Предыдущая глава

Валерьян открыл глаза, но ничего не изменилось. Темнота за веками была ещё мрачнее и страшнее. Поморгал несколько раз. Попытался протереть глаза руками, но не смог их поднять. «Где я? Теперь бабушка меня точно убьёт». Спустя одну неудачную попытку подняться, он понял, что лежит на животе. Перевернулся.

Вокруг него был густой лес. Пахло еловыми шишками, полевыми цветами и мокрым асфальтом. Из-за густой листвы он не видел небо. Оперевшись назад на руки, он во что-то вмазался.

Он медленно поднёс пальцы к носу. Понюхал.

— Говно что ли? — он вытер руку о футболку. — Я реально король Лох.

Валерьян сидел с опущенной вниз головой и рыдал, пока слёзы не закончились. Потом поднял мокрый взгляд и оглянулся.

— Если долго идти вперёд, то куда-то придешь, говорила бабушка. Но ещё она говорила, что я лох-магнит, выкидыш, идиотина тупая… — он хмыкнул. — Я даже не знаю, в какую сторону прямо идти. Нужно залезть на самое высокое дерево.

Вокруг таких было предостаточно. Валерьян высморкался в рукав, сделал глубокий вдох и начал карабкаться. Его дыхание участилось. Впервые Валерьян видел такие густые лиственные деревья. Он взбирался почти до самого верха, отодвинул листву и чуть не упал вниз.

Перед ним было фиолетовое небо, по которому летел дирижабль с огромной надписью: «Разыскивается за убийство невидимок». Ниже был портрет Пашки.

— Правила, гражданочка, эвакуатор уже выехал.

Он слушает это семь часов подряд, перекладывая телефон из одной руки в другую. Руки у него длинные, жилистые, с заметными венами — те самые, которые чертили генпланы, а теперь просто держат трубку. Сам он высокий, под метр восемьдесят два, но сутулится: плечи вперёд, шея вытянута к монитору. Лицо узкое, с резкими скулами, под глазами — тёмные полукружья от бессонницы. Нос с лёгкой горбинкой. Губы плотно сжаты даже в перерывах между вызовами. Когда-то он был красивым, теперь усталость стала чертой лица. Серо-зелёные глаза смотрят ровно, тяжело, как у человека, который перестал себя замечать.

В обед он заходит в подсобку. Боря, коллега с вечным чебуреком и сигаретным запахом в бороде, кидает на стол телефон:

— Смотри, твой пацан. Бывшая выложила.

На экране сын — Стёпа, пять лет — держит макет дома из кубиков. Криво, но похоже. Марат сам учил его ставить стену за стеной.

— «Хороший дом», — пишет он бывшей.

Через двадцать минут ответ: «Забирай в субботу к 12. Если опоздаешь — не жду».

Боря жуёт чебурек, крошки падают на клавиатуру.

— Марат, ты архитектором был. Построй себе новую жизнь. Только фундамент — говно.

Марат не отвечает. Он смотрит на макет из кубиков и чувствует, как внутри что-то сжимается — будто треснутая кружка вот-вот рассыплется.

Вечер. Привокзальная площадь.

Город здесь некрасивый, будто его строили усталые люди с похмелья. Не то чтобы страшный — скорее унылый. Не мёртвый, а просто уставший — как сам Марат. Вокзал советской постройки с новыми пластиковыми окнами, поребрики крашеные, газоны без травы. Люди идут по своим делам, никто не улыбается, но и не плачет. Всё серое: небо, стены, лица. Так бывает в городах, где нет моря и большого бизнеса, зато есть автовокзал и суд. Марат когда-то хотел переделать центр: поставить фонари, разбить сквер, чтобы люди гуляли. Теперь он просто идёт через площадь.

Брусчатка мокрая — днём моросил дождь, теперь перестал, но лужи остались. Фонари горят жёлтым, старым светом, тот самый оттенок, от которого лицо кажется больным. Пятачок ларьков: «Шаурма», «Цветы», «Семена». Сквер с шестигранной плиткой — советское наследие, плитка везде разная, на одной написано «Трест 1969», и Марат почему-то запомнил это. Когда-то он проектировал кварталы. Он думал, что оставляет след. Теперь его след — это голос в трубке: «Эвакуатор уже выехал».

Он идёт к переходу, на другую сторону площади. Марат в стёганой чёрной куртке — капюшон вечно съезжает на один глаз. Кроссовки не грязные, но уже и не чистые. На левой руке, выше запястья, маленький белый шрам — от макетного ножа ещё в институте. Он его давно не замечает. Людей мало — редкие силуэты в капюшонах, торопящиеся к метро. Марат останавливается на красный, хотя машин нет. Правила. Он всегда соблюдал правила.

И тут он замечает ящик.

Обычный почтовый ящик. Синий, облезлый, с буквами «Почта России» и щелью для писем. Таких тут штук пять по всей площади. Ничего особенного.

Но что-то не так.

Марат опускает взгляд на асфальт. На свою тень. От фонаря тянется его собственный силуэт — длинный, тощий, слегка косолапый (старая травма, которую он никогда не лечил), — но рядом с ним, в сторону ящика, лежит другая тень. Горбатая. С длинной палкой. Как у ночного сторожа из старых фильмов.

И она не двигается.

Марат переступает с ноги на ногу. Его тень — за ним. А эта, чужак, застыла.

— Что за... — шепчет он.

В этот момент щель почтового ящика медленно, без скрипа, приоткрывается.

Ни ветра. Ни звука.

Оттуда, из синей железной коробки, тянет сосновым лесом и дождём. Свежим. Летним. Живым. Так пахнет только в детстве, на дедовой веранде.

Марат замирает.

Он забыл, что воздух вообще может так пахнуть.

Тень на асфальте — чужая, горбатая, неподвижная — не исчезает. И Марат вдруг понимает:

Он не боится.

Он чувствует странную, почти забытую вещь. Надежду.

И тут, откуда-то из глубины памяти, всплывает голос деда. Тот самый — хрипловатый, спокойный, с запахом табака и сосновой смолы. Они сидели на веранде, дождь стучал по жести, а дед чинил старый стул и говорил негромко, в перерывах между ударами молотка:

— «Всё в этой жизни можно починить, сынок. Даже сердце. Особенно сердце».

Тогда Марату было двенадцать, и он не понимал — зачем чинить то, что не сломано. А сейчас понимает.

Смотрит на синий ящик своими серо-зелёными глазами, в которых впервые за восемь месяцев зажглась маленькая спичка.

— Ладно, — говорит он. Тихо. Твёрдо. — Завтра. Завтра днём вернусь.

Красный переключается на зелёный. Марат переходит улицу, не оглядываясь.

В груди — там, где последние полгода была только вязкая пустота, — что-то ёкает.

Как будто треснутая кружка вдруг перестала течь.

И дедовы слова стучат в такт шагам: «Даже сердце. Особенно сердце».

— Узнай имя, — сказала Макошь. Она положила слово в голову, как пряжу на веретено. И Еремей вдруг понял. Не своё имя должен вспомнить...

— Марья, — прошептал он.

Мышь на плече вздрогнула.

— Что? — переспросила она.

— Короче, твоё имя, — сказал Еремей. — Макошь велела на третьей заре узнать. Я узнал. Ты — Марья.

Мышь замолчала. А потом всхлипнула. Тихо, но уже не мышиным писком — почти человечьим голосом.

— Столько лет я ждала, — сказала она. — Ряха звала «эй, серая». Тихон — «грызунья». А ты...

Она не договорила. Уткнулась носом Еремею в шею.

— Пойдём, — сказал Еремей. — Камень вон ждёт.

И они подошли к валуну.

Камень лежал на самой середине острова. Огромный, серый, во мху да лишайнике. Руны на нём — одни стёрлись до гладкости, другие проступили острее, чем вчера. На камне — гнездо.

Свито оно было из веток кривой берёзы, из ниток, что с чьего-то веретена сбежали, из обрывков ткани — где кумач, где холстина, где шёлк, выцветший на солнце. И волосы в гнезде были. Чьи-то. Длинные, русые, с сединой. Еремей провёл по ним пальцем — и отдёрнул. Волосы были тёплые. Живые.

В гнезде лежало яйцо. Круглое, как солнце, гладкое, как щека младенца. Сквозь скорлупу проступало живое — не желток, не зародыш, а что-то иное. Земля. Леса. Реки. Буян весь, от края до края, уместился внутри. И сердце его там билось — глухо, ровно.

Еремей стоял долго. Ветер трепал его волосы. Марья сидела на плече и не пищала.

А потом за поясом пискнул планшет.

— Короче, — сказал Еремей и вытащил планшет.

Экран горел ровным светом. Буква «Д». Доля. Сама.

Текст высветился чётко, по слогам:

«Гнездо Буяна.

На камне — сердце острова.

Разобьёшь — уйдёт в Навь.

Не тронешь — замрёт навек.

Добавишь что — изменится.

Выбирай. Что в гнездо положишь — то и вырастет».

Еремей прочитал. Убрал планшет за пояс. Экран погас, но тепло ещё долго грело поясницу — будто Доля поддерживала за спину.

— Понял, — сказал он. — Выбирать мне.

И полез за пазуху.

Там лежали две вещи. Горошина — сморщенная, тёплая, живая. Та самая, что дала Макошь. И платок. Белый, с вышитыми красными петухами по углам — нитью алой, хвосты колечком, гребни горят. Тот самый платок, что вышила Ждана — сестра его.

Пуговицу он отдал Ряхе. Чешую бросил в колодец. Осталась только горошина.

— Если я просто положу горошину — она прорастёт, но я останусь без памяти, — сказал Еремей. — А если накрыть платком?

Он развернул платок. Пахнуло морем и детством. И Ряхой почему-то — травами и лесом.

— Короче, Ждана, я тебя не забуду, — сказал он тихо. — Это нужно, чтобы спасти остров.

Он положил горошину в гнездо, прямо на яйцо. А сверху накрыл платком.

— Лежи, — сказал он.

Платок лёг ровно. И тогда один петух — тот, что на правом верхнем углу — моргнул.

— Смотри, Марья, петушок ожил, — сказал Еремей.

Петух шагнул с платка. Сошёл с ткани, как с насеста. Алые нити стали перьями, гребень запылал. Он подошёл к гнезду, заглянул под платок, вытянул шею — и склюнул горошину. Проглотил. Повернулся к Еремею. Посмотрел в глаза. И запел.

Тихо. Внутрь — прямо в голову.

И вместе с пением в Еремея вошло знание. Не боль, не тяжесть. Лёгкость. И память — не о том, что потерял, а о том, что приобрёл.

Перед глазами встала Ряха. Как она тянется к пуговице, как глаза её — карий и зелёный — расширяются. Как говорит: «Моё первое». И смеётся — серебряным смехом, от которого в груди теплеет.

— По-моему, — выдохнул Еремей. — Я её люблю.

Мышь на плече замерла.

— Кого?

— Ряху, — сказал Еремей. — Короче, я её люблю. Не знал раньше. А теперь знаю.

Мышь молчала. И вдруг начала меняться.

Сначала руки — тонкие, в царапинах. Потом лицо. Потом она встала на две ноги прямо на Еремеевом плече — и он подхватил её, когда та падать начала. Поставил на землю.

Она стояла перед ним. Женщина. Лет тридцати с небольшим, русые волосы собраны в узел. В сером сарафане, с вышитым передником. И только крошечный клок серой шерсти за ухом напоминал, кем она была.

Марья подняла руку, потрогала свой узел. Посмотрела на свои руки — человеческие, розовые. И тихо сказала:

— Благодарю.

— На здоровье, — ответил Еремей.

Петух на платке моргнул второй раз, шагнул обратно и снова стал вышивкой. На груди у него осталось жёлтое пятнышко — след горошины.

Еремей сдёрнул платок с гнезда. Яйцо изменилось. По скорлупе прошли трещины — тонкие, как паутина. И из трещин потянуло утренней прохладой. Буян выдыхал зиму.

— Остров спасён? — спросил Еремей.

Марья кивнула, вытирая слёзы.

— Ты не дал ему умереть. Теперь он будет жить.

Еремей посмотрел на платок. По белому полю проступали алые нити. Его путь. Вот избушка Макоши. Стоянка у супермаркета. Вот печь Трифонова. Вот колодец. Вот мост. Вот лес Перевёрнутых Вещей — клубок стежков, из которого одна нить ведёт к пуговице (той самой, что теперь у Ряхи). А на самом краю — ещё не вышито — море и пирс. Сестра ждёт.

Но нить от вышитой пуговицы на платке тянулась к его имени — ещё не вышитому, но уже угадываемому. И Еремей понял: пуговица Ряхи — живая, за дверью леса. А эта — память о ней и обещание вернуться.

— Это Ряха, — сказал он, тронув вышитую пуговицу. — Я к ней вернусь. После сестры. Или сначала к ней — не знаю. Но вернусь.

Марья вытерла глаза, посмотрела на яйцо.

— Остров дальше будет жить сам, — ответила она. — Ты не разбил сердце, не дал ему замереть. Ты добавил в гнездо своё — горошину и платок. Теперь Буян тебя запомнил. И Ряху запомнил — через пуговицу. И сестру твою — через вышивку.

— Остров теперь не один, — сказал Еремей.

— И ты не один, — добавила Марья. — Ты знаешь, куда идти. К сестре за море. И знаешь, куда вернуться — в Перевёрнутый лес.

Еремей сунул платок за пазуху армяка — туда, где ещё недавно лежали горошина и платок, а теперь осталась только тёплая память. Тронул пальцем вышитую пуговицу через ткань.

— А ты? — спросил он. — Ты теперь человек. Что будешь делать?

Марья посмотрела на свои руки, на ладони.

— У меня дом был, — сказала она тихо. — Муж Григорий, дочка Арина. Я теперь знаю, где искать. Если Буян отпустит.

— Отпустит, — сказал Еремей. — Он теперь добрый. Я ему горошину отдал, а он тебя... только вот имя моё я так и не помню...

Марья улыбнулась.

— Вспомнишь.

— А Ряха? — спросила она. — Ты правда её любишь?

Еремей не ответил сразу. Посмотрел в сторону леса, откуда всё ещё доносился едва слышный серебряный смех.

— Правда, — сказал он. — Не знал раньше. А теперь знаю. Она — несуразность, лесная, чужая. А мне без неё тоскливо. Это и есть любовь, наверное.

— Это она и есть, — кивнула Марья.

Они постояли ещё немного у камня-алатыря. Ветер принёс запах земли и прелых листьев — Буян выдыхал зиму, готовился к весне.

— Идём, — сказал Еремей. — Мне — к сестре. Тебе — к дому. А потом — обратно, в лес.

— Ты вернёшься? — спросила Марья.

— А то, обещал, — ответил Еремей. — Пуговицу на нитке не бросают.

Планшет за поясом пискнул в последний раз. Еремей вытащил его — на экране горела строка:

«Задание выполнено. Буян спасён. Доля довольна. Благодарю, Еремей.»

И погас.

Еремей хотел было убрать планшет, но в тот же миг за пазухой армяка что-то дрогнуло. Толчок. Ещё один. Ровно, как сердце.

— Ты чего? — спросил он, расстёгивая чужой армяк.

Платок лежал на груди — белый, с красными петухами. И пульсировал. Живой свет бежал по вышитым стежкам от одного угла к другому, и в такт этому свету в груди Еремея отзывалось тепло.

Он вынул платок. Развернул на ладони.

Пустое пространство в углу, где ещё утром ничего не было, теперь заполнялось буквами. Буква за буквой, стежок за стежком. И он с улыбкой на лице прочитал по слогам:

Е_Р_Е_М_Е_Й.

— Короче, Еремей я! — крикнул он.

Перед глазами, как кадры кинофильма, пролетела вся прошлая жизнь. Мать. Отец. Ждана маленькая, с косичками. Море. Пирс. И — последним кадром — Ряха, протягивающая ладонь с пуговицей.

Платок на мгновение стал тёплым, почти горячим, а потом успокоился. Свет погас, но имя осталось — вышитое алым по белому навечно.

Потом посмотрел на Марью, улыбнулся, подхватил её и начал кружить. Та, запрокинув голову, смеялась как девчонка.

— Поставь на землю, ненормальный.

— Назови меня по имени — тогда поставлю.

— Еремей, оглашенный, пожалуйста.

Еремей опустил её на землю — и тут только заметил, что армяк исчез. Вместо него — его собственная куртка, а под ней футболка. Тёплые, знакомые, домашние.

— Смотри-ка, — сказала Марья. — Куртка на тебе, футболка... Отпускает тебя Буян.

Еремей потрогал ткань куртки, провёл ладонью по рукаву. Своё. Потом взял Марью за руку, и они шагнули с каменной площадки в зелёную мглу.

Но то была не та злая, тягучая мгла, что встречала их в начале. Теперь зелень расступалась мягко, и впереди уже слышался прибой.

Позади остался камень-алатырь, на камне — гнездо, в гнезде — яйцо с тонкими трещинами. Сердце Буяна билось ровно — спокойно, как у того, кто наконец впустил в дом не чужого, а своего.

У самой границы Еремей обернулся. Тронул платок за пазухой — через куртку, через футболку, прямо к сердцу.

— Я вернусь, — сказал он тихо, в сторону леса. — Ты только пуговицу не потеряй.

И ему показалось, что оттуда донёсся смех — высокий, серебряный, счастливый.

А вышитый красный петух на белом платке (за пазухой) моргнул и улыбнулся.

Сегодня была весна. В тесном переплете с черно-белым похмельем я шёл по улице, наблюдая за поколением потребителей. Серый разбитый асфальт забавно освещало весеннее солнце, но драма совсем не в этом. Поглядывая на проходящих мимо людей, я думал о чем-то благородном и высоком. Кого же из них мне удастся утащить на дно ржавого озера белой тоски.

***

А тебе когда-нибудь снился сон во сне? Это тяжелое испытание для нас всех. Но. Есть большое «но». Мы должны победить это. Краем глаза видя, как зараза расползается по подземелью твоего сознания, нужно быть на чеку. В атаке за слабыми сторонами, сидя на ветке будто на углу кирпичной стены. И в кожаном платке пройтись по кровавым улицам абстракта.

***

Я смотрел из окна собственной квартиры. Мой взгляд депрессивно сползал по ржавой трубе турника. Вдруг он скользнул вниз и растворился в земле. Я пропитался ей, я был с ней одним целым, одной временной точкой в бессмысленном вечном кольце времени. Я смотрел все глубже и глубже. Я видел молекулы, атомы, электроны. Квантовые струны всей вселенной танцевали со мной вальс. Они были прекрасней глаз любимой девушки. Я хотел остаться там навсегда, но человеческое любопытство взяло верх над моим сознанием, и я посмотрел ещё глубже. Квантовые струны состояли из двух энергий, противоположных друг другу. Есть только они. Добро рождается только из добра. Зло порождается только злом.

***

- Тебе когда-нибудь снился сон во сне?

Я сидел на балконе с абсолютно трезвым сектантом и пытался поговорить хоть на минуту не о Боге.

- Нет.

- А сны тебе вообще снятся?

Сектант задумался.

- Знаешь, каждое утро я начинаю с мотивационного видео. Я знаю, как зарабатывать деньги, они у меня есть, а здесь я просто на отдыхе.

Диалог снова не вязался.

- Так что ты видишь во снах?

- Деньги.

Каждую ночь мне снилось что-то великолепное, но чтобы деньги, это даже для меня было бы странно.

Сектант продолжил.

- Знаешь, я отличный программист, я уже несколько лет занимаюсь программированием, я зарабатываю деньги на этом, много денег.

Я думал о том, что мы с ним будто мухи в стакане.

***

Распятые крысы им снились в подвалах.

В счастливые лица плевали в раю.

Оборванный смысл был в форме овала.

Ты в рамках рекурсий поймай дежавю.

И после, как солнце, из мертвых восстанем

В цикличных вселенных, чтоб заново быть.

Оборванный смысл курьезных провалов,

Как тусклая сырость забытой избы.

Но жди, этот день непременно настанет.

Все звёзды потухнут, мы просто вздохнём.

Со мной посиди, помолчим между зданий.

О том, как родились, о том, как уйдём.

***

Собака находится в замкнутом пространстве, не на цепи, но, допустим, в вольере. Думает ли она о том, что может большего? Почему она не сбежит? Похоже, её все вполне устраивает. На то она и жизнь собачья. Отмучается, а после её в лесу закопают.

***

Спустя 20 лет она рассказывала встреченной на остановке пенсионерке, что когда-то её показывали по телевизору.

- Ой, да и не раз показывали, я в юности красивая была, вот только проебалось со временем все. Я с улыбкой вытягивала в камеру номер шарика, который выпадал на «лототроне».

- Да что вы говорите!

Старуха скептически зевала, ей было абсолютно плевать.

-Да.. да.. ДА! Надо было улыбаться в камеру, два часа почти не двигаться, некоторые просто падали в обморок.

Осенью, примерно в 6 часов утра, капал мелкий дождь. Они стояли под бетонной советской остановкой.

Пригород Одессы. 2011г.

***

На пьяной вечеринке ко мне подошёл пьяный парень, на балконе курили человек десять.

- Сколько времени будет сейчас?

- Ты пьян?

- Не больше обычного.

Незнакомый мне тип вручил ему из пачки сигарету и подкурил.

***

Ребёнок, года четыре. Прыгает на кровати, с каждым прыжком ему кажется, что он все ближе и ближе к потолку, но сила притяжения берет своё, и он падает в бездну, все начинается заново. Ему кажется, что он вот-вот дотронется до него, но это лишь иллюзия. Он может только представить себе, какой он наощупь, и это будет именно так, как и есть в действительности. Материальный мир прекрасен, но только тот мир, который живет в моей голове.

***

- Смотри, вопрос таков.

- Да, я слушаю.

- Просто смоделируем ситуацию, хорошо?

- Да.

Два мужика после смены стояли у барной стойки. После ржавых декораций тяжелой промышленности скорее хотелось выпить, чем поболтать, но раз уж завязался диалог, то воспримем это просто как данность.

- Ты идёшь ночью после пьянки, видишь, как в переулке сидит бездомный, накрытый лохмотьями.

- Ну.

- Его лицо тебе очень знакомо, он смотрит тебе в глаза, и ты решаешься подойти. Когда подходишь поближе, он достаёт телефон и говорит тебе: «У меня Бог на телефоне, ты можешь спросить у него, что хочешь».

Собеседник засмеялся.

- Так вот вопрос. Что ты у него спросишь.

- Я даже и не знаю.

- Как не знаешь? Это же Бог, он как бы здесь все создал, он знает все.

- Честно, не знаю.

- Зато я знаю. Ты спросишь какую-нибудь чушь, мол, «сколько мне жить осталось» или «что будет со мной в будущем». Но самое ужасное не это.

- А что же тогда?

- Самое ужасное то, что я знаю, что он тебе ответит. В ответ будет молчание, на все твои вопросы. Ты подумаешь, что бездомный просто сумасшедший, пойдёшь домой и ляжешь спать.

- Ну а суть истории в чем?

- А суть в том, что, когда ты проснёшься и будешь собираться на работу, где-то в общественном транспорте ты осознаешь, что Бог ответил на все твои вопросы.

***

На улице играла ржавая опера этой проклятой весны. Под серыми зданиями лениво передвигалось человечество. Моим контраргументом против действительности служило только то, что я мог себе позволить сейчас покурить на балконе. Я думал о своей бывшей девушке, о том, как тяжело стало спать одному. На столе стоял стакан с колой, рядом пустая бутылка водки. Тривиальный момент, знакомый каждому. Дети возвращались домой после учебы, даже не успев уловить мой презрительный взгляд. Этой весной я чувствовал себя очень подавленно. В магазине меня уже ждала следующая бутылка.

***

Магнитогорск, 1999 год от рождества Христового, весна, время 22:53.

Я вышла в темный подъезд, пытаясь наощупь закрыть входную дверь. Все лампочки были украдены, но я могла спокойно по памяти спуститься с пятого этажа к двери выхода. Из соседней квартиры доносилась какая-то из песен Джима Моррисона, а на лестничной площадке стоял запах безпонтовой травы. Это означало, что Николай не спит. Скрип старой подъездной двери всегда у меня ассоциировался со свободой, но в этот день я почему-то чувствовала себя немного подавленно. Все, что я должна сделать, это доставить конверт из точки «А» в точку «Б» и получить за это целых 20 рублей. Неплохо за 30 минут дела. Минуя заброшенную котельную в тусклом свете фонарей тихой ночной улицы, показался силуэт. Это был крупный мужчина лет 40 в чёрной курточке и облезлой шапке, он шёл мне на встречу. Я опустила глаза вниз и попыталась не пересекаться с ним взглядом. Вдруг его занесло и он очень сильно толкнул меня плечом. Карманник. Этот манёвр был мне понятен, но, прощупав курточку, я обнаружила, что все мои вещи на месте, и потоптала дальше, меня уже ждали. Взяв конверт меня терзало любопытство, что же находиться в нем? И почему каждую ночь среды мне дают большие деньги за такую маленькую работу. Героин или кокаин? Да какая разница? Просто сделаю, что должна.

ЧИТАТЬ :

https://www.wattpad.com/story/344389294

СЛУШАТЬ :

https://www.youtube.com/watch?v=ovC7m_fNR2k&t=4161s

Этот квартал разительно отличался от всего остального города, улицы и районы которого были выстроены идеально, словно по линейке. Тут же нас встретили привычные узкие улочки, пролегающие между выкрашенными в белый цвет каменными домами без внешних окон, фасады которых были украшены ажурными коваными решётками и яркой керамической плиткой. Вокруг нас сновали люди с кожей оливкового цвета, спешащие по своим делам. Как нам объяснили, тут базировалась крупная гильдия купцов и ремесленников из заморских стран, из-за чего этот район изобиловал множеством маленьких гостиниц и трактиров.

Карту самого района, понятное дело, я не запомнил, но первый же человек в белых просторных одеждах, у которого мы спросили о местоположении «Гарцующего Слона», с радостью не только объяснил нам дорогу, но и взялся проводить нас до самого заведения.

Пока мы шли по узким улочкам, моё обоняние постоянно тревожило множество незнакомых запахов, что было неудивительно, учитывая то, что восточные купцы специализировались на торговле специями.

Двухэтажное здание трактира ничем не отличалось от окружающих его домов и не имело даже вывески. У входа мы распрощались с мужчиной, который столь любезно указал нам путь. Внутри «Гарцующий Слон» выглядел совсем иначе, чем снаружи: маленький внутренний двор утопал в зелени, а посередине имелся даже изящный фонтанчик. По периметру двора располагались небольшие уютные столики, которые в большинстве своём пустовали. Двери и окна всех помещений выходили во двор. На первом этаже располагалась кухня и небольшая стойка, за которой скучал полный мужчина восточного вида. На втором же, судя по всему, были комнаты для гостей.

Тут, так же, как и во всём районе, воздух был напитан запахом ароматных специй.

Посетителей почти не было: за одним из столов сидела пара рабочих в пыльной одежде, которые что-то ели из глубоких плошек, от которых шёл пар, а за вторым расположился рыцарь с оруженосцем.

Мы с Владой устроились за пустующим столиком. Единственная служанка принимала заказ у рыцаря, так что к нам подошёл мужчина, стоящий за стойкой.

— Приветствую дорогих гостей в моём скромном заведении, — вежливо произнёс мужчина, который, судя по всему, был тут хозяином. — Чего пожелаете? У нас есть как привычная кухня вашего региона, так и блюда моей страны.

Мы выглядели достаточно представительно и могли сойти за мелкую знать.

— Добрый день, — поздоровалась Влада, беря разговор в свои руки. — Нам бы хотелось отведать чего-нибудь нового, и мы с радостью познакомимся с традиционными блюдами вашей страны. Не расскажете, откуда вы?

Мужчина расплылся в широкой белозубой улыбке.

— Я с побережья далёкой юго-восточной страны, которая называется Алсеф, — хозяин явно был не прочь поболтать и потому пустился в длинное повествование о том, где находится его страна и какие красоты в ней есть.

Я заворожённо слушал рассказ об этих чудесных землях, где среди золотых барханов притаилось множество красивейших оазисов, в которых жители обустроили свои города. О причудливых существах, что проживают в этом регионе, и других чудесах, таких как чёрная кровь самой земли, которая иногда била фонтаном и могла сжечь что угодно.

Закончив свой рассказ, хозяин пообещал, что угостит нас самыми лучшими своими блюдами, после чего удалился на кухню.

Спустя полчаса нам подали обещанные восточные деликатесы: «Золотой суп», имевший очень густую консистенцию и непонятное содержание; каплуны, приготовленные с сухофруктами и орехами, а также большим количеством неизвестных мне специй; «Женатые сардины», которые представляли собой фаршированные сардины, замаринованные в какой-то пряной пасте, обжаренные на гриле. На десерт нас ждали: печенье с чёрным перцем, что стало для меня полной неожиданностью; пышные пончики с изюмом и кедровыми орешками, обваленные в сахаре; всевозможные цукаты.

Всё это обошлось нам в восемь серебряных монет. Я ожидал, что моя спутница примется привычно торговаться, но она, наоборот, заплатила десять монет, поблагодарив хозяина за столь чудесный рассказ о его прекрасной стране, и пообещав обязательно её посетить. Хозяин был искренне рад, как деньгам, так и словам девочки.

— Господин, мы в этом городе совсем недавно, не поведаете ли вы нам, что интересного тут происходит? — поинтересовалась девочка.

Хозяин, не ощущая подвоха, подсел к нам за столик и принялся рассказывать местные слухи. Герцогиня же только охала и ахала, выслушивая одну историю за другой, постепенно направляя разговор в нужное русло. Не прошло и десяти минут, как Самир — так звали хозяина, — наконец-то затронул интересующую нас тему. Правда, к нашему удивлению, он поведал нам слух, что второй опознанной жертвой была девушка знатного рода, которая часто посещала дворец правителя и считалась одной из фавориток неназванного члена «Совета двенадцати».

Мы с Владой переглянулись, но времени обсудить эту информацию у нас не было, потому как хозяина уже несло дальше.

— А ещё, представляете, какая беда произошла, — печально качая головой, произнёс хозяин, — в конце весны пропала моя лучшая служанка — Орса. Уж, какая красавица была, и не описать. Я её повсюду искал, даже награду объявлял за любую информацию о ней, но ничего. А в начале июня ко мне пришла стража….

Самир замолчал, сомневаясь, стоит ли продолжать рассказ. Судя по виду, он и правда тяжело переживал случившееся. Мы с Владой молчали и терпеливо ждали.

— Так вот, они мне сообщили, что бедную девочку, — понижая голос, всё же продолжил хозяин таверны, — растерзал проклятый зверь.

Самир замолчал, воспроизводя руками какой-то незнакомый мне знак.

— Неужели?! — разыграла Влада столь искреннее изумление, что я и сам чуть не поверил в его подлинность. — Мастер Самир, так это ж получается, что мы как раз по этому делу приехали в Карандар. Я и мои спутники служим в Ордене Охотников. Какое совпадение! Не могли бы вы рассказать, чем занималась Орса перед тем, как пропала? Может быть, в её поведении было что-нибудь необычное, или же она посещала какие-то непривычные для себя места? Может быть, было что-то такое, о чём вы не упомянули страже?

Самир настороженно взглянул на хитрую герцогиню, которая столь ловко завела его в расставленную ловушку, но все его сомнения потонули в глубине фиалковых глаз. Я внутренне аплодировал.

— Да, было кое-что, — сбивчиво продолжил хозяин. — Есть у меня один клиент, живущий во дворце, — Самир нервно сглотнул, оглядываясь по сторонам и понижая голос до еле слышимого шёпота. — Это мой соплеменник. Его зовут Саладин, и он придворный маг. Он очень скучает по нашей кухне, но из-за занятости не может приходить в моё заведение. Так вот, бедная девочка раз в неделю относила ему ужин.

— И что же, стража об этом не знала? — удивилась Влада.

— Не совсем. Саладин очень не хотел, чтобы местный правитель прознал о его связях с соплеменниками. Хотя, что такого, я просто готовил для него еду. Но двор местного правителя — это ещё тот террариум. Любую информацию могут переврать и извратить. Так что мы с ним договорились, что Орса будет приходить в полночь к малым дворцовым воротам, где один из стражников будет её незаметно пускать внутрь.

Рассказ хозяина звучал довольно убедительно.

— Только, пожалуйста, не выдавайте меня. Когда ко мне пришла стража, я не стал им об этом рассказывать, боясь гнева мессира Саладина, — Самир в очередной раз нервно сглотнул. — На нашей родине за такое могут легко превратить в жабу, а мне бы не хотелось до конца своих дней жить на болоте и питаться комарами.

Мы с Владой пообещали не раскрывать тайну хозяина местным властям, после чего удалились, поблагодарив за еду.

— Это было захватывающе, — произнёс я. — Ты бы могла стать величайшей актрисой на всём континенте.

Влада немного зарделась, после чего картинно мне поклонилась.

— А ты как думал. Главное, что у нас теперь есть важная информация.

— Расскажем обо всём мастеру?

— Да ну его, — скорчив недовольную гримаску, произнесла девочка. — Да и пока мы знаем только, что Орса была во дворце и ходила к Саладину.

— О чём он, кстати, умолчал на совете, — добавил я.

— Но это ни о чём не говорит.

— Хмм, может быть, нам у него самого спросить? Нас-то он в жаб не превратит. Не превратит же?

— Нууу, меня-то уж точно не превратит, я же повелительница тьмы, — задрав носик, произнесла Влада.

— Повелительница тьмы, которая не может открыть гримуар магии тьмы, — вставил я, за что тут же получил очередной болезненный тычок в плечо.

— А ну, цыц.

Так, перешучиваясь и подкалывая друг друга, мы вернулись во дворец.