WhiteMilka

Хрупкое притяжение

Она улыбнулась, и Алексей чуть не поперхнулся воздухом, потому что, когда она улыбнулась, нарост на её шее дрогнул. Как живой.

Как мышца, которая сократилась независимо от остального тела.

Он сказал, что не знает про печенье, и быстро пошёл к своему рабочему месту. В лифте, который ехал на двадцать пятый этаж, кроме него стояло трое.

Мужчина в синем костюме, которого Алексей никогда раньше не видел, держал папку с документами.

Его уши были покрыты тонкой белой чешуёй, она врастала в кожу, создавая мелкие гребни, которые поблёскивали под люминесцентными лампами.

Девушка в розовой блузке, которая листала ленту в телефоне, имела на запястье странное утолщение, будто под кожу засунули теннисный мяч,

наполовину вышедший наружу, и мяч этот пульсировал в такт её сердцебиению.

Третий, пожилой мужчина с портфелем, стоял к Алексею спиной, и его лысина была не просто лысиной, на ней, ровно по центру, зияло углубление,

похожее на сморщенный пупок, из которого торчали три тонких, похожих на нити отростка, каждый длиной сантиметра три.

Отростки шевелились, как щупальца актинии, пробуя воздух.

Никто из троих не обращал на свои аномалии никакого внимания. Девушка с утолщением на запястье легко почесала это место ногтем другой руки,

как чешут укус комара, и продолжила смотреть в экран.

Алексей вышел из лифта с ощущением, что у него под ложечкой разрастается холодный ком. Он сел за свой стол, включил компьютер и открыл ежедневный отчёт по продажам.

Цифры на экране были обычными, монотонными, и это почему-то пугало сильнее, чем всё остальное.

Мир вокруг продолжал вращаться с механической точностью, люди печатали, звонили, пили воду из кулеров,

обсуждали планы на выходные, и никто, кроме Алексея, не замечал, что их тела медленно, но неуклонно обрастают чужеродными тканями.

Он проработал до обеда, стараясь не смотреть по сторонам. Не смотреть на шею своего начальника, у которой из-за галстука вылезал второй, маленький и беззубый рот,

расположенный горизонтально над самой грудиной. Не смотреть на руки секретарши, чьи пальцы стали слишком длинными, с лишними суставами,

так что она могла согнуть их в обратную сторону, когда поправляла причёску, и делала это с таким видом, будто так и надо.

Не смотреть на спину парня из IT, который проходил мимо и чья позвоночная линия была усеяна твёрдыми костяными шипами, проросшими сквозь белую рубашку.

Рубашка не порвалась - ткань просто облегала каждый шип, как перчатка облегает пальцы.

В столовой Алексей сел в углу, спиной ко всем, и уставился в свою тарелку с гречкой и котлетой.

Через два столика от него сидела женщина, которую он знал много лет, Людмила из бухгалтерии, добрейшая женщина, которая всегда угощала его домашними пирожками.

Сейчас Людмила ела суп, и каждые несколько секунд её левое плечо поднималось и опускалось с неприятным влажным звуком.

Потому что под блузкой, там, где у нормальных людей находится плечевой сустав, у Людмилы росло нечто округлое, мягкое, напоминающее огромную опухоль,

и это нечто двигалось самостоятельно, как кот, который ищет место поудобнее.

Алексей отодвинул тарелку. Есть он не мог.

После работы он подошёл к Людмиле и спросил, как у неё дела.

- Всё замечательно, Лёшенька, - ответила она своим обычным голосом. - Внучка вчера первые шаги сделала. Представляешь? Такая радость!

Она улыбнулась, и её плечо снова дёрнулось. По блузке прошла волна, будто под тканью кто-то перевернулся на другой бок.

- А у вас плечо не болит? - осторожно спросил Алексей.

- Плечо? - Людмила удивилась. - Нет, с чего бы? Всё в порядке. А что, выглядит плохо?

Она засмеялась, и Алексей понял, что она действительно не видит. Не чувствует. Для неё этого нароста не существовало, так же, как для рыбы не существует воды,

в которой она плавает. Это было частью нормы. Частью того, что все вокруг принимали как должное.

Он поехал домой в переполненном автобусе. Люди стояли вплотную, и Алексей мог разглядеть их деформации в мельчайших подробностях: у девушки с косичками из уха

росла тонкая, почти невидимая нить, которая уходила в волосы сидящей рядом женщины. У мужчины в спортивной шапке лицо

было асимметричным - левая половина на пару сантиметров ниже правой, и из левой ноздри свисала вторая, крошечная ноздря, полностью сформированная, но без отверстия.

У ребёнка, который ехал с матерью, руки были покрыты мелкими чёрными точками, которые медленно вращались, как крошечные глазки, следящие за Алексеем.

Никто не кричал. Никто не паниковал. Автобус катил по вечернему городу, люди смотрели в телефоны, и только Алексей сжимал поручень так, что костяшки побелели.

Дома он разделся перед зеркалом. Долго стоял в трусах, поворачиваясь то одним боком, то другим, заглядывая себе через плечо.

Его тело было обычным, худым, бледным, с несколькими родинками и шрамом от аппендицита. Никаких наростов, шипов, лишних ртов, пульсирующих утолщений.

Алексей выдохнул с таким облегчением, что у него закружилась голова. Может быть, у него галлюцинации? Может быть, он сошёл с ума? Это было бы даже легче, чем правда.

Он лёг спать и проспал до утра без снов.

На следующий день в офисе всё было так же. У коллеги из смежного отдела, парня по имени Вадим, молодого,

недавно женившегося, на затылке вырос гладкий блестящий пузырь, размером с яблоко, и когда Вадим поворачивал голову, пузырь перекатывался под кожей,

как жидкий градусник. Вадим рассказывал Алексею про новый ресторан, который открылся в торговом центре, и хохотал над собственной шуткой, как будто бы не ощущая,

как пузырь давит на шейные позвонки.

К середине дня Алексей уже привык. Это пугало его больше всего - привыкание. Он смотрел на женщину из планового отдела, у которой из левой глазницы, вместо глаза,

торчал длинный суставчатый отросток, похожий на лапку кузнечика, и думал: "А ничего, ещё не самый страшный вариант".

Он перестал вздрагивать, когда кто-то проходил мимо с чешуёй или шипами. Он даже начал различать индивидуальные особенности,

у одних наросты были округлыми и гладкими, у других угловатыми и твёрдыми, у третьих мягкими и влажными.

В пять часов вечера его вызвал начальник. Алексей зашёл в кабинет, и у него подкосились ноги.

Начальник, мужчина пятидесяти лет с идеальным пробором и неизменной золотой запонкой, сидел в своём кожаном кресле. Его лицо было нормальным.

Руки нормальными. Но из середины груди, прямо поверх галстука, рос второй торс - маленький, недоразвитый, с двумя крошечными руками и головой без лица,

уткнувшейся в подбородок начальника. Второй торс был одет в точно такой же костюм, только миниатюрный, и его крошечные руки держали крошечную папку.

Начальник разговаривал с Алексеем о квартальных показателях, и второй торс кивал в такт его словам, беззвучно, механически, как марионетка.

- ...и поэтому я хочу, чтобы вы взяли на себя дополнительную нагрузку, - закончил начальник. - Всего пара отчётов в неделю. Вы справитесь.

- Да, конечно, - услышал Алексей свой голос.

Он вышел из кабинета, прошёл мимо кулера, мимо стола секретарши с её лишними суставами, мимо парня из IT с костяными шипами.

Зашёл в туалет, закрылся в кабинке, сел на крышку унитаза и заплакал. Плакал он тихо, без звука, потому что в открытой планировке слышно всё,

а показывать слабость на работе это непрофессионально.

Когда он вытирал лицо туалетной бумагой, его пальцы нащупали что-то на шее. Справа, чуть выше ключицы. Небольшой, размером с горошину, бугорок.

Алексей замер. Потом медленно, очень медленно, поднёс руку к зеркалу над раковиной.

В туалете было одно зеркало, мутное, в коричневых пятнах, но разглядеть себя в нём можно было. Он оттянул воротник рубашки.

На его шее, на том самом месте, где вчера у женщины из договорного отдела был кожистый нарост, теперь красовалась маленькая, аккуратная, идеально круглая шишечка.

Цветом серовато бежевая, как старый пластырь.

Алексей потрогал её пальцем. Она была тёплой и упругой. Не болела и не мешала.

Он поднял глаза к зеркалу и посмотрел на своё лицо. Лицо было бледным, испуганным, но совершенно нормальным.

Только в глазах, глубоко в зрачках, он заметил что-то новое - маленькую фиолетовую точку, которая пульсировала в такт сердцу.

Сзади, за дверью туалета, послышались шаги. Кто-то вошёл, включил воду, спросил: "Алексей, вы там? Совещание через пять минут".

- Да, иду, - ответил Алексей и не узнал свой голос. Он был слишком спокойным и мягким.

Он поправил воротник, застегнул пуговицу, улыбнулся своему отражению. Губы растянулись в идеально ровную линию, такую, какую ждёт от него компания.

Выйдя из туалета, он столкнулся с женщиной из договорного отдела.

- Приятного дня, коллега, - сказала она, и её нарост на шее дрогнул.

Алексей кивнул. И заметил, как его собственный нарост дрогнул в ответ.

Вы подали заявление. Мы его рассмотрели.

- Я не подавал никакого заявления.. - нахмурился Игорь

- Подавали. Вот ваша подпись.

Она развернула лист. Подпись была его, те самые закорючки, которые он ставил в банке, на работе, в паспортном столе. Только дата стояла завтрашняя.

- Это не я, - сказал Игорь.

- Формальности, - ответила женщина. - Вопрос не в том, кто подписал. Вопрос в том, почему заявление отклонено.

- Отклонено?

- Да. Причина - недостаточная социальная значимость. Вы не приносили пользы обществу. Не имели иждивенцев. Не участвовали в волонтёрских программах.

Налоги платили, но этого недостаточно.

Игорь открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. Он действительно не приносил пользы. Водил автобус, потом работал в охране, потом сидел дома.

Жена ушла год назад, детей не было. Даже кота не завёл.

- Могу я обжаловать? - спросил он.

- Только в порядке исключения, - женщина открыла папку. - Для этого нужно подтвердить, что ваше возвращение в мир живых не нарушит социальный баланс.

Заполните форму 7-К.

Он взял бланк. Вопросы были простыми: "Каков ваш среднемесячный доход?", "Есть ли недвижимость?", "Сколько человек готовы поручиться за вас?".

Но последний вопрос он перечитал трижды: "Кто будет нести ответственность за ваши действия после воскрешения?"

- Я сам, - ответил Игорь.

- Не принимается, - сказала женщина, даже не глядя. - Вы уже доказали свою несостоятельность при жизни. Вам нужен поручитель. Живой.

- У меня нет никого.

- Тогда, к сожалению, ваше обжалование отклонено.

Она поставила штамп на его бланке, развернула к нему, чтобы он убедился. Красная печать, ровный текст: РЕШЕНИЕ ОКОНЧАТЕЛЬНО. АПЕЛЛЯЦИИ НЕ ПОДЛЕЖИТ.

- Это несправедливо, - сказал Игорь.

- Справедливость не входит в компетенцию нашего отдела, - ответила женщина и погасила свет. - Приготовьтесь к аннигиляции.

- К чему?

- Ваше состояние будет перераспределено. Органы - в банк доноров. Квартира - в социальный фонд. Память - в архив.

- Память?

- Да. Как только вы полностью исчезнете, никто не вспомнит, что вы существовали. Это стандартная процедура. Не переживайте, вы ничего не почувствуете.

Игорь попытался встать, но у него это не получилось. Стены начали сдвигаться. Медленно, бесшумно. Белая комната сжималась.

- Подождите, - сказал он. - Я напишу жалобу. У меня есть право.

- Право у вас было, - ответила женщина, исчезая вместе со столом. - Вы его использовали, когда подписали заявление.

- Я его не подписывал!

Стены сомкнулись.

Темнота.

В темноте прозвучал механический голос из динамика:

- Гражданин Игорь Владимирович Ч. Исключён из реестра живых, мёртвых и ожидающих решения. Процедура завершена. Спасибо за обращение.

Женщина в сером костюме закрыла папку. Внесла последнюю запись в компьютер: "Аннигиляция проведена. Носитель удалён".

Она сняла очки, протёрла стёкла. На экране высветилось следующее имя из списка.

- Пригласите следующего, - сказала она в селектор.

Дверь открылась. Вошёл мужчина лет пятидесяти, оглядываясь. На его лице ещё теплилась надежда.

- Садитесь, Лев Юрьевич, - сказала женщина. - Ваше заявление принято.

Никто никогда не узнал об Игоре. Никто не вспомнил его потому что некому было вспоминать. Он не оставил ни долгов, ни друзей, ни врагов.

Даже компьютер, стерев его данные, не счёл нужным сохранить резервную копию.

В пустой белой комнате, где только что сидел человек, на стуле осталась маленькая вмятина. Через минуту и она разгладилась.

Мы отправились из Вальпараисо в середине октября, имея на борту новейшее глубоководное буровое оборудование и группу из двенадцати учёных, включая меня. Цель экспедиции была вполне тривиальной, изучение геотермальных источников в зоне разлома, где, согласно предварительным сейсмическим данным, на глубине шести километров имелись аномалии плотности. Капитан, старый морской волк Макферсон, ворчал, что "вся эта наука просто пустая трата времени", и на первой же пресс-конференции (у нас был бортовой блогер, не иначе как шутка провидения) назвал нашу миссию бюрократическим безумием.

О, капитан Макферсон, если бы вы знали, что подлинное безумие ждало нас вовсе не в бумагах, а в тех самых китах, которых вы так легкомысленно поминали в своих речах!

Первые три дня плавания не предвещали ничего необычного. Мы бурили, отбирали пробы, фиксировали температуру воды. На четвёртую ночь, однако, сейсмографы зафиксировали низкочастотную вибрацию, не похожую ни на одно из известных природных явлений. Частота её составляла примерно 18 герц - на грани человеческого восприятия, - и она нарастала с каждой минутой, вызывая у членов экипажа сначала беспричинную тревогу, а затем приступы тошноты, свойственные скорее морской болезни, нежели действительной угрозе. Боцман Хендерсон, человек не склонный к фантазиям, пожаловался на нестерпимый зуд в левой ноге, добавив при этом выразительное шотландское ругательство, которое я, из уважения к читателю, опускаю.

- Чёрт возьми, док, - сказал он, задрав штанину. - У меня там что-то растёт.

Я осмотрел его икры. На бледной, покрытой рыжеватыми волосами коже отчётливо проступали зеленоватые пятна, расположенные в виде правильной мозаики. При прикосновении они оказались твёрдыми и скользкими на ощупь, как рыбья чешуя. Хендерсон, однако, не встревожился, вместо этого он почесал ногу об угол койки и заметил:

- Похоже на лишай. У меня в молодости такое было, когда я в Индонезии плавал.

Я, разумеется, не придал этому значения, на что уж тут обращать внимание, если спустя два часа зуд начался у меня самого, и не где-нибудь, а в области поясницы, куда я не мог дотянуться без посторонней помощи? Мне пришлось попросить ассистента, молодого человека по имени Стивенс, который с выражением брезгливости на лице осмотрел мою спину и сообщил, что она вся в какой-то зелёной корке.

- Доктор Тёрнер, - сказал Стивенс, - это выглядит не как лишай. Это выглядит как… чешуя. Но у рептилий чешуя не растёт так быстро. Я успел заметить, как один чешуйка увеличилась в размерах прямо у меня на глазах.

В ту же ночь капитан Макферсон вызвал меня на мостик. Лицо его было бледно, а руки дрожали, но не от страха как выяснилось, а от ярости.

- Тёрнер, - рявкнул он, протягивая мне корабельный журнал. - Посмотри на эхолот. Скажи мне, что это не то, что я думаю.

Эхолот показывал под днищем на глубине трёх километров объект колоссальных размеров, порядка пятнадцати миль в поперечнике. Форма его была неправильной, но определенно не геологической природы: объект пульсировал, меняя очертания каждые несколько секунд, и, что самое поразительное, излучал тот самый низкий гул, который мы уже научились ненавидеть.

- Похоже на… город, - произнёс я, но осекся. В моём сознании, переполненном культурными реминисценциями, всплыло имя, которое я предпочёл бы забыть: Р’льех.

- Не говори мне про города, - отрезал Макферсон. - Я хочу знать, как нам отсюда убраться. Потому что судно не слушается руля, а на койках половина команды жалуется на жабры.

Он был прав. Я спустился в кубрик и застал картину, достойную кисти Иеронима Босха, если бы Босх увлекался морской биологией и имел патологическую страсть к зелёному цвету. Матросы сидели на койках, рассматривая свои руки, между пальцев которых натянулись влажные перепонки. У двоих из шеи выросли жаберные щели, издававшие при каждом вдохе тихий свист, а кок, толстый весельчак из Нового Орлеана, обнаружил, что может дышать под водой, опустив голову в ведро с солёной водой и продержавшись там шесть минут без малейших признаков удушья.

- Слушайте, - сказал кок, выныривая. - Это не так уж плохо. По крайней мере, я больше не буду задыхаться, когда режу лук.

В его голосе слышалась ирония, но я не разделял его оптимизма. Ибо в этот момент из динамиков внутренней связи раздался голос - низкий, вязкий, словно произносимый через слой китового жира. Голос не имел определённой высоты, но слова - если это можно было назвать словами - отчётливо складывались в английские фразы.

*"Внимание, экипаж научно-исследовательского судна "Атлантида-VII". С вами говорит Управляющий Совет Глубинных Структур. Настоящим уведомляем вас, что вы находитесь в запретной зоне без соответствующего разрешения. Вами нарушены пункты 3, 7 и 14 Международной Конвенции по Охране Подводного Наследия от 2001 года, а также - в силу прецедентного права - основные положения Договора о Нерушимости Сна Великих Древних, заключённого примерно четыреста миллионов лет назад между представителями Первой Расы и ныне вымершим видом трилобитов. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в геологических масштабах времени".*

Мы переглянулись. Даже Макферсон, привыкший к абсурду морской жизни, растерялся.

- Это шутка? - спросил он. - Кто-то взломал нашу связь?

- Боюсь, что нет, капитан, - ответил я, чувствуя, как на моих собственных рёбрах начинают прорастать дополнительные костные пластины, назначение которых было мне совершенно неясно. - Это, вероятно, и есть тот самый Древний Ужас, о котором предупреждали нас авторы прошлых столетий. Только они почему-то забыли упомянуть, что Ужас чрезвычайно бюрократичен и любит ссылаться на юридические документы.

Голос в динамиках возобновился:

"Вам надлежит в течение двенадцати часов подготовить обоснование вашего присутствия в зоне. В случае неудовлетворительного ответа, или отсутствия ответа вовсе, вся ваша биомасса будет реструктурирована в соответствии с Генеральным Планом Подводной Ассимиляции, утверждённым ещё во времена эоцена. Если у вас есть вопросы или возражения, просим изложить их в письменной форме, запечатав в герметичные капсулы, и опустить в специальный люк, который откроется в районе камбуза через десять минут. Спасибо за понимание. Хорошего дня".

- Какой, к чёрту, хороший день? - взорвался Макферсон. - Мы превращаемся в рыб, нас судит какая-то древняя тварь, и она желает нам хорошего дня?!

- Успокойтесь, капитан, - сказал я, хотя сам чувствовал, как моя челюсть начинает выдвигаться вперёд, принимая форму, более подходящую для захвата мелкой рыбы. - Возможно, это всего лишь недоразумение. Мы можем написать объяснение, принести извинения, сослаться на навигационную ошибку…

- А вы не заметили, док? - перебил меня Стивенс, указывая на иллюминатор. - Мы уже не можем уйти. Корабль окружён.

За бортом, в тусклом зелёном свечении, плавали существа. Они были похожи на людей - точнее, на людей, которые прошли через те же метаморфозы, что и мы, только гораздо раньше. Некоторые носили остатки старинных мундиров, проржавевших и пропитанных илом, другие щеголяли в одних лишь перепонках, не испытывая ложного стыда. Одна особь, женщина лет тридцати, если судить по сохранившимся чертам лица, имела на голове нечто вроде короны из кораллов, а в её руке покоился трезубец, изготовленный, по всей видимости, из позвоночника кита.

- Добро пожаловать на сходку местных, - криво усмехнулся кок, который уже успел приспособиться к своему новому амфибийному состоянию и теперь жевал сырую рыбу, пойманную прямо из океана через открытый иллюминатор. - Выглядит почти как собрание профсоюза.

- Не оскорбляйте моих подопечных, - вдруг произнесла женщина с трезубцем. Голос её звучал одновременно и снаружи, и внутри черепа, передавая не столько звуки, сколько чистый смысл. - Мы законные обитатели этих вод. Ваш вид нарушил наше уединение. Вы бурили в месте, где покоится наш Верховный Спящий - извините, я хотела сказать, председатель Совета. В результате бурения его сон стал беспокойным, и он приказал провести проверку.

- А что будет, если проверка покажет, что мы действительно нарушили правила? - спросил я, хотя мой изменяющийся голосовой аппарат уже с трудом воспроизводил человеческие звуки.

Женщина пожала плечами. Движение вышло изящным, хотя её плечи были покрыты слизью.

- Стандартная процедура. Вы будете преобразованы в глубоководных жителей. Поначалу это неприятно, но потом привыкаете. Пенсия, правда, небольшая, но зато рядом с вами всегда вода - не нужно платить за квартплату, не нужно покупать обувь, не нужно…

- Хватит, - прервал её Макферсон, который, к моему удивлению, сохранил большую часть человеческого облика, хотя его усы, неизменная гордость капитана, стали похожи на два тонких щупальца. - Я не собираюсь становиться рыбой. У меня жена в Глазго, кредит на дом и собака породы корги.

- Ваши личные обстоятельства, - холодно ответила женщина, - не входят в юрисдикцию Совета. Законы подводного мира распространяются на всех одинаково, будь вы президент Соединённых Штатов или простой механик. У нас, как у древних существ, весьма прогрессивная система.

И тут случилось то, чего я не мог предвидеть даже в самых мрачных фантазиях. Моё тело, до того момента лишь частично изменённое, внезапно завершило трансформацию. Я почувствовал, как мои лёгкие схлопнулись с влажным хлюпаньем, уступая место объёмистым жаберным мешкам, как мои ноги срослись в один мощный хвост, как моя шея украсилась четырьмя розовыми жаберными щелями, пульсировавшими в такт новой, неведомой мне частоте. Я открыл рот, чтобы высказать последнее человеческое возражение, но из горла вырвалась лишь струя солёной воды, ударившая прямо в лицо говорящей представительницы Совета. Она утёрлась (движение, исполненное усталой брезгливости) и сказала:

- Поздравляю. Ваше перерождение завершено. Вы теперь официальный член нашего сообщества. Добро пожаловать в Бездну. Вам будет присвоено имя, которое вы не сможете произнести человеческим голосом. Но для простоты зовите меня Мартой.

- Марта? - вырвалось у меня сквозь жабры (я всё ещё мог говорить, хотя звук был ужасен). - У вас человеческое имя?

- А что в этом странного? - ответила она с лёгкой обидой. - В конце концов, я тоже когда-то была человеком. Жила в Бостоне, работала в юридической конторе. Карьерный рост был плохой, а тут такой шанс. Бессмертие, подводная архитектура, полный социальный пакет. Вы ещё привыкнете, поверьте.

Я оглянулся на своих коллег. Капитан Макферсон, который всё ещё цеплялся за свою человеческую форму (вероятно, из чистого упрямства), уже не спорил, он сидел на корточках, скрестив руки на коленях, и выглядел так, будто его приговорили к пожизненной каторге на скудном пайке.

- Мне жаль, - произнесла Марта. - Но таковы правила. У нас камеры видеонаблюдения на всех глубинах. Вы не могли не заметить предупреждающих знаков.

- Каких знаков? - спросил я.

- Ну, например, гигантских спрутов, которые писали чернилами в воде. Или стаи светящихся рыб, которые складывались в надпись "Проезда нет". Вы просто не обращали внимания.

Сейчас я пишу эти строки, сидя на дне океана, да, у нас есть столы и кресла, изготовленные из скелетов китов, вполне удобные, между прочим. Пальцы мои срослись в подобие ласт, но я приспособился держать карандаш зубами. Рядом со мной капитан Макферсон учится дышать под водой и всё ещё проклинает тот день, когда согласился возглавить эту экспедицию. Женщина по имени Марта принесла нам обед - набор мелких ракообразных, которые на вкус напоминают нечто среднее между крабом и курицей. Сказать по правде, не так уж и плохо. Черный юмор - или, возможно, то самое космическое равнодушие, о котором так любил писать старик из Провиденса - заключается в следующем: мы боялись Ктулху, а встретили профсоюз. Мы готовились к бесконечному безумию, а получили бессрочный трудовой договор с подводным коллективом. У нас есть планёрки по понедельникам, премии за улов и даже корпоративные вечеринки. Правда, на вечеринках поют только горловым пением и вместо коктейлей подают солёную воду, но, как говорит Марта, вкусы меняются со временем. Если вы читаете этот дневник - пожалуйста, не отправляйте за нами спасателей. Нам уже нравится здесь. Ну, по крайней мере, не приходится платить налоги. Подписать не могу, ласты не слушаются. Но вы узнаете меня по зелёной чешуе и унылому выражению на лице.

С глубочайшим почтением, Ваш доктор Тёрнер, ныне рядовой глубоководный сотрудник пятого разряда.

Но голос... Голос завораживал: низкий, с хрипотцой.

Он рассказывал о том, как убил троих. Без пафоса, без позы. Просто факты.

- Первая была студентка, - говорил он в одном из видосов. - Я ждал её у выхода из метро Сентр-авеню. У неё были каштановые волосы и синяя куртка.

Она стояла и гладила кота. Я подошёл и сказал, что если она не закричит, я сделаю это быстро. Она не закричала. Хорошая девочка.

Оливия пролистала комментарии. Тысячи. Большинство - "ты больной", "я на тебя фбр наведу", "самоубийца". Но были и другие.

Женские аватарки с цветами. "Ты классный", "они сами виноваты", "можно я буду писать тебе?".

Оливия не написала. Она подписалась и включила уведомления.

В первую неделю она просто смотрела. Он выкладывал видео раз в два-три дня: иногда подробности убийств, иногда это был чёрный экран и дыхание.

Во время прямого эфира, где он молчал двадцать минут и только курил, глядя в камеру, у Оливии случилась паническая атака.

Но это была странная атака - сердце бешено колотилось, ладони потели, и где-то глубоко в животе пульсировало горячее, стыдное возбуждение.

Она поняла, что влюблена.

Вторая неделя. Оливия покрасила волосы в каштановый, как у первой жертвы. Купила синюю куртку в универмаге и стала носить её каждый день.

Она перестала смеяться. Ей казалось, что смех это что-то из жизни нормисов, а она уже не с ними.

Она начала оставлять комментарии под видео. Аккуратные, умные. Не "я твоя", нет. Что-то вроде: ""В твоём способе смотреть на мир есть подлинная красота".

Ей ответили сердцем от имени канала. Она чуть не упала в обморок.

Третья неделя - её день рождения. Подруги пришли с тортом, но Оливия не открыла дверь. Она сидела на полу в прихожей, в синей куртке, и пересматривала старые видео.

На одном он показал подвал, где держал вторую жертву - "девушку с фиолетовыми волосами, которая работала в бакалейной лавке и наивно думала,

что все мужчины как её папа".

- Она писала, что любит меня, - сказал он в видео. - Через три дня после того, как я связал её. Представляешь? Через три дня. Мне стало скучно.

Оливия ощутила укол зависти. Ей хотелось быть той девушкой. Лежать на бетоне, связанной, и смотреть, как он спускается по лестнице.

И знать, что никакого завтра не будет. Только сейчас, только его руки.

Она прижала телефон к груди и заплакала от счастья.

Месяц спустя. Она нашла его.

Через странных людей в телеграм-каналах, которые торгуют информацией с чёрного рынка.

За пятьсот долларов ей сбросили адрес: заброшенный котельный цех в промзоне Хомстед, у подножия моста.

И ник - "BASEMENT_NO_EXIT" был привязан к номеру телефона, купленному на левую сим-карту.

Оливия взяла Uber.

Котельная стояла в конце разбитой дороги, уткнувшись в железнодорожную ветку.

Окна забиты фанерой, дверь приоткрыта, из щели тянуло сыростью, мочой и ещё чем-то сладковатым.

Внутри было темно. Она включила фонарик на телефоне.

Бетонный пол, груды шлака, старый котёл, похожий на искореженного робота. И лестница вниз - в подвал, настоящий подвал, о котором он говорил.

Ступеньки влажные, скользкие. Каждый шаг давался с трудом.

Оливия спускалась и чувствовала, как её тело меняется. Кожа покрылась мурашками, но это был не холод. Это было предвкушение: я здесь, я на месте, я дома.

Внизу горела одна лампа, тусклая, жёлтая, подвешенная на чёрном проводе. На полу валялся матрас, покрытый пятнами.

Стены в разводах. И запах. Запах, от которого у неё подкосились ноги.

Он сидел в углу на ящике, человек в чёрной маске, рослый, сутулый. Не двигался, когда она вошла. Только голос - тот самый, низкий, с хрипотцой:

- Ты нашла меня. Молодец. Садись.

Она села на матрас. Не спросила, кто он, зачем, почему. Ей было всё равно. Она протянула руку, коснулась его колена - грубая ткань, под ней твёрдое, жилистое.

- Я хочу остаться, - сказала она. - Как те девушки. Только ты не убивай меня сразу. Дай мне побыть с тобой.

Он молчал долго. Потом снял маску.

Под ней было обычное лицо. Усталое, бледное, с мешками под глазами. На вид ему было лет тридцать пять, небритый, с родинкой на щеке.

Такое лицо можно встретить в очереди за кофе или у водителя школьного автобуса.

Но Оливия смотрела на него, как смотрят на икону - с мольбой и животным страхом, смешанным в одно.

- Ты странная, - сказал он. - Обычно, когда я их привожу сюда, они плачут. Зовут маму. А ты, наверное, хочешь кофе?

Он усмехнулся. И в этой усмешке не было ничего страшного - обычная усталая усмешка человека, который слишком долго живёт среди бетона и плесени.

Оливия рассмеялась в ответ. Первый раз за месяц. Смех вышел нервный, каркающий, похожий на крик вороны.

- Ты не убил никого, - вдруг сказала она. - Это всё выдумка, да?

Он посмотрел на неё. Долго. Потом наклонился вперёд, и она почувствовала его дыхание - кислое, с запахом гнилого зуба.

- А какая тебе разница? - спросил он. - Ты же здесь. Ты хотела быть со мной. Вот я. Просто я. Без масок.

Она хотела ответить, но не смогла.

Потому что в этот момент внутри неё, где-то глубоко, щёлкнуло.

Оливия опустила руку. Ничего там не шевелилось. Но она вдруг чётко, ясно поняла одну вещь: он не убивал никого. Никаких трёх жертв.

Никакой студентки с каштановыми волосами. Ни подвала в промзоне, где держали девушек.

Всё, что он рассказывал в своих видео, - ложь. Чистая, патологическая, красивая ложь.

Он был просто фриком с камерой, который нашёл способ собирать донаты и поклонниц. И она - одна из них.

Она должна была разозлиться. Должна была почувствовать отвращение, обиду, унижение. Встать и уйти. Вызвать полицию.

Вместо этого Оливия почувствовала облегчение.

- Ты никто, - сказала она. Не вопрос - констатация.

Он молчал. Молча смотрел на неё.

- Ты не убивал, - продолжила она. - Ты просто нытик с камерой. Ни одной настоящей смерти. Ни одной настоящей боли. Ты даже не страшный. Ты жалкий.

Он всё молчал. Но в его глазах что-то дрогнуло. Страх? Обида?

Оливия поднялась с матраса. Подошла к нему вплотную. Он был выше, она смотрела снизу вверх и улыбалась.

- Я люблю не тебя, - прошептала она. - Я люблю тот образ, который ты создал. Палача. Маньяка. Бога подвала.

А ты просто скучный неудачник, который врёт девушкам в интернете.

Она взяла его за руку. Он не сопротивлялся. Его пальцы дрожали.

- Знаешь, что это значит? - спросила она. - Что ты теперь должен сделать. Чтобы тот образ стал реальностью. Ты должен убить меня.

Он отдёрнул руку.

- Ты сумасшедшая, - выдохнул он. - Уходи. Пожалуйста.

- Нет, - сказала Оливия. - Ты сам создал этот канал. Сам обещал смерть. Сам рассказывал, как резал. А теперь трусишь? Тогда я сделаю это сама.

Она оглянулась по сторонам. У стены лежало битое стекло, осколок бутылки зелёного цвета, с острым краем. Она нагнулась, подняла.

- Не делай глупостей, - голос у него сел. - Это просто ролевая игра. Никто никого не убивает.

- А я хочу, чтобы убивали, - ответила она спокойно. - Я для этого сюда пришла. Не за кофе или разговорами.

Я мечтала лежать на бетоне в луже своей крови, пока ты смотришь на меня. Ты обещал это. Ты обязан.

Он попятился к лестнице.

- Ты больная, - повторил он, но уже почти шёпотом.

Оливия рассмеялась. И в этом смехе не было истерики, было что-то другое. Свобода. Или безумие, которое стало единственным живым чувством.

- Я знаю, - сказала она. - Но я хочу быть больной. Я хочу, чтобы моя любовь оставила шрам. Чтобы была реальнее, чем твои фейки.

Она приставила осколок к своему запястью. Провела. Неглубоко, но выступила кровь, яркая, горячая, живая.

- Смотри, - прошептала она. - Это для тебя. В подарок. Потому что некому, кроме тебя, это увидеть.

Он уже был на третьей ступеньке. Дышал часто, лицо побелело.

- Вызови скорую, - бросил он. - И не впутывай меня. Я ничего не делал.

Оливия смотрела ему вслед. На её лице не было боли, только сожаление. Не о порезе. О том, что он уходит. Что он не тот.

Что настоящего монстра она так и не встретила, а выдуманный сбегает, как крыса.

- Беги, - сказала она тихо. - Всё равно ты уже внутри меня. Не как человек, а как идея. А идеи не убивают.

Он исчез. Дверь хлопнула.

Оливия осталась одна с осколком в руке, с капающей на бетон кровью, с тишиной, которая вдруг стала оглушающей.

Она села на матрас. Посмотрела на свой телефон, на канал BASEMENT_NO_EXIT, который уже исчез из подписок. Аккаунт удалили.

- Ну и ладно, - сказала она. - Заведу новый. Опять найду кого-нибудь. Или сама стану монстром.

Она достала телефон, открыла камеру, включила запись. Посмотрела в объектив. Улыбнулась во весь рот, счастливо.

- Привет всем, - сказала она. - Меня зовут Оливия. Я хочу рассказать вам историю о том, как сегодня меня бросил маньяк.

Она засмеялась. А потом выключила запись.

И в тишине подвала, под тусклой жёлтой лампой, она поняла, что это только начало. Что её влечение никуда не делось, оно просто ищет новую форму.

Телефон пискнул - пришло уведомление. Новая подписка на только что созданный канал: Olivia_In_The_Basement. Первый зритель.

Она снова улыбнулась.

Её рабочее место находилось в дальней комнате, за массивной дубовой дверью с бронзовой ручкой.

Комната была квадратной, метров пятнадцать, с высоким потолком, на котором когда-то была лепнина, но её забили гипсом ещё в пятидесятые.

Вместо лепнины теперь была ровная белая поверхность и одна люминесцентная лампа под потолком.

Лампу не меняли лет десять, она мигала при включении, потом выравнивалась, но всегда чуть-чуть, едва заметно пульсировала.

На стене над столом заведующей висел портрет Ленина. Старый, в тяжёлой рамке, с выцветшими красками.

Ленин был изображён вполоборота, с рукой, засунутой за борт пиджака.

Классический советский портрет конца пятидесятых, таких наставили по всем учреждениям после XX съезда. Теперь они висели везде.

Никто их уже не замечал.

Света сначала не замечала портрет. Потом начала замечать. Потом поймала себя на том, что разговаривает с ним.

Это случилось в феврале, в метель, когда она осталась в библиотеке одна, сторожиха ушла домой раньше, а Света доделывала переплёт. За окном выло.

В комнате было тихо. Лампы пульсировали, и Свете захотелось услышать человеческий голос. Хотя бы свой.

- Ну что, Ильич, - сказала она, не поднимая головы от книги. - Опять мы с вами вдвоём.

Портрет молчал. Света подняла голову. Ей показалось или глаза Ленина чуть-чуть приоткрылись шире? Нет, конечно, показалось. Оптическая иллюзия.

Мерцание лампы. Она вернулась к работе.

В тот же вечер она нашла книгу.

"Материализм и эмпириокритицизм". 1909 год. Штамп бывшей партийной библиотеки, кармашек с формуляром, последняя запись датировалась 1937 годом, "Выдано тов. Н.".

Экземпляр был в ужасном состоянии: переплёт рассыпался, уголки страниц обломаны, корешок отсутствовал. На полях были пометки.

Мелкие, плотные, иногда до самого обреза, даже на титульном листе.

Света включила настольную лампу, старую, с зелёным абажуром, которая не мерцала. Положила книгу на подставку. Начала разбирать страницы.

Пометки были сделаны разными чернилами, разными почерками. Один выделялся - каллиграфический, с наклоном влево, очень мелкий.

Человек, который его оставил, писал с явным трудом, буквы то сжимались, то расползались, будто рука болела.

"Познание - это свет. Но свет не бывает без тени".

Света перевернула страницу.

"Чем ярче свет, тем темнее тень. Истина не спасает. Она обжигает".

Света замерла. Кто-то написал это в тридцать седьмом или позже? Чернила выцвели, бумага вокруг пожелтела.

Она читала дальше. Пометки становились страннее.

"Ленин прав: мир познаваем. Но познание меняет мир. Ты смотришь на правду, а правда смотрит на тебя".

"Мы думали, что строим светлое будущее. А построили зеркало. Мы смотрим в него и видим себя. Но кто смотрит на нас с другой стороны?"

"Света, не смотри слишком долго".

Света отшатнулась. Это было её имя. На полях книги 1909 года. Её имя. С заглавной буквы.

Она перелистнула на последнюю страницу. Внизу, под выходными данными, кто-то вывел мельчайшим почерком, почти нечитаемым:

"Свет познания не ослепляет. Он выжигает глаза. Закрой книгу, Света. Пока не поздно".

Она не закрыла.

Следующие две недели Света жила в библиотеке. Не буквально, ночевала то она дома, но всё свободное время проводила в читальном зале, с этой книгой.

Она перестала готовить, перестала убираться, перестала мыть голову. Волосы висели жирными прядями, под глазами залегли тени, пальцы пахли клеем и старой бумагой.

Пометки множились. Каждый раз, открывая книгу, Света находила новые. Будто кто-то писал их заново, поверх старых, свежими чернилами.

Она перестала понимать, где ленинский текст, где пометки тов. Н., а где её собственные мысли, которые она машинально выводила на полях, не помня себя.

Почерк был её. Мелкий, нервный, с одинаковыми хвостиками у букв в и д.

"Мир познаваем. Но познание это дверь. За дверью - никого. Только ты и твоя тень".

"Света, ты уже на той стороне. Просто не заметила".

Она вскочила. Стул упал. Книга осталась лежать на подставке. Света смотрела на страницу. Текст Ленина был напечатан типографским шрифтом.

Но между строк, в интерлиньяже, проступали другие буквы. Светлые, почти незаметные. Она наклонилась и прочитала:

"Закрой книгу".

Она не закрыла.

Света не заметила, когда в комнате погас свет. Не потолочный, тот давно не работал. Зелёная лампа с абажуром. Она горела и вдруг перестала.

Света подняла голову. Лампочка была целой. Она щёлкнула выключателем - ничего. В комнате стало темно. Только тусклый свет из коридора пробивался под дверью.

Света встала. Подошла к двери. Открыла.

В коридоре горели все лампы. Свет был ярким, белым, болезненным. Света зажмурилась. Когда открыла глаза, коридор был пуст.

Но стены стали ближе. Коридор сузился. Сантиметров на десять с каждой стороны.

Она вернулась в комнату. Зелёная лампа зажглась сама собой. Света села за стол. Книга была раскрыта на последней странице.

Под колофоном, свежими чернилами, её почерком:

"Света, ты уже прочитала всё. Осталась последняя строчка".

Она перевернула страницу. Задняя обложка была чистой. Света смотрела на неё минуту, две, пять. Ничего не появлялось. Она попыталась закрыть книгу.

В этот момент страницы книги вдруг начали светиться изнутри. Ярким, болезненно-белым светом, который не освещал комнату, а только выжигал глаза.

Света зажмурилась - но свет проходил сквозь веки, оставляя на сетчатке чёрные провалы.

Она открыла глаза и увидела, что буквы на страницах, которые ещё секунду назад были обычными, теперь сочились тьмой.

Не чернилами, а плотной, жидкой чернотой, которая стекала с бумаги, сворачивалась каплями и исчезала, не долетая до пола.

Буквы выжигались прямо на её сетчатке, оставляя следы, которые не могли стереть ни слёзы, ни моргание. Света смотрела на них, не в силах отвести взгляд.

Тьма текла со страниц, но не падала вниз, она поднималась к её лицу, к её глазам, к тому месту, где кончалось зрение и начиналось что-то другое.

Потом всё погасло. И свет, и тьма. Лампы не зажглись. Света осталась одна в чёрной комнате, с книгой, которую она не могла закрыть.

Она просто сидела и смотрела внутрь себя, туда, где больше не было ни страниц, ни строк, ни Ленина, ни Светы. Только память о свете. Только память о тьме.

И они были неразличимы.

Она сидела неподвижно, слушала тишину. Сердце билось ровно. Страха не было, только странное, тягучее спокойствие. Потом она услышала дыхание. Сзади. В метре.

Света не обернулась. Она встала, нащупала дорогу к двери, вышла в коридор. Там было темно, но память подсказывала повороты.

Она прошла читальный зал, гардероб, тамбур. Входная дверь была открыта.

На улице горели фонари. Был вечер. Света посмотрела на свои руки - они были в пыли. И в крови.

Тонкая плёнка, как если бы она долго держала что-то острое и не замечала порезов. Она потёрла ладонь о ладонь. Кровь смешалась с пылью, стала грязной, бурой.

Света пошла домой. Не оглядываясь.

Она уволилась на следующий день. Заявление написала дрожащей рукой. Заведующая не спросила причин, вид у Светы был такой, что вопросы излишни.

- Книгу в фонд поставить? - спросила заведующая.

- Поставьте, - сказала Света. - Только не на виду. Подальше. В закрытый стеллаж.

- Что с ней не так?

- Всё так.

Заведующая не поняла, но спорить не стала. Света собрала вещи. Сдала пропуск. На ступеньках библиотеки остановилась, посмотрела на небо.

Оно было серым, низким. Она стояла и смотрела, пока не потемнело в глазах. Потом пошла домой.

Сейчас Света работает уборщицей в школе. Живёт одна, не заводит знакомств, не вступает в разговоры. Дома занавешивает окна старыми простынями на кнопках.

Она боится не темноты. Она боится снова увидеть тот свет - яркий, белый, без источника. Тот, в котором нет теней.

Потому что если нет теней - значит, нет и того, кто их отбрасывает. Нет её. Только свет. Бесконечный, ровный, пустой.

Иногда, когда она моет полы в школьной библиотеке, она смотрит на портрет Ленина над доской. Смотрит и ждёт. Портрет молчит.

Но она знает - он видит её. Все они видят. Те, кто писал на полях. Те, кто не закрыл книгу.

Света знает: однажды она снова откроет глаза в темноте и увидит его. И на этот раз не сможет закрыть. Он будет ждать. Он умеет ждать. Он ждал с 1909 года.

Она живёт. Терпит. Ждёт вместе с ним. Но однажды, когда она сядет за стол, положит руки на колени и закроет глаза, он придёт. Не из книги. Из неё самой.

Из того места, где кончается Света и начинается свет.

И тогда она поймёт, что истина не освобождает.

Истина - это когда ты остаёшься одна в пустой комнате с книгой, которую не можешь закрыть, и светом, который не можешь погасить.

Она не знает, сколько ей осталось. Но каждый вечер она смотрит на свои ладони. Они чистые. Пыли нет. Крови нет. Только линии. Те, что были всегда.

Они пульсируют. Едва заметно. В такт чему-то, что она не видит, но чувствует.

Где-то в библиотеке, в отделе хранения редкой книги, на полке с грифом "особо ценные", стоит экземпляр "Материализма и эмпириокритицизма" 1909 года.

На последней странице, под колофоном, кто-то вывел свежим почерком три слова.

Если кто-нибудь откроет книгу сейчас, он увидит эту надпись. И, может быть, послушается.

Но Света не послушалась. Никто не слушается.

В этом весь свет. В этом вся тьма.

- Трубы, - сказал он, даже не заглянув в вентиляцию. - Воздушные пробки. Пройдёт.

Он ушёл, получив сотку за "диагноз". Я знал, что он врёт. Но поверил. Потому что страшно было поверить в другое.

Что там, за решёткой, действительно кто-то есть.

Я заклеил вентиляцию скотчем.

Через три дня скотч вздулся. Запах прорвался с новой силой. Я позвонил соседу снизу, дяде Вите. Он жил в этом доме с его постройки, знал все коммуникации.

- Не открывай, - сказал он по телефону. - Забей решётку наглухо. И молись, чтобы это не пошло дальше.

- Что - это?

Он повесил трубку.

Я купил монтажную пену и запенил вентиляционный короб. Пена вылезла наружу, затвердела.

Я обрезал излишки, зашпаклевал, покрасил. Стена выглядела как новая.

Той же ночью я услышал, как пена трескается.

Я понял, что проблема не в моей квартире. Я поднялся на технический этаж. Там, где вентиляционная шахта выходила к крыше, я увидел, что решётка сломана.

Внутрь вела чёрная дыра.

Я взял фонарик и заглянул.

Шахта была забита тряпками, пакетами, пустыми бутылками. И ещё чем-то. Чем-то мягким, тёплым, что шевелилось в самом низу, на уровне пятого этажа.

Я спустился к соседям. Обход занял два часа. В каждой квартире, куда я заходил, люди жаловались на запах. Но никто ничего не делал.

- Скоро выселят дом на капремонт, - сказала женщина из сорок пятой. - Перетерпим.

- А если не перетерпим?

Она не ответила.

Я решил лезть в шахту.

Страх был липким, холодным. Я боялся того, что найду там. Возможно разлагающуюся кошку. Или повреждённую канализационную трубу. Или ничего.

Спортивная страховка, респиратор, налобный фонарь. Я оторвал решётку на техническом этаже и полез вниз.

Стены шахты были мокрыми, скользкими. Вонь ударила даже сквозь респиратор. Я спускался медленно, упираясь ногами в скобы.

Фонарь выхватывал из темноты капли жира, ошмётки неизвестного происхождения.

На уровне седьмого этажа я увидел трубу. Она была проржавевшая, и из неё сочилась чёрная жидкость.

На уровне шестого - в стену был вмурован полиэтиленовый пакет, распухший, как кокон.

На уровне пятого - я упёрся в завал.

Завал состоял из старой одежды, газет и земли. Кто-то специально забил шахту. Я начал разгребать. Ткань рвалась, газеты рассыпались.

За ними было пустота, ведущая в сторону, в боковой ход не предусмотренный проектом.

Я протиснулся туда. Ход вёл в бетонную нишу, где когда-то, видимо, была закладка под электрощиток. Ниша была пуста.

Кроме одного: в углу лежал детский ботинок. Маленький, почти новый. И рядом пакет с засохшими пельменями, дата на упаковке - три месяца назад.

Кто-то жил здесь. Прятался. Ел. Спал.

Но сейчас никого не было.

Я выбрался из шахты. Заделал вход на техническом этаже железным листом, прикрутил на саморезы. Спустился в свою квартиру. В ванной по-прежнему пахло.

Я сел на край ванны и заплакал. От облегчения, что никого не нашёл. И от ужаса, потому что ботинок и пельмени были настоящими.

Я вызвал полицию. Участковый пришёл, посмотрел, пожал плечами. Сказал, что бомжи часто лазают по вентиляции, что ничего страшного. Составил протокол и ушёл.

Сантехник заделал прорыв трубы на шестом этаже, оказалось что текла канализация. Запах постепенно выветрился.

Месяц я жил спокойно. Потом звук вернулся. Другой. Тихий, вкрадчивый. Он шёл из вентиляции. Я снова приложил ухо к решётке.

- …отойди, - сказал голос. - Мы всё равно здесь живём.

Я вызвал полицию во второй раз. Участковый приехал, послушал запись на диктофон. Покачал головой.

- Это трубы, - сказал он. - Или ветер. Или у вас галлюцинации от стресса.

- А если нет?

- Тогда съезжайте.

Я не съехал. Купил новые беруши. Забил вентиляцию пакетами. Перестал выходить на кухню по ночам.

Но иногда, когда дом затихает, я всё равно слышу этот голос. Не из вентиляции. Из головы.

Потому что самые страшные голоса - это те, которые ты начинаешь придумывать сам. И уже не можешь отличить от настоящих.