Dromog

КРИВДА

Антон проснулся от того, что в горле пересохло так, будто он всю ночь глотал песок.
Он лежал под ватным одеялом, пропахшим мышами и ещё чем-то сладковатым, приторным - этот запах он уже знал, но вспоминать не хотел, - и смотрел в окно. За мутным стеклом было черно. Ни луны, ни звезд - только чернота, густая, как патока, и в этой черноте угадывалось что-то белое.
Антон моргнул. Белое исчезло.
Он полежал ещё немного, прислушиваясь к себе. Под рёбрами ныло - местная вода делала своё дело второй день. Вкус у неё был, как у тины, но жажда оказалась сильнее отвращения.
Теперь жажда прошла. Осталась только тяжесть и ощущение, что он здесь лишний. Что это место его не ждало и не радо.
Антон перевернулся на другой бок и увидел, что на стекле, с внутренней стороны, остались следы. Четыре параллельные полосы, будто кто-то вёл пальцами по пыли... изнутри
Он приехал в Глухую Лозу позавчера.
Автобус, дребезжащий гроб на колёсах, выплюнул его на разбитой остановке у въезда в деревню и укатил в никуда, оставив Антона одного с рюкзаком и папкой документов. Деревня встретила его тишиной - не деревенской, с петухами и собаками, а плотной, ватной, будто кто-то заткнул уши миру. Стоял конец мая, но солнце висело над лесом как дохлая медуза - белесое, студенистое, без тепла и света.
Дом бабки Агафьи нашёлся быстро - крайний, у самого леса. Изба как изба, бревенчатая, с резными наличниками. Но резьба была странная. Антон работал дизайнером, он понимал в символах: это были не петушки и не солнышки. Это были узлы. Переплетённые, затянутые так туго, что бревна, казалось, вот-вот треснут.
Внутри пахло ладаном и тем самым сладковатым тленом. В углу висели иконы - тёмные, старые, с ликами, которые в полумраке казались не строгими, а злыми. Рядом - рушник, вышитый красными петухами. Антон протянул руку, чтобы снять его, и отдёрнул пальцы.
Петухи смотрели на него. Вышитые глаза - две чёрные точечки - смотрели прямо. И нитки на гребешках шевельнулись. Чуть-чуть. Как живые.
-Глупости, - сказал Антон вслух. Звук собственного голоса показался чужим, будто говорил не он, а кто-то, запертый у него в горле.
В колодце вода была чёрная, как дёготь. Он напился. Желудок скрутило через час.
Утром второго дня он встретил Бабу Нюру.
Она сидела на завалинке соседнего дома и перебирала какую-то дрянь в миске - то ли корешки, то ли дохлых жуков. Маленькая, сморщенная, с глазами-щелками, в которых плескалась древняя, как эти леса, злоба.
-Здорово, наследник, - сказала она, не поднимая головы. - Воду-то нашу пил?
- Пил.
- И как?
- Тяжёлая.
- То-то же. А ты у колодца никого не видал?
- Кого?
- Ну, мало ли. Девку в белом. Али ребенка.
Антон вспомнил силуэт в окне и следы на стекле. Промолчал.
- Врёшь, - равнодушно сказала старуха. - Ладно, твоё дело. Ты вот что, милок. Ты в лес не ходи. Лес сам придёт, если надо будет. Твоё дело - сидеть и не отсвечивать. Засветишься - увидят.
- Кто увидит?
Она подняла на него глаза. Взгляд был колючий, оценивающий, будто товар принимала.
- Те, кто ждут. А заплохеет - кричи не по имени. Имени у них нет, на имя не откликнутся. Кричи на звук - на скрип, на вой, на то, что само изнутри лезет. Авось перебьёт.
Антон хотел сказать, что это бред, что в двадцать первом веке стыдно верить в такую чушь, но вспомнил царапины на стекле - и промолчал.
Старуха сплюнула под ноги и ушла в дом, оставив его гадать - то ли она сумасшедшая, то ли весь мир сошёл с ума, а она одна тут нормальная.
На третий день автобуса не было. И не будет - Кузьмич, местный староста, сказал, что мост размыло, дороги нет, сиди, парень, жди.
Кузьмич был мужик лет пятидесяти, кряжистый, с тяжёлым взглядом и руками в мозолях. Говорил мало, смотрел исподлобья.
- Дом бабкин осмотрел?
-Осмотрел.
- Ну и как?
Антон пожал плечами.
- Странно всё.
Кузьмич усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.
-Это ты ещё ничего не видел. Ты в лес-то ходил?
-Нет.
- И не ходи. А коли пойдёшь - запомни. Там, за болотом, урочище. Была деревня, сгорела давно. Люди сгорели. А души - нет. Они там ходят, корма просят. Бабка твоя их держала. Теперь держать некому.
- А мне-то что?
Кузьмич посмотрел на него долгим взглядом.
- А то, что ты теперь наследник. Кровь от крови. Они тебя чуют. Ждут.

Днём Антон всё-таки пошёл к лесу. Просто чтобы размять ноги, просто чтобы не сидеть в четырёх стенах, где из каждого угла на тебя смотрят вышитые петухи.
Лес встретил его тишиной и холодом. Земля под ногами пружинила - мох, гниль, вековая прель. Антон прошёл шагов пятьдесят и остановился: впереди, на поляне, лежал камень. Огромный валун, весь в лишайнике, а на нём - отпечаток ступни. Будто кто-то наступил на мягкий камень, и след застыл навечно.
Рядом валялись куклы. Тряпичные, с чёрными пуговицами вместо глаз. Одна из них была воткнута лицом в землю, и из-под тряпок торчали куриные кости.
-Красиво, правда?
Антон вздрогнул. На поваленном дереве сидела девушка. Худая, остролицая, с глазами такими живыми, что казалось - они сейчас выпрыгнут из орбит и покатятся по мху.
- Лиза, - представилась она. - Тут все меня знают. А ты Антон, бабкин внук. Дом продать приехал?
-Типа того.
-Не выйдет. Ты теперь наследник. Бабка тебе не хату оставила, а долг. И сроки поджимают -Какие сроки?
Лиза кивнула на камень.
- Сегодня Русальная неделя начинается. Три дня они будут подходить всё ближе. А на четвёртый - войдут. И тогда всем нам крышка. Бабка твоя их держала. Теперь держать тебе.
-Кого держать?
-Навьев. Души тех, кто без покаяния сгинул. Вон там, за лесом, урочище. Сгорела деревня. Люди сгорели. А души - нет. Они тут ходят. Бабка кормила. Теперь ты корми.
Антон молчал, переваривая.
-А если не пойду?
-Пойдёшь, - усмехнулась Лиза. - Они тебя сами приведут. Только тогда уже поздно будет. Тогда ты уже не кормить пойдёшь, а сам едой станешь.
Она встала, отряхнула подол - и Антон увидел, что подола почти нет. Юбка изодрана в клочья, ноги в грязи по колено, и на щиколотке - следы зубов. Крупных, человеческих.
-Это они? - спросил он, кивнув на ногу.
Лиза посмотрела на свою лодыжку, будто впервые её видела.
-А, это. Нет. Это мужики местные. Развлекаются как могут. Ты, главное, запомни: когда пойдёшь - не оглядывайся. Что б ни слышал - не оглядывайся. Даже если мать звать будет. Даже если я позову. Понял?
Она ушла в лес, не оглядываясь. Антон остался один у камня.
До вечера он просидел на крыльце, глядя, как солнце садится нехотя, как в петлю - дергается, застревает за ветки, сползает по стволам кровавыми подтёками.
Ночью он проснулся от того, что кто-то дышал в ухо.
Тёплое, влажное дыхание, с запахом гнилого мяса. Антон замер. Лежал, не шевелясь, вцепившись пальцами в одеяло. Дыхание не прекращалось - кто-то стоял над ним, склонившись, и дышал, дышал, дышал.
Антон хотел спросить «Кто тут?», но понял: если ответит - признает, что тут кто-то есть. Он промолчал. Дыхание не уходило.
Тогда он зажмурился и начал считать про себя. Раз, два, три, четыре...
Когда насчитал сто, открыл глаза.
В комнате было пусто. Только петухи на рушнике смотрели на него вышитыми глазами.
Он вышел в сени. Там пахло сыростью и землей. Дверь, ведущая на улицу, была приоткрыта. Он точно помнил, что запирал её на засов. Засов валялся на полу - вырванный с мясом, вместе с петлями.
На крыльце кто-то сидел.
Антон узнал Катю сразу - по фигуре, по светлым волосам. Она сидела спиной к нему, на самом краю, и смотрела в лес.
-Катя? - позвал он. Голос сорвался в хрип.
Она обернулась.
Это была Катя. Точно Катя. Но лицо... Лицо было серое, с провалившимися глазами, и изо рта текла чёрная вода. Текла и не кончалась, заливала подбородок, грудь, капала на доски крыльца.
-Зачем ты меня бросил? - спросила она голосом, в котором булькало. - Мне там холодно. Мне там страшно. Пойдём со мной.
Она встала и шагнула к нему. От неё несло тиной и мертвечиной.
Антон попятился, споткнулся о порог и влетел обратно в сени. Захлопнул дверь, навалился плечом. С той стороны кто-то бил - глухо, ровно, без остановки. Бам. Бам. Бам.
- Пусти, - шептала Катя. - Пусти, я соскучилась. Пусти, я замёрзла.
Он не пускал.
Удары продолжались до рассвета.

Утром он пошёл к Бабе Нюре. Ноги несли сами - больше идти было некуда.
Старуха сидела на завалинке, пила чай из железной кружки. Глянула на Антона - и усмехнулась.
-Ну что, наследничек, дозрело? Или ещё побегаешь?
- И что мне делать?
-К урочищу идти. Рушник бабкин взять, книгу её взять. И обряд сделать. А без обряда - все тут полягут. И ты первый.
-Я не умею.
-Научишься. Там книга есть, в ней всё писано. А не сумеешь - Марья поможет. Она у нас добрая, Марья-то. Ласковая.
Баба Нюра засмеялась - сухо, как ветки трещат.
-Кто такая Марья?
-А ты не знаешь? Та, что ждёт у камня. Невеста. Сто лет ждёт жениха. Твой прапрадед её туда и отправил. Вместо своей суженой лесному хозяину подложил. Обманул, значит. Кривду сотворил. Вот она и ждёт теперь - когда род его вину признает.
-И что, если признаю - отпустит?
Старуха посмотрела на него долгим взглядом.
-Может, и отпустит. А может, и нет. Она ж не человек уже. Она обида. Обиду хлебом не корми - ей кровь подавай.
Кузьмич дал ему проводника - немого мужика по имени Костя. Костя был огромен, как медведь, и молчалив, как рыба. Языка у него не было - говорили, сам вырвал, чтобы не сболтнуть лишнего, когда навьи пытали.
Костя довёл его до болота и остановился. Показал рукой - туда. Сам дальше не пошёл.
Антон побрёл один.
Чем глубже он заходил, тем сильнее менялся лес. Ели становились выше, корявее, обросшие седым мхом, как бородой. Солнце сюда не пробивалось - стоял зелёный полумрак, в котором всё казалось ненастоящим, призрачным.
Он вышел к урочищу на закате.
Поляна была завалена обгоревшими бревнами - остатки изб. В центре лежали три камня, и на каждом - след ступни. А на камнях сидели они.
Антон насчитал человек десять. Они сидели молча, не шевелясь, и смотрели на него пустыми глазницами. Оборванные, обгоревшие, с чёрными дырами вместо ртов. Кто-то без руки, кто-то без ноги, у одного половины головы не было - видно мозги, запёкшиеся, чёрные.
Они ждали.
Антон разложил на камне рушник, достал из рюкзака хлеб, посыпал солью. Зажёг свечу, раскрыл книгу. Голос дрожал так, что слова рассыпались.
-Вот вам... вот вам, навьи... помяните своих... а наших не трожьте...
Они слушали. Молча. Потом самый ближний - баба с проваленным носом - повернула голову и уставилась прямо на Антона. И открыла рот.
Изо рта полезли мухи. Чёрные, жирные, они лезли и лезли, заполняя рот, нос, глазницы, а баба всё открывала рот шире, и челюсть её вывернулась, хрустнула, отвалилась, а мухи всё лезли.
Антон закричал и выронил книгу.
В ту же секунду все они встали. Разом. Как по команде. И пошли к нему.
Антон побежал.
Он бежал через лес, не разбирая дороги, ломая кусты, проваливаясь в болотную жижу. Сзади слышался топот - они бежали за ним, дышали в спину гнилью, тянули руки.
-Не оглядывайся! - заорал он сам себе. - Не оглядывайся!
Он бежал, пока не кончились силы, пока ноги не подкосились и он не рухнул лицом в мох. Лежал, хватал воздух ртом, ждал - сейчас догонят, сейчас вцепятся...
Тишина.
Он поднял голову. Лес был пуст. Только стволы, только мох, только тишина, злая, выжидающая.
Он встал и пошёл дальше. Наугад. Лишь бы подальше.
Вышел к реке. Маленькой, чёрной, с илистыми берегами. На берегу стояла баня - старая, почерневшая, дверь приоткрыта.
Внутри было не жарко - там было влажно и душно, как в пасти зверя. Воздух стоял густой, пар забивал нос, и каждый вдох приходилось делать с усилием, будто продираться сквозь мокрую тряпку. На полке валялся веник - листья на нём были не зелёные, а бурые, и пахло от них не березой, а прелью.
Антон сел на лавку. Глаза закрылись сами - от усталости, от духоты, от всего сразу.
Сначала он подумал, что это шипит каменка. Потом понял: это дышит кто-то. Ритмично, со свистом, как дышат во сне старики, когда у них в груди булькает и хрипит.
Он открыл глаза.
В углу, на корточках, сидела бабка. Голая, вся в саже, и скребла себя ногтями - длинными, жёлтыми, похожими на когти. Кожа слезала лоскутами, под ней было мясо - живое, влажное, и в нём копошились белесые черви, настолько отвратные, что к горлу подкатил комок, к живот скрутило спазмами.
Она повернула голову. На Антона смотрели две дыры, полные мух. Мухи шевелились, переползали через края глазниц, падали на щёки и грудь.
- А я тебя ждала, - сказала бабка голосом, похожим на скрип несмазанных петель. - Давно ждала. Всё баню топила, всё парила. Заходи, милый. Раздевайся. Я тебя как родного встречу.
Она встала. Встала не как человек - разогнулась вся сразу, без суставов, будто её на верёвках подняли.
Антон не побежал. Он просто оказался снаружи - тело рвануло раньше, чем мозг понял, что происходит. Дверь он вынес плечом, вместе с петлями.
Он бежал, пока не выскочил на знакомую поляну.
Перед ним был Следовой камень.
А на камне сидела Марья.
От неё нельзя было оторвать глаз - и нельзя было на неё смотреть. Хотелось смотреть и одновременно зажмуриться, спрятаться, зарыться лицом в землю, лишь бы не видеть этого лица.
Она была молодая. Белый сарафан, расшитый серебром, гнил прямо на ней - ткань расползалась, открывая то плечо, то грудь, то длинную шею. В волосы, русые, длинные, были вплетены болотные цветы - жёлтые, липкие, с тяжёлым дурманящим запахом.
-Здравствуй, жених, - сказала она тихо. Голос журчал, как ручей. - Долго же я ждала.
- Я не жених, - выдавил Антон.
-Все вы женихи, Кольцовы. Все одной крови. Один род. Одна кривда.
Она спрыгнула с камня. Подошла близко - так близко, что он почувствовал запах: тина, болото, и что-то сладкое, приторное, то самое, что преследовало его все эти дни.
-Знаешь, как они меня убили? - спросила она, заглядывая ему в глаза. - Привязали к камню и ушли. Вода поднималась медленно. Сначала ноги, потом колени, потом грудь. Я кричала. Я звала его - жениха моего ненаглядного. А он не пришёл. Он другую свадьбу играл. На моей крови.
Она улыбнулась, и Антон увидел: зубы у неё были чёрные, острые, как у щуки.
-А потом я захлебнулась. И стало хорошо. И тихо. И я поняла: они все мне должны. Каждый, кто в этой деревне родится. Каждый, кто поест их хлеба. Они мои. А ты - самый мой.
Она протянула руку. Пальцы были длинные, белые, почти прозрачные.
-Пойдём со мной. Там не больно. Там только холодно и очень ждать... Я так устала ждать, милый.
И Антон вдруг понял, что хочет пойти.
Потому что там, в городе, его никто не ждал. Там Катя ушла, работа потерялась, там он был никому не нужен. А здесь... Здесь его ждали. Сто лет ждали.
Он сделал шаг к ней.
И остановился.
Перед глазами мелькнуло лицо Бабы Нюры с её цепкими глазами. Потом Кузьмич, который сказал: «Беги». Потом Лиза с её изодранной ногой. Потом Костя, немой, но всё понимающий.
Это не любовь, подумал он. Это тоска. Её тоска. И моя. Но если я сейчас пойду - тоски станет на двоих, а жизни не станет ни у кого.
Он упал на колени.
- Прости, - сказал он. - Прости нас. За всё. За то, что обманули. За то, что убили. За то, что сто лет здесь маемся. Прости, Марья. Нет нам оправдания. Но если можешь - прости.
Он стукнулся лбом о землю. Раз. Другой. Третий.
Тишина стояла такая, что звон в ушах слышен был.
А потом Марья заплакала.
Он поднял голову. Она стояла над ним, и по бледным щекам текли слёзы - чёрные, как болотная вода.
- Сто лет, - прошептала она. - Сто лет никто не просил прощения. Все кормили. Все откупались. Хлеб несли, тряпки, монеты... А ты попросил.
Она протянула руку - не чтобы взять, а чтобы коснуться его головы. Пальцы были холодные, как лёд.
- Встань. Иди. Живи. И скажи им: Марья простила. Но если кто ещё раз сюда придёт без покаяния - я сама приду. И тогда пощады не будет.
Она стала таять. Медленно, как туман на рассвете. Сначала исчезло лицо, потом руки, потом сарафан - остался только белый дым, и дым уполз в лес.
Антон стоял на коленях, не в силах пошевелиться. Свеча на камне догорела и погасла. Хлеб почернел, рассыпался в труху.
Он встал. Пошёл. Не оглядываясь.
Антон вышел из леса на рассвете.
У околицы его ждали. Баба Нюра, Кузьмич, Лиза, ещё несколько человек. Смотрели молча, будто не верили глазам.
- Живой, - сказала Баба Нюра и перекрестилась. - Живой, родимый.
-Простила? - спросила Лиза шёпотом.
Антон кивнул.
-Сказала, чтоб больше не ходили. А если придём без покаяния - сама придёт.
Кузьмич выдохнул, перекрестился ещё раз.
-Ну, слава тебе... Айда в дом. Отдыхай.
Антон проспал до вечера.
Проснулся от того, что в окно бил закатный свет - красный, как кровь. На стене висел рушник, петухи смотрели на него спокойно, без прежней злобы.
Он вышел на крыльцо. Деревня жила своей жизнью - мычала корова, лаяла собака, пахло дымом из трубы. Обычная жизнь.
У калитки стояла Лиза.
-Я завтра уезжаю, - сказала она. - С первым автобусом. Хватит с меня.
-А я, наверное, останусь, - ответил Антон. - Ещё на пару дней.
Она кивнула и ушла.
Вечером Антон сидел на крыльце, смотрел на лес. Тот стоял спокойно, молчал. Никто не выл, не царапался, не дышал в затылок.
В кармане куртки он нащупал что-то твёрдое. Куриный бог - камень с дырочкой. Он сам не помнил, когда сунул его туда. Вытащил, повертел в пальцах. Камень был тёплый, гладкий. Антон улыбнулся и спрятал его обратно.
Ночью ему приснилась Марья.
Она стояла на поляне, у камня, и улыбалась. Лицо у неё было живое, румяное, обычное. И одета она была по-простому - в сарафан, в лапти, платок на голове.
- Спасибо, - сказала она. - Отпустил.
И пошла в лес не оборачиваясь.
Антон проснулся от птичьего гомона. Солнце било в глаза, пылинки плясали в луче.
Он встал, умылся, сходил к Бабе Нюре за хлебом. Потом пошёл на остановку - провожать Лизу.
Автобус уже стоял, дребезжал мотором. Лиза закинула рюкзак, залезла в салон. Махнула рукой на прощание.
- Счастливо! - крикнул Антон.
Автобус уехал.
Антон постоял на остановке, пока автобус не скрылся за поворотом. Потом постоял ещё. Потом понял, что смотрит не вслед автобусу, а в лес - и лес смотрит в ответ... парень отвёл глаза, не выдержал этот взгляд
Он вернулся в город через неделю.
Квартира встретила его запахом пыли и одиночества. Телефон разрывался от сообщений - работа, друзья, спам. Антон включил чайник, сел на диван, уставился в стену.
В кармане куртки звякнуло. Он сунул руку и вытащил куриный бог. Камень с дырочкой.
-Ты как тут? - спросил Антон вслух.
Камень молчал.
Он положил его на подоконник, налил себе чай, включил новости. Обычная жизнь. Город шумел за окном, люди спешили по делам.
Вечером он собрался лечь спать. Проходя мимо зеркала в прихожей, бросил взгляд на своё отражение.
И замер.
За его спиной, в глубине коридора, стояла Марья. В белом сарафане. Молодая, красивая. Смотрела на него и улыбалась.
Антон обернулся. Коридор был пуст.
Он посмотрел в зеркало снова. Отражение смотрело на него - и улыбалось. Но улыбалось не его лицо. Его лицо было спокойно. А отражение улыбалось, растягивая рот до ушей, и зубы у него были чёрные, щучьи.
Антон поднял руку.
Отражение не подняло.
Оно шагнуло вперёд.
Антон отшатнулся, вжался спиной в стену. Сердце колотилось где-то в горле. Он зажмурился, потом открыл глаза.
В зеркале был только он. Бледный, испуганный, но один.
Он выдохнул. Показалось. Просто показалось.
Антон выключил свет и лёг в постель. Долго ворочался, потом уснул.
Среди ночи его разбудил холод - кто-то лежал рядом, прижимался к спине ледяным телом. Он не обернулся. Стиснул зубы и закрыл глаза.
Утром на простыне остался мокрый след и длинный русый волос.
Антон долго смотрел на него, потом сгрёб простыню в комок и засунул в стиральную машину.
Куриный бог на подоконнике светился в темноте - слабым, зеленоватым светом. Как гнилушка в лесу.
Как глаза того, кто смотрит из чащи и ждёт.
Ждёт, когда ты снова придёшь.