Историческая школа русской фольклористики, занимавшая одну из ведущих позиций в науке на рубеже XIX и XX веков, но с утверждением советской науки попавшая в опалу за теорию аристократического происхождения русского эпоса, обрела второе дыхание в 1960–80-х годах.

Случилось это благодаря академику Борису Александровичу Рыбакову(1908–2001) — крупнейшему советскому археологу, специалисту по древнерусской истории. Опираясь на постулат об историчности фольклора и используя ретроспективный метод анализа, он рассматривал археологические и фольклорные источники как взаимодополняющие и отсылающие к весьма отдаленным историческим событиям и явлениям.

Далеко не всегда фольклористы готовы согласиться с таким подходом. Помимо общих замечаний к методологии «исторической школы» (историзм фольклора не равен прямому отражению действительной истории; совпадение, например, былинной ономастики(Ономастика — наука, изучающая имена собственные всех типов и их происхождение) с летописной не делает эпос идентичным устной истории), вопросы вызывает и достаточно произвольное толкование былинных сюжетов. В любом случае эта методика интерпретации текстов оказывается чрезвычайно привлекательной для неспециалистов. Причиной тому:

1. Конспирологические предпосылки, благодаря которым читатель Рыбакова понимает, что в былинах что-то зашифровано и это надо расшифровать.

2. Чрезвычайно широкий охват сравнительного материла, что, в общем, впечатляет читателя, который, зачастую не имея возможности проверить исходные предпосылки и обратиться к соответствующей литературе, предпочитает доверять выводам.

3. Идея реконструировать историю русского народа в совокупности с аксиоматическим утверждением о древности русского эпоса, что порождает множество альтернативных догадок и оказывается очень притягательным способом провести досуг, размышляя о том, кем были наши предки.

Охота на мамонта

Конкретную реализацию методик Рыбакова и порожденных ими наукообразных химер можно найти в его книге «Древняя Русь: Сказания. Былины. Летописи». Пример, который чаще всего приводят, говоря о подходе Рыбакова, — это соотнесение фольклорных сюжетов о сражении со Змеем Горынычем с палеолитической охотой на мамонта. Исследователь выделил ряд общих черт фольклорных чудовищ (таких как Змей, Чудо-юдо, Идолище), указывающих, по его мнению, на описание охоты на мамонта:

«1. Чудище огромно и непомерно сильно. Оно не крылато.

2. Оно „хоботисто“, или у него несколько голов на длинных шеях.

3. Схватка с чудищем происходит у Калинового моста, иногда чудище бывает прикрыто этим мостом.

4. Обязательной чертой схватки с чудищем является огонь (огненная река); иногда чудище само извергает огонь.

5. Своих противников чудище „вбивает в землю“».

Борис Рыбаков. «Язычество древних славян» (1981)

Такие особенности фольклорных персонажей академик историзирует следующим образом:

«Не думаю, что будет большой натяжкой признать в этих сказочных приметах чудища обрисовку древнего мамонта (или мамонтов), загнанного огненной цепью загонщиков в ловчую яму, в подземелье, замаскированное ветками кустарников (калины). Длинношерстные мамонты, прорываясь сквозь „огненную реку“, могли и сами быть носителями огня. Охотники, загнавшие мамонтов в яму, должны были окончательно одолеть их, распарывая чрево, пронзая копьями, забрасывая камнями. Мамонты же хватали охотников хоботами и, вероятно, действительно „вбивали в землю“».

Борис Рыбаков. «Древняя Русь: Сказания. Былины. Летописи» (1963)

Давайте подробнее рассмотрим выделенные Рыбаковым свойства фольклорных чудовищ и их возможные интерпретации.

1. Огромный размер, большая сила и отсутствие крыльев

Во-первых, в фольклоре не только чудовища обладают этими свойствами (например, великаны вполне подпадают под такое определение). Во-вторых, следует понимать, что в категориях «огромности» описываются не только чудовища, но и, например, богатыри. В таких случаях это может быть ситуативной характеристикой: они «увеличиваются в размерах» перед боем.

Что касается крыльев, на самом деле у фольклорных чудовищ они иногда упоминаются (к примеру, бумажные крылья у Тугарина Змеевича). Часто можно встретить и упоминания о том, что Змей способен летать.

2. Наличие хоботов либо нескольких голов

Здесь достаточно прокомментировать слово «хобота», которое Рыбаков соотносит с хоботом мамонта. Примеры из былин «Добрыня и Змей» и «Волх Всеславьевич» («…Захочу — тебя, Добрыню, в хобота́ возьму, / В хобота возьму, Добрыню во нору́ снесу», «Хоботом бьет по белу́ стегну») вроде бы отсылают к тому, что хобота — принадлежность змеи. Кроме того, можно обратиться к диалектным словарям, например к словарю Даля, и узнать, что одно из значений этого слова такое: «хвост ящерицы, змеи, змея». Еще хоботом на Русском Севере называют длинный извилистый путь: например, былинное выражение про богатыря Саура Леванидовича — «хоботы метал по темным лесам».

3. Схватка на мосту

Мост — типичное для фольклора «пограничное» пространство между освоенным миром людей и чуждой опасной зоной. Схватку между героем-человеком и чудовищем вполне логично проводить на ничейной территории. Например, Василий Буслаевич борется с новгородскими мужиками на мосту через Волхов. Слово «Калинов» в выражении «Калинов мост», как и «калина», происходит от глагола со значением «калить, разогревать докрасна». Имеет смысл говорить не о кустарниках (калине), а о пространстве, связанном c переходом из одного статуса в другой, из «своего» пространства в «чужое». Калиной называлась красная лента, девушка, невеста. Например, использование слова «калина» в обрядах: украинское выражение «посадить калину» в значении «похоронить»; в польских свадебных песнях сваты, наломав калины, мостят из нее мост, по которому поедут гости на свадьбу. Калиной называлась рубашка невесты со следами дефлорации. Именно такой аспект значений связан с Калиновым мостом в фольклоре, что не сводится только к мосту, около которого растет калина.

4. Связь с огнем

В фольклоре Змей связан также и с водой (он может жить в море или быть морским царем), и с горами (в пещеру Змей уносит похищенную женщину). Однако использование воды при охоте на мамонтов неизвестно, как и их локализация в горах.

5. Вбивание противника в землю

Это типичный для эпоса мотив, связанный не исключительно с чудовищами (былинный герой бросает о землю противника, бьет его по голове — противник уходит по колено в землю). Нужно отметить, что идея отождествления фольклорного чудовища с реальными доисторическими животными высказывалась и до Рыбакова.

Например, немецкий писатель Бёльше расценивал Змея как иллюстрацию представлений людей о динозаврах, давно вымерших, но оставивших после себя кости. Также немаловажно, что ровно те же самые свойства фольклорных чудовищ, которые Рыбаков интерпретирует как отголоски охоты на мамонта, другие исследователи трактовали совершенно в ином духе. Скажем, представители мифологической школы считали связь с огнем несомненным солярным или лунарным признаком. Единой и признанной всеми трактовки фольклорных чудовищ не существует, но особого распространения гипотеза Рыбакова не получила.

Кощей как половцы

Другой пример прочтения источников — интерпретация Рыбаковым изображения на серебряной оковке рога из кургана Черная Могила в Чернигове.

На иллюстрации мы видим две человеческие фигуры с луками, одна из которых уже выпустила свои стрелы, и птицу. Рыбаков пришел к выводу, что здесь воспроизведен кульминационный момент былины об Иване Годиновиче — смерть Кощея. Напомним кратко сюжет былины: племянник киевского князя Владимира Иван Годинович в Чернигове сватается к Марье (в других вариантах — к Настасье Дмитревне), но она уже обещана царю Кощею Трипетовичу. Это не остановило Ивана Годиновича — он увез девушку с собой. В пути их настиг разгневанный Кощей. Началась схватка двух претендентов на одну невесту. Не в силах справиться самостоятельно, каждый из них обращается за помощью к Марье. Она выбирает своего первого жениха, вдвоем с Кощеем они хватают Ивана Годиновича и привязывают его к дубу. На тот дуб прилетает птица ворон, и не простая, а вещая: она сообщает, что не владеть Кощею Марьей. (В других вариантах прилетают два молчаливых голубя.) Не стерпев этого, Кощей берет лук и стреляет в птицу, но стрела разворачивается и убивает его самого. Избавленный от противника, Иван Годинович наказывает изменницу и возвращается домой.

Рыбаков, анализируя изображение на черниговском роге, нашел былину, в которой упоминается Чернигов (надо сказать, она не является единственной в фонде русского эпоса), и счел, что сочетание трех персонажей: Кощея, «примчавшегося откуда-то в лесную страну для того, чтобы отвоевать для себя черниговскую девушку», самой дочери черниговского князя (или купца) и вещей птицы, покровительницы Чернигова, позволяет, исходя из исторических условий IX–X веков, предположить, что «на турьем роге черниговского князя, современника Святослава, отражено эпическое сказание о победе черниговцев над кочевниками-печенегами — победе, сопровождавшейся отбитием русских полонянок».

При этом сюжет былины, традиционно относимой к киевскому циклу, удревняется и датируется IX–X веками. Фольклорист Владимир Пропп в своей работе «Поэтика фольклора» пошагово критиковал рассуждения Рыбакова и говорил о неприемлемости подобного подхода к изучению фольклорных образов и сюжетов.

О фигуре птицы: «Эта птица будто бы... соответствует двум голубкам. Каким образом и почему? Есть один сказитель, у которого вместо голубков фигурирует вещий ворон. Из 49 вариантов былины этот случай встречается только у одного сказителя — Никифора Прохорова. Но в основу берется именно этот вариант, а остальные признаются второстепенными, переработанными».

О персонажах былины и о фигурах на роге: «На оковке нет главного героя былины, нет Ивана Годиновича».

О трех стрелах: «Вся беда, однако, в том, что Кощея в былине всегда поражает первая стрела, и этот эпизод никогда не утраивается и не может утраиваться».

О датировке сюжета былины IX–X веками: «Принадлежность к этому [киевскому] циклу названа „внешним“, „орнаментальным“ признаком. Но это опять-таки не подтверждается текстами. В 49 известных нам записях есть не более двух-трех случаев, когда Иван Годинович отправляется искать невесту не из Киева и не с благословения Владимира. Былина закономерно и стабильно прикреплена к Владимирову циклу. Таким образом, этот аргумент тоже отпадает, он не подтверждается ни материалом, ни фактом развития эпоса в киевскую эпоху, ни смыслом былины».

В последующих изданиях своих трудов Рыбаков частично учел замечания Проппа и сместил акцент с проблемы отражения в фольклоре исторических событий (интересовавшей историческую школу) в сторону популярной в середине XX века индоевропейской теории «основного мифа» Владимира Топорова и Вячеслава Иванова.

То же изображение на роге в книге «Язычество Древней Руси» интерпретируется по-прежнему как былинная сцена смерти Кощея, однако теперь больше внимания уделено орнаментальной части оковки, в которой обнаружены сказочные мотивы (например, заяц — это уже не часть охотничьей сцены, а персонаж сказочного сюжета «смерть Кощея от яйца»). Собственно, фольклорный Кощей рассматривается в контексте индоевропейских мифологических сюжетов и прямо соотносится с греческим Аидом. Общий вывод нового анализа поражает своей масштабностью:

«Чеканную композицию на турьем роге из черниговского княжеского кургана мы должны воспринимать как тщательно продуманную во всех деталях иллюстрацию к древней „кощуне“ об извечной борьбе жизненного и мертвящего начала в природе и прежде всего в растительном мире. Главная идея мифа — кратковременность торжества „кощьного“ начала и предопределенность свыше победы над ним сил жизни, роста, цветения».

Борис Рыбаков. «Язычество Древней Руси» (1987)

Такой подход к интерпретации изображения, изначально лишенного какого‑либо текстового сопровождения, показывает опасность «вчитывания» смыслов, верифицировать которые практически невозможно

Источники

Клейн Л. С. Академик Рыбаков и партийная линия. Троицкий вариант. 2011. № 73.

Пропп В. Я. Морфология волшебной сказки. Исторические корни волшебной сказки. М., 1998.

Пропп В. Я. Поэтика фольклора. М., 1998.

Рыбаков Б. А. Древняя Русь: Сказания. Былины. Летописи. М., 1963.

Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М., 2001.

Чернецов А. В. Крупный ученый, неповторимая личность: К 100-летию со дня рождения академика Б. А. Рыбакова. Вестник Российской академии наук. 2008. № 6.

Шахтёры — народ суеверный. И их можно понять. Когда ты спускаешься на сотни метров под землю, где темнота настолько плотная, что её буквально можно потрогать руками, мозг начинает играть в злые шутки.

Многие слышали байки про «Шубина» — духа погибшего горняка, который бродит по выработкам. Говорят, опытные рабочие всегда оставляют кусок хлеба на тормозке «для Хозяина». Но те, кто работал на глубоких горизонтах, рассказывают вещи пострашнее.

Представьте: вы пробиваете новый штрек. Сверло уходит в породу, но оттуда доносится ритмичный, сухой звук, будто кто-то огромный точит когти о камень. А потом ваши фонари начинают гаснуть один за другим, и вы понимаете, что темнота вокруг вас — живая. Что делать, если стены начинают пульсировать, а из трещин сочится запах старой крови и озона?

Урал, Кузбасс, Забайкалье — в каждом регионе есть свои закрытые шахты, которые запечатали бетоном не просто так. Старожилы уверяют: земля не любит, когда её тревожат. Уголь — это её застывшая кровь, а мы — просто инфекция, от которой она рано или поздно решит избавиться.

Если вы любите подобный производственный фольклор, крипипасты и атмосферу замкнутых пространств, обратите внимание на новый проект. 18 авторов (многие из которых сами из шахтерских регионов) собрали эти легенды и страхи в единый сборник хоррора «Жизнь короче штрека». Без банальщины. Только суровая мистика, подземные культы и хтонический ужас.

Расскажите, а вы когда-нибудь бывали в настоящих шахтах или пещерах? Сталкивались с необъяснимым под землей?