывались — мать им не рассказала.

— Идите, ваш отец ещё жив, в отличие от моего, — тихо, но предельно жестко произнесла я. — Вас это тоже касается мама, — протянула я, подчеркнув последнее слово смешком.

Женщина в ответ, схватив сыновей за плечи, стремительно, но стараясь сохранить остатки достоинства, покинула свое место и спустилась в зал. Толпа перед ними расступалась, как перед прокаженными, поэтому через минуту «родственников» уже не было.

Теперь я осталась одна. Одна перед этой толпой растерянных, злых, ничего не понимающих людей. Да, родители меня учили быть леди: всегда вежливой, скрывающей эмоции и неудобные факты, покорной, молчаливой. Но хватит! Я стану королевой! Таким правителем, каким будет гордиться мой отец. Да, повторить его достижения я не смогу, но и идти на поводу у предателей и обманщиков не буду.

Заиграла торжественная музыка. Несколько самых доверенных людей, среди которых был и дирижер, знали о моих планах и полностью их поддерживали.

Из-за трона вышла маленькая девочка — сущий ангел — в красивом голубом платье. Она волновалась, так что руки подрагивали. Я, поймав ее взгляд, ободряюще улыбнулась. Девочка улыбнулась в ответ, собралась, выпрямилась и пошла увереннее.

— Да здравствует новая королева Эридорра, Элвия Эрва! — раздался звонкий голос из зала. Через несколько секунд приветствие подхватило еще несколько человек.

От нахлынувшего волнения я плохо понимала, что происходит, но опустилась на колени перед девочкой, держащей в руках корону. Мою корону. Ее сделал тот же мастер, в чьих умелых руках родилась моя шпага.

И вот, корона на моей голове. Символ власти и бесконечной ответственности, доверия людей.

— Да здравствует новая королева! — раздался нестройный хор самых преданных.

— Да здравствует новая королева! — теперь голосов стало больше, примерно половина зала откликнулась и поддержала меня.

— Да здравствует новая королева! — прогремел весь зал. Теперь уже все признали мое право на трон.

На глазах выступили слезы счастья. Я справилась. Победила вопреки всему. Отец всегда говорил, что я все смогу, верил в меня, как никто другой.

Напряжение, копившееся со дня его смерти, спало. Хотелось запереться в комнате и долго-долго плакать, а после уснуть. Проснуться — а все это — сон. Ах, если бы… Но надо было ответить своему народу. Своему.

Я попыталась подняться. Кто-то подал руку и я, вцепившись в нее, встала. Мое белое платье, украшенное россыпью сапфиров, таких же ярких, как мои глаза, буквально светилось, а под ним не было видно моих подрагивающих ног. Медового цвета волосы, собранные в тугую прическу, подчеркивали корону.

Я представила себя со стороны: в красивом длинном платье, корона на голове, уверенный взгляд. Надо было сказать что-то торжественное, я ведь готовилась, репетировала речь. Но все слова вылетели из головы.

— Спасибо за доверие, я вас не подведу! — громко пообещала я своим подданным. Первым людям, которые узнали правду и достойно приняли ее. Но я помнила и о тех, кто сбежал.

В ответ раздался крик ликования. В меня поверили. На фоне не было слышно, что я добавила совсем тихо, для себя:

— Отец, дай мне сил стать таким же чудесным правителем, каким был ты.

Ответом мне стал легкий ветерок, влетевший в распахнутое окно. Он окружил меня, а после исчез. Но теперь я была уверена — у меня все получится. Я помнила обо всем, но не собиралась жить прошлым. Теперь я вновь была счастлива.