Ни на одном
приличном трекере не осталось фильма "Брат"
Нам пизда
Показать полностью
2
0 просмотренных постов скрыто
Девочка. Продолжение
-Макс, смотри, как ты уже, наверное, понял, здесь планировка уебищная. Два лестничных прохода по торцам с первого на второй и третий, плюс проход в центре, но только с четвертого на третий и второй. Выход, он же вход, только на первом по центру, остальное заблокировано. Электричество отключено, но у вас будет генератор. И, да, во взрослый морг не попасть, только на лифте в подвал, -он снова широко улыбнулся.
-Да я как-то не сильно-то и любитель по моргам ходить. То есть, ты хочешь сказать, что для режа и опера вы запустили лифт?
-Ну да, отстегнул в Россети, приехали, подключили, дежурили, отключили, уехали.
-А на нас там у продакшена денег уже нет? Чтобы Россети вызвать?
-Ну да, наивный ты мой.
-Подожди, ты сказал «взрослый». Есть детский?
-Есть. На четвертом, я тоже не знал, вот просветили, в роддомах их всегда два.
Мы уже дошли за время этого разговора до противоположного конца коридора, я изучил пролет, докурил сигарету, забычковал окурок и искал куда бы его засунуть для неприметности, повернулся и собрался к месту работы, пора было начинать.
-Макс, постой.
Раздражение. «Чувак, я и так тебе не доверяю, а ты еще и тратишь зря моё время.»
-Чего?
-Слушай, ну это фигня, конечно, всё…
«О чём ты, Лёха?.. На новые наркотики, что ли, перешёл? Да нет, не похоже, вроде не замечен в употреблении веществ… Просто дёрганый, как загнанный зверь. Стесняется, как девочка. Ха, смешно. Впрочем, стоит послушать: парень он не злой. Что-то внутри меня, очень глубоко, на грани ощущения, шевельнулось. Наверное, именно такое чувство испытывали наши далекие предки в пещерах, когда вокруг бродил крупный хищник. А вдруг именно поэтому и тревожно? Ладно, сейчас узнаем.»
-Когда я брал ключи от объекта…
-Ну и?
-Короче, тетенька заведующая, скорее уже бабушка, или даже пра…
-Ты долго будешь тянуть, мне работать нужно, говори…
-Она работала здесь хуеву тучу лет, с самого распределения, поднималась по карьере. Давай закурим.
Мы снова закурили. И он начал свой рассказ.
- Макс, ну ты же знаешь, что я там во всё такое верю…в сверхъестественное. В рассказы дурацкие, байки там, россказни…
-Знаю, - я знал его маму, вполне себе порядочная женщина, работящая, скромная, с мужчинами ей не везло, родом она была откуда-то из-под Тамбова. Она-то и привила Лёхе все эти верования. Иногда это выглядело смешно, особенно когда Лёха начинал креститься на только что нами сделанные бутафорские старинные надгробия.
-И???, - я услышал звук запускаемой паркетки, а это означало только то, что Серёга, не дождавшись моей помощи, собрал наш «самодельный пилорам», как мы его между собой называли и начал распускать древесину по заданным параметрам в одиночку. Мне уже бы, по-хорошему, нужно было быть рядом с ним, но Лёха был настойчив:
-Да ты послушай!
-У тебя пять минут, - я забычковал снова и снова прикурил. Я был на последней грани терпения, однако Лёха не разочаровал.
По его рассказу выходило, что Раиса Всеволодовна, дама преклонных 72 лет отроду, бывшая заведующая этого здания, а ныне заведующая нового, более современного родильного дома, при встрече с Лёхой воспылала неизведанным никем чувством симпатии к нему и рассказала ему следующее, помешивая чайной ложкой сахар в своем, брежневских времен стакане крепкого чая, и предложив нашему лок-менеджеру вкусный кофе с молоком и печеньем.
Далее с её слов.
«Там по ночам, в районе детского морга, на четвертом, плачет маленькая девочка. Многие слышали этот плач.
История такая. Я уже была к тому времени зав отделением, ещё при Союзе это было. Ответственность высочайшая. И, однажды, скорая привезла в моё дежурство сложную роженицу. К сожалению, привезла поздно, обильное кровотечение и разрывы, тогда этой несчастной уже ничем нельзя было помочь, впрочем, так же, как и её плоду. Погибли обе. Но скорая привезла не только их. Там был еще ребенок, девочка лет пяти-шести, которая, видимо осознавая, что маме плохо и больно, всё время плакала и звала ее, маму, её было не успокоить. На вопрос: «Какого хрена, вы же сами всё видели?» фельдшер скорой ответила, что больше в квартире никого не было, соседние двери не открыли, родных у неё больше нет, а бросать девочку одну в такой обстановке — преступление.
Тогда я сама взялась за это дело. Милиция, ПДН, соц службы горсовета, до всех сидела и скурпулезно дозванивалась, пока ребенок беспрерывно плакал рядом на кушетке…
-Хнык-хнык-хнык, мама, мамочка, я хочу к маме, хнык-хнык…
К сожалению, получилось так, что это был конец рабочего дня и я, конечно же, ни до кого не дозвонилась. Тогда я начала бомбардировать домашние телефоны сотрудниц службы опеки, которые тоже раздобыла не сразу, но город-то небольшой…Через знакомых и личные телефоны к ночи получилось добыть результат: опека приедет прямо с утра, вместе с участковым, девочке окажут необходимую помощь и уход. Но… Сейчас-то что делать?
Попыталась успокоить её, куда там, любые прикосновения вызывали в ней лишь новые приступы плача, она реально хотела видеть свою маму, которую ей увидеть живой было уже не суждено.
Светлые волосы, заплетенные в короткую косичку, наверняка ее мамой, в последний раз, ситцевое платьице, белое в синий горошек, носочки серенькие, босоножки.
У моих девчонок, санитарок и врачей, слезы наворачивались на глаза, все были готовы поддержать, а кто-то и взять на проживание на время, равнодушных не осталось.
Всем коллективом над ней тряслись. Кое-как удалось её успокоить и уложить в ординаторской, напоив очень сладким чаем с конфетами и пообещав, что вот-вот к маме отведем, психологов ведь тогда не было, вот и действовали методом тыка. Медсестру поставила у нее, наказав строго-настрого не отходить и никого не пускать.
На наше несчастье, ночь была очень неспокойной: пошли сложные друг за другом. Всех спасли, всех приняли, не без тревоги, конечно, но та сестра внутри, присматривавшая за девочкой, свой пост покинула, потому что нужно было срочно что-то принести в операционную. Ну я и дала эту команду, сама при этом стоя со скальпелем в руке за операционным столом. Да, это моя вина, полностью. Это я запустила цепочку… Короче, когда всё закончилось и новорожденных и только что родивших наконец-то развезли по палатам, я, смертельно уставшая и очень довольная результатом, вспомнила про девочку. А ведь мы так и не смогли выяснить, как ее зовут. Время как сейчас помню: 3:09.
Блядь! Сердце забилось быстрее чем, когда во сне летишь в свободном падении. Я вспомнила, что сама отозвала сестру внутри ординаторской…с четвертого этажа, где были расположены операционные и детский морг, я слетела не помню как, за секунду… Подбегаю…Дверь приоткрыта, внутри пусто… покрывальце, которым мы ее укрыли, на кушетке, чай не допит, печенька наполовину только съедена… Куда она могла деться?
Начали поиски, все перерыли. До утра искали, всё вверх дном перевернули, милиция приехала, помогали им, во все закутки и уголки заглянули. Я тогда так и не ушла со смены, даже роженицы после побудки, кто мог, приняли участие в поисках, искали где только можно и нет, кроме детского морга- ну что ей там делать, да и двери там были тяжелые, с кодовым замком, ей не открыть.
Дошли до абсурда. С милицией искали буквально везде и даже открыли капсулу с телом её мамы- может, проникла каким-то образом и затихарилась- нет. Затем зашли в детский… проверили тело…скорее, тельце, её сестры. Не было ее нигде…
Я была сама не своя, девочка эта в душу мне запала, да и все, кто её видел, равнодушными не остались. Не знаю, как там отписывалась милиция, но завели дело об исчезновении, меня таскали, дежурных сестер, вахтера на входе особенно допытывали. Ничего, так ее и не нашли.
А спустя время, может, несколько месяцев прошло, появился этот плач по ночам. Именно там, на четвертом. Мы срывались каждый раз, бежали с фонариками, звали ее. Никого. Весь четвертый заново осматривали каждый раз. Безрезультатно. А потом пропал один из шабашников. Да, забыла сказать, они как раз на четвертом в детском морге работали во время ее пропажи, работали по ночам, чтобы днем их не было видно. Тогдашняя главная их нанимала, как раз надо было перепланировать то помещение, ну там, стены, перегородки, не знаю точно, что они там делали. Но сначала их было пятеро, ну эти, черные, я в них слабо разбираюсь, то ли армяне, то ли айзербайджанцы, то ли ещё кто…, а расчет пришли получать четверо. Я ещё помню, главная возмущалась: «Ну вот как я его по ведомости-то проведу, если по договору у нас пять человек работало, как я деньги ему выдам, а? Говорят, домой внезапно уехал, к родственникам. Ну и люди.»
А я, согласовав с ней, запретила ночные смены на четвертом, операционные пришлось переместить, поставили на вход железные двери и запирали их на ночь. Только плач девочки все равно было слышно, почти каждую ночь. Тихо, но слышно.»
-Вот такая история, Макс.
Прежде чем ответить, я немного подумал. Да не, херня это всё.
-Ты реально думаешь, что это правда? Знаешь, мало ли что может померещиться уставшим врачам после смены? Может, они спутали и принимали плач новорожденного за плач девочки- привидения? А привидения-ли? Вопросов больше, чем ответов.
-Смотри сам, заведующая сказала, что лучше туда не ходить, что бы вы ни услышали, - я засмеялся, почти заржал в голос.
-Ну Лёха, ну ё-маё, ну ты же вроде молодой, современный, ну зачем ты веришь во всякую хрень?
-Я тебя предупредил, - Лёха оставался серьезным, - пойдем, закроешь за мной дверь.
Мы спустились на первый, вышли на улицу, уже совсем стемнело и дождь усилился. Лёха отдал мне ключи от единственной двери главного входа в здание, я проводил его взглядом до видавшей виды старой японки, которую он в данный момент добивал, выжимая из неё остатки всех её лошадиных и других сил.
Он запустил движок, опустил окно и помахал мне рукой.
-Да завтра, если что, звони, я спать буду вполсна.
-До завтра.
Нет, определенно, с ним что-то было не так. Чертовы сказочники. Я закрыл дверь изнутри на ключ и вот так началась эта моя очередная смена.
От автора. Финал на подходе.
Начало в комментах.
Показать полностью
Каждое тринадцатое число в моем доме появляется новая квартира
Это очень прикольная история, к сожалению, без продолжения. Его нет и уже не будет, но все же наслаждайтесь задумкой)
~
Особняк «Пойнт-Пайн-Оукс» достался мне от деда. Отец и знать о нем ничего не хотел, а я сидел без гроша в кармане, отчаянно нуждался в крыше над головой и хоть какой-то работе. В моем положении выбирать не приходилось. Вот вам и готовый ответ на вопрос, который мне задают каждый раз на улицах нашего городка: «Как тебя вообще угораздило в это ввязаться?».
Со стороны «Пойнт-Пайн-Оукс» выглядит совершенно буднично: обычная кирпичная шестиэтажка по двенадцать квартир на этаже в самом тупике Брейер-роуд. Никаких других строений на этой улице нет.
Дед выкупил здание в конце 2013 года. Оно пустовало больше тридцати лет, так что городские власти спали и видели, как бы сбыть его с рук. Для деда особняк стал делом всей жизни. Он привел его в порядок к январю 2014-го, и дом быстро превратился в самый крупный жилой комплекс во всем Пойнт-Пайне.
Но любой местный житель подтвердит: в «Оукс» не пахнет нормой. Начнем с того, что сюда никто не переезжает по доброй воле. Если людям нужно жилье, они отправляются на противоположную окраину, в обычный спальный квартал. В «Оукс» не заселяются – здесь просто внезапно возникают.
Каждое тринадцатое число месяца тут появляется новая квартира – пока на этаже не наберется ровно двенадцать. А на следующий год вырастает новый этаж, готовый принять следующую дюжину квартир.
Ах да, чуть не забыл. Местные обитатели – далеко не люди. Точнее, не нормальные, живые люди. Дед сразу вбил мне в голову: живым людям в «Пойнт-Пайн-Оукс» не место, за исключением владельца, то есть меня. Он никогда не объяснял суть этого запрета, а я и не допытывался. Такие правила просто принимают на веру и не задают лишних вопросов.
Весь первый этаж занимают те, кто встретил смерть за пределами города. Стоит бывшему жителю Пойнт-Пайна отдать концы где-то на чужбине, как он снова приходит в себя здесь, у нас. Раньше их распределяли по уединенным хижинам в горах, но по какой-то неведомой причине в 2014 году они все разом переселились в «Оукс».
На втором этаже обосновались существа с неестественно круглыми глазами, слишком острыми зубами и зеленоватой кожей. Они впервые объявились в городке в 2015-м и с тех пор заправляют фермерским рынком. Ребята в целом мирные, держатся особняком, но от этого мне не легче. Каждый раз при встрече в коридоре внутри все сжимается – зрелище их непомерно длинных рук, волочащихся по полу, до сих пор выбивает из колеи.
Третий этаж отдан Коллекционерам. Возглавляет эту публику десятилетняя Мэри Лу Бермингем. Конкретно она собирает детские зубы. Разумеется, не вырывает изо рта – это был бы сущий кошмар. Малышка пробирается в дома после того, как у детей выпадают молочные зубы, и забирает их из-под подушек. Чистой воды зубная фея. Почти все Коллекционеры – дети, если не считать Старика Джонса, который, как понятно из прозвища, глубокий старик. Кто-то из детворы коллекционирует дохлых жуков, кто-то обычные вещи – например, цветы, а некоторые таскают кладбищенскую землю с могил.
Четвертый этаж заселен несчастными, погибшими в 2017 году, когда в Виндзорском парке невесть откуда выросла часовая башня. Никто так и не понял, что это за сооружение, но ровно двенадцать человек скончались на месте в ту же секунду, как увидели его. Едва уловив закономерность, горожане перестали соваться в Виндзор-парк. Конечно, после этого колокол на башне повадился звонить каждый месяц, умудряясь собирать свою кровавую жатву на расстоянии, но это уже совсем другая история.
На пятом этаже прописались невидимые вампиры, но о них мы распространяться не будем.
Шестой этаж материализовался в нынешнем году. Пока что его обитатели не принадлежат к какому-то одному виду, и у них нет вообще ничего общего. Первой объявилась семейка без ртов: они общаются, транслируя мысли прямиком в мою черепную коробку. В феврале привалил один из бедолаг, принесенных в жертву во время Парада в Пойнт-Пайне. В марте – всадник без головы.
В апреле прибыло семейство Кукуев – при первой встрече я чуть инфаркт не схватил. Пожалуй, самые жуткие постояльцы во всем доме: огромные красные бельма ходили ходуном в глазницах, а по гниющей черной коже ползали жирные трупные черви. Стоило им разинуть пасти, как здание содрогалось от тошнотворного скрежета, похожего на скрип ногтей по классной доске, выкрученный на шестикратную громкость.
В мае въехали с виду абсолютно нормальные люди. И это, признаться, напугало меня даже сильнее Кукуев. Ровно до тех пор, пока они не пригласили меня на ужин – там я своими глазами увидел, как их нижние челюсти отвисают до самых плеч, и каждый за один присест заглатывает целиком по сырой курице.
Июнь принес с собой демона. Этот кадр регулярно устраивал поджоги в коридорах, но в остальном старался никому не мозолить глаза.
В прошлом месяце пожаловали вендиго – вот с ними пришлось попотеть больше всего. Кое-как удалось прийти к соглашению: они лакомятся исключительно неживой публикой с первого этажа. Те все равно на следующий день как ни в чем не бывало просыпаются в своих постелях, так что технически никто не страдает.
Сегодня новая квартира не желала появляться до самого полудня. Странно, обычно они материализуются ровно в полночь тринадцатого числа. Я битый час стоял на шестом этаже, гипнотизируя голую стену, пока на ней внезапно не проступили контуры двери. Квартира №68.
Я сделал несколько глубоких вдохов, готовясь увидеть очередную порцию мерзости, и занес руку для стука.
– Иду! – донеслось изнутри.
За дверью послышались шаги, и замок щелкнул.
– Привет!
На пороге стояла женщина. Выглядела вполне буднично: высокая блондинка, на левом предплечье красуется татуировка в виде розы.
– Э-э, здравствуйте. Я владелец этого здания, ваш арендодатель. Меня зовут Эрик. – Я протянул руку, подсознательно ожидая подвоха: обжигающего жара, ледяного холода или удара током.
– Я Гвен, очень приятно! – Она крепко пожала мне ладонь.
Рукопожатие оказалось самым обычным, человеческим, но расслабляться я не спешил. Нужно было выждать пару минут, чтобы понять, с чем именно я имею дело на этот раз.
– Проходите, я познакомлю вас со своей семьей!
Я медленно переступил порог. Осмотрелся. Квартира выглядела стандартно – впрочем, у нас все помещения выглядят нормально, подвох всегда кроется в тех, кто в них обитает.
– Ребята, идите сюда! – крикнула Гвен в глубь комнат. – Воды хотите?
– О, нет, спасибо, – отозвался я.
На звук шагов я обернулся и увидел, как в кухню входят двое детей и еще одна женщина.
– Это моя жена Лаура, а это наши дети – Кимберли и Кристофер.
– Рада знакомству. – Лаура протянула руку, и я закрепил контакт очередным рукопожатием.
Снова ничего сверхъестественного.
– Я Эрик, хозяин дома, – повторил я.
– Очень приятно!
Повисла короткая, довольно неловкая пауза.
– Ну, э-э… может, у вас есть какие-то вопросы? – спросил я.
Дети тут же убежали играть, оставив меня наедине с Гвен и Лаурой.
– Ах, да! А как у нас с правилами? Нам разрешено, ну, там, стены красить или картины вешать? – поинтересовалась Гвен.
– Да, конечно! Можете обустраивать здесь все по своему вкусу, – ответил я.
– Потрясающе! – воскликнула она.
– Слушайте, если не секрет… вы вообще кто такие? – спросил я, нервно перебирая пальцами.
– Простите, что? – переспросила Лаура.
– К-кто вы? Я не хочу вас обидеть или что-то в этом роде, просто мне как хозяину нужно знать…
Лаура и Гвен обменялись недоуменными взглядами.
– В смысле, что мы пара? А вам вообще можно об этом спрашивать? – Гвен подозрительно прищурилась.
– Да нет же, я про вашу природу. Я же вижу, что вы не люди…
Лаура так и прыснула со смеху.
– Не люди? Вы нас за кого принимаете, за каких-то мифических тварей?
– Ну, я не знаю. Потому и спрашиваю. Вообще-то ваши соседи – вендиго, а чуть дальше по коридору живет семейство Кукуев, – я неопределенно махнул рукой в сторону двери.
– Это что, розыгрыш такой? Посвящение для новичков? – насупилась Гвен.
– Да нет же… – пробормотал я, окончательно зайдя в тупик.
– Ну, в таком случае, мы самые обыкновенные люди, – Лаура издала натужный смешок.
Я во все глаза уставился на них.
– Вы что, людей никогда не видели?
– Нормальных – нет… по крайней мере, в этом здании.
– Так, приятель, ты меня уже пугаешь, – отчеканила Гвен.
– Вы что, сами не понимаете, где очутились? – спросил я.
– Ну как же, мы в Колорадо, верно? – удивленно приподняла брови Лаура.
– Нет… это совсем не Колорадо.
– В смысле? Где мы тогда, черт возьми?
– В Пойнт-Пайне, – ответил я.
– Где-где? – переспросила Гвен.
– Вы в Пойнт-Пайне. Это захолустный городишко посреди чертового ничего.
Лаура метнулась к окну в гостиной, резко отдернула занавеску и испуганно ахнула.
– Что там такое? – Гвен резко обернулась.
Их окно выходило на нижние городские постройки, над которыми возвышался гигантский, бросающийся в глаза щит: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПОЙНТ-ПАЙН! НАСЕЛЕНИЕ: НЕИЗВЕСТНО».
– Я… я ничего не понимаю.
– Ага, я тоже.
– Как мы здесь оказались? – прошептала Гвен.
Я лишь пожал плечами.
– Понятия не имею, как сюда попадают. Люди просто… материализуются.
– Отлично… и как нам теперь вернуться в Колорадо? – Лаура медленно попятилась от окна.
– Никак, – отрезал я.
– Что значит «никак»?
– По своей воле Пойнт-Пайн еще никто не покидал. Тех, кто пытается сбежать, просто изгоняют. Но даже если ты загнешься там, в большом мире, ты все равно очнешься здесь и снова застрянешь намертво, – ответил я.
Гвен тяжело вздохнула, а Лаура в растерянности запустила пальцы в свои черные волосы.
– То есть ты сам не знаешь, зачем мы здесь? – спросила Лаура.
Я мотнул головой.
– Но если вы реально обычные смертные, то дело дрянь. Добром это не кончится.
После нескольких минут гнетущего молчания я покинул квартиру. Захотелось выйти на улицу, глотнуть свежего воздуха и привести мысли в порядок. Я зашел в лифт, нажал кнопку первого этажа, спустился и направился к выходу. Но стоило мне протянуть руку к стеклянным дверям, как я замер.
Я взглянул на часы на запястье. Стрелки по-прежнему показывали ровно полдень. Но этого просто не могло быть – я проторчал наверху добрых двадцать минут. Впрочем, время было не единственной странностью: снаружи стояла кромешная, чернильная тьма. Я не видел даже тротуара за порогом, не говоря уже о раскидистом дереве, росшем в паре метров от входа.
Я прижался лбом к стеклу, до боли в глазах всматриваясь в эту жуткую пустоту.
Вдруг прямо в стекло с той стороны кто-то с размаху врезался. От неожиданности я отпрянул на пару метров, едва не выпрыгнув из собственных ботинок.
– Твою мать! – вырвалось у меня.
– Эй! Открой дверь!
Я подошел ближе и вгляделся в силуэт. Лицо показалось знакомым. Это был Ли. Его у нас каждая собака знала: парень лишился глаз во время Парада в Пойнт-Пайне несколько лет назад.
– Ли? – позвал я.
– Дверь открой, живо!
До меня доходили слухи, будто на фермерском рынке ему раздобыли новые глаза. Теперь, глядя на него в упор, я убедился, что сплетники не врали.
Я дернул ручку, но дверь словно приварили. Попробовал еще раз, налег всем телом, потянул изо всех сил – глухо.
– Ее заклинило! – крикнул я.
Вдруг Ли отлетел назад, словно от мощного удара. В ту же секунду беспросветная тьма рассеялась, и снаружи снова вспыхнуло солнце. Я опять опустил взгляд на запястье. На часах по-прежнему было ровно полдень.
Когда я поднял голову, то обнаружил, что стою вовсе не у выхода. Я снова находился в коридоре шестого этажа, а прямо передо мной из ниоткуда соткалась дверь шестьдесят восьмой квартиры.
Я протянул руку и постучал.
– Иду! – отозвался голос изнутри.
Послышались шаги, и замок щелкнул.
– Привет!
– Гвен? – сорвалось у меня.
– Ну да… А вы кто? – удивленно приподняла она брови.
– Э-э, Эрик… Мы же только что разговаривали, – пробормотал я.
– Простите, но вы, должно быть, путаете меня с кем-то другим.
Я ничего не ответил. Я просто стоял и молча смотрел, как из комнат на кухню выходят Лаура и дети.
С тех пор прошел минимум час, но одна и та же цепочка событий упрямо прокручивается по кругу каждые несколько минут. А стрелки часов так и застыли на двенадцати. Я не знаю, как разорвать эту петлю, и даже не понимаю, с чем именно столкнулся.
Хотя в одном я уверен практически наверняка. Я знаю, из-за чего все пошло наперекосяк.
Смертным людям не место в «Пойнт-Пайн-Оукс».
***
P.S.: Напишите в комментарии ваши варианты того, что же там случилось. Что за существо снаружи? И что делать Эрику?
~
Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта
Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)
Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.
Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.
Показать полностью
Вий
Студент Хома Брут (Леонид Куравлёв) три ночи отпевает в церкви умершую панночку (Наталья Варлей), которая оказывается ведьмой, вступая в схватку с полчищами нечисти. Режиссёры Константин Ершов и Георгий Кропачёв создали первый советский фильм ужасов, поражающий мистической атмосферой и смелыми спецэффектами. Кульминация наступает на третью ночь, когда на помощь тёмным силам приходит сам Вий...
Echo Generation: Midnight Edition и Luto - 100% скидка в Epic Games Store!
Адвенчура в воксельном стиле и пошаговыми боями и психологический хоррор.
Возглавьте банду ребят, чтобы раскрыть жуткие тайны, сразиться с чудовищами и исследовать сверхъестественную сторону вашего родного города в Echo Generation — пошаговом приключении в антураже 90-х.
Echo Generation — это пошаговая приключенческая игра со сверхъестественным уклоном. В Мейпл-Таун творятся странные дела: таинственная авария отправляет вас в пугающее приключение по родному городу. Сражайтесь с монстрами, выполняйте задания и находите секреты, чтобы раскрыть заговор, выходящий за рамки времени.
Страница игры и раздачи в Epic Games Store:
Раздача продлится до 23 Июля.
Страница игры в STEAM, для получения большей информации:
Активная пошаговая боевая система
Станьте мастером сражений и раскройте свой скрытый потенциал, собирая более 30 комиксов, каждый из которых открывает уникальные мини-игры, навыки и бонусы к характеристикам.
Соберите свою команду
Приручайте очаровательных питомцев в своем путешествии и используйте их особые навыки для борьбы с врагами и боссами. Больше не придётся оставлять питомцев дома!
Исследуйте и раскрывайте секреты
Жители Мейпл-Таун всегда готовы помочь вам в выполнении заданий и решении загадок; некоторые из них могут открыть новые пути или намекнуть на пару секретов.
Трогательная история
Действие Echo Generation разворачивается в 90-е годы. Это душевная история о сверхъестественном, семье и ностальгии по взрослению в маленьком городке.
Очаровательный воксельный стиль
Погрузитесь в потрясающий воксельный стиль Echo Generation — второй игры из «Воксельной трилогии» разработчика.
Особенности:
Сверхъестественное приключение: Погрузитесь в мистическую историю о тайнах маленького городка, увиденную глазами очаровательной компании детей.
Выберите своего героя: Выберите (и назовите!) своего персонажа из множества разнообразных героев.
Питомцы-спутники: Приручайте милых питомцев с уникальными наборами навыков, чтобы настроить свою сборку.
Активная пошаговая боевая система: Прокачивайте свою команду, сражаясь с монстрами и боссами с помощью более чем 30 уникальных мини-игр.
Секреты и задания: Выполняйте поручения жителей Мейпл-Таун, чтобы разгадывать тайны и находить секреты.
Воксельный стиль: Окунитесь в потрясающий 3D-пиксельный мир, наполненный ретро-ностальгией.
Оригинальный саундтрек: Наслаждайтесь атмосферным сочетанием электронной музыки и синтвейва.
Luto — это психологический хоррор, в котором вы берёте на себя роль человека, не способного покинуть свой дом. Каждая попытка сбежать ведёт вас всё глубже в неизвестность, где ничто не такое, каким кажется, и всё испытывает ваши чувства.
Страница игры и раздачи в Epic Games Store:
Раздача продлится до 23 Июля.
⛔ Недоступна в: Южная Корея.
Страница игры в STEAM, для получения большей информации:
Это история о смерти.
Что скрывается за потерей: почувствуйте пустоту, оставленную отсутствием близкого человека, где отчаяние растёт, питаемое тревогой и депрессией. День за днём...
Между реальностью и вымыслом: погрузитесь в загадочное место и исследуйте его лабиринтные тропы, полные тайн. Правда имеет множество лиц, и вам может не понравиться то, что вы обнаружите.
Не отпустит вас: испытайте тревожящий ужас, который окутывает ваши чувства, с страхами, прячущимися за каждым углом. Тьма живёт не только в тенях.
Никогда.
Показать полностью
24
3
Священная дубрава
Старики в нашем роду говорили, что молодые дубы на краю Священной дубравы рубить нельзя, и не потому, что дерево жалко, а потому, что никто уже не помнит, сколько среди тех, что пришли туда людьми. Много позже, когда в этих местах появились первые деревни, а за ними церкви и дороги, люди начали считать такие рассказы пустыми бабкиными выдумками, однако в ту далёкую пору, когда наши предки ещё жили в длинных деревянных домах под одной крышей всем родом, охотились с копьями, приносили благодарность солнцу и реке, а лес называли Старшим, подобные слова никому не пришло бы в голову подвергать сомнению, потому что всякий ребёнок с рождения знал: человек может обмануть человека, но лес - никогда.
В тот год мне исполнилось семнадцать зим, и отец впервые сказал, что настало время готовиться к самой короткой ночи в году, после которой я изменюсь, потому что каждый уходил в Священную дубраву ребенком, а возвращался уже мужчиной… если возвращался. До того вечера никто не рассказывал мне подробностей обряда, да я и не спрашивал. С малых лет видел, как всякий раз накануне летнего солнцестояния женщины начинали говорить тише, матери крепче прижимали к себе младших детей, а мужчины надолго уходили к лесу и возвращались молчаливыми, будто оставляли среди вековых дубов что-то такое, чего нельзя было объяснить. Лишь однажды, когда мне было лет десять, я спросил деда, почему на самом краю дубравы растут молодые дубы, такие ровные и крепкие, словно их посадила человеческая рука, хотя никто в нашем роду никогда не сажал деревьев в священном месте. И тогда старик, не отрывая взгляда от огня, негромко ответил, что некоторые семена попадают в землю не с ветвей. Больше я вопросов не задавал.
Теперь же настал мой черёд узнать то, что прежде знали только взрослые мужчины рода. Весь день перед солнцестоянием прошёл в непривычной тишине. Никто не смеялся, не затевал шумных разговоров, даже собаки словно чувствовали приближение чего-то важного и не лаяли без нужды, а женщины с самого утра плели венки из зверобоя, полыни и тысячелистника, которые потом молча развешивали над дверями длинного дома, не объясняя детям, для чего это делают. Лишь перед самым закатом отец подозвал меня к себе, протянул небольшой мешочек из мягкой оленьей кожи и сказал, чтобы до самого рассвета я ни разу не заглядывал внутрь, что бы ни услышал, что бы ни увидел и кто бы ни попросил меня открыть его.
— Там что-то важное? — спросил я.
Отец покачал головой.
— Нет.
Я удивлённо посмотрел на него.
— Тогда зачем он?
Он впервые за весь день улыбнулся, но улыбка вышла какой-то печальной.
— Чтобы лес увидел, умеешь ли ты хранить то, чего сам не понимаешь.
Солнце уже касалось верхушек старых дубов, когда мужчины рода молча поднялись со своих мест и один за другим направились к Священной дубраве, куда женщинам и детям не позволялось заходить с тех самых времён, о которых не осталось ни песен, ни имён, ни даже памяти, только старые обычаи, смысл которых давно перестали понимать, но продолжали соблюдать так же неукоснительно, как смену времён года.
И только когда первые дубы сомкнули над нашими головами тяжёлые кроны, а вечернее солнце осталось где-то за спиной, я вдруг понял, что лес этот совсем не похож на тот, по которому мы с мальчишками с малых лет бегали за зайцем, ставили силки на рябчиков или собирали по осени орехи и грибы. Здесь всё было иным, будто сама земля под ногами принадлежала не людям, а кому-то гораздо более древнему, кто позволял нам лишь изредка переступать невидимую границу, да и то ненадолго. Даже воздух здесь был другим. Он пах не смолой и молодой листвой, как в обычном лесу, а сырой корой, прелыми листьями, камнем после дождя и чем-то ещё, чему я тогда не знал названия, но с той самой ночи ни разу больше не спутал бы ни с одним запахом на свете. Так, наверное, пахнет бесконечность.
Дубы поднимались так высоко, что верхушки их терялись в вечернем небе, а стволы были такими широкими, что трое взрослых мужчин не смогли бы обхватить один из них руками. Казалось, будто деревья эти росли здесь ещё когда солнце всходило над землёй совсем иначе, а люди не знали ни плуга, ни колеса, ни собственных имён.
Никто из мужчин больше не разговаривал. Только шаги негромко шуршали по прошлогодней листве, да время от времени где-то далеко стучал дятел, однако звук его доносился так глухо, словно прилетал из другого мира. Шли мы долго, пока дубрава вдруг не расступилась, открыв круглую поляну, посредине которой лежал огромный серый камень, весь покрытый зелёным мхом и древними трещинами, что казалось. Вокруг него уже стояли четверо юношей примерно моего возраста. Одного я знал по весеннему торгу, куда наши роды съезжались менять шкуры на мёд и соль, другого видел однажды зимой на большой охоте, а двое были мне вовсе незнакомы. Никто не здоровался и не пытался заговорить, каждый держался возле своего отца, не замечая остальных, хотя по лицам было видно, что все думают об одном и том же. Я тогда понял, что страшно не только мне.
Старейшины пяти родов стали широким кругом возле камня, долго молчали, потом самый седой из них поднял с земли высохшую дубовую ветвь, переломил её пополам и бросил обе половинки в траву.
— Солнце уходит, — сказал он негромко. — Теперь слушайте и не забывайте, потому что второй раз этих слов никто из вас уже не услышит.
Он медленно обвёл нас взглядом, и мне показалось, что даже ветер перестал качать ветви.
— До рассвета каждый останется один. Не ищите друг друга. Не зовите. Не отвечайте на голос, даже если он будет говорить устами родной матери. Не бегите на крик. Не жалейте того, кто станет просить помощи. Всё, что придёт этой ночью, придёт за вашей плотью.
Старик замолчал. Потом тихо добавил:
— Лес не любит, когда человек забывает свое место.
После этих слов мужчины начали расходиться в разные стороны, и каждый отец повёл своего сына к камню, который был приготовлен именно для него. Я оглянулся лишь однажды и успел увидеть высокого русоволосого парня из соседнего рода. Он тоже посмотрел на меня и попытался улыбнуться, только улыбка у него вышла такой натянутой, что мне самому стало не по себе.
Отец заметил мой взгляд.
— Не запоминай тех, кто вошёл в дубраву рядом с тобой, — сказал он совсем тихо. — Запоминай только тех, кто выйдет.
После этих слов он свернул с тропы, и вскоре мы остались вдвоём среди дубов, которые молчали так внимательно, словно уже знали обо мне что-то такое, чего не знал даже я сам.
Отец остановился возле небольшого валуна, едва выступавшего из земли, и впервые за весь путь положил руку мне на плечо. Ладонь у него была тёплой, тяжёлой, и от одного этого прикосновения мне вдруг стало спокойнее, словно я снова оказался маленьким мальчишкой, который ещё ничего не знает ни о людях, ни о лесе.
— Дальше сам.
Я кивнул. Он снял с моей шеи небольшой деревянный оберег, который мать вырезала в ту весну, когда я впервые пошёл на охоту.
— Здесь он тебе не поможет.
Я хотел спросить почему, но отец уже повесил оберег себе на шею.
— Сегодня ты должен остаться таким, каким тебя создали Род и Земля. Без чужой защиты.
Он отошёл на несколько шагов, потом вдруг остановился.
— И ещё…
Я поднял голову. Отец долго смотрел мне в глаза.
— Если лес откроется… не смотри ему в лицо.
Я не успел спросить, что это значит, как он ушёл. Я слышал его шаги ещё какое-то время, потом они исчезли, лес просто забрал все звуки.
Я остался один.
Вначале ничего не происходило. Я сидел на тёплом камне и слушал собственное дыхание. Где-то высоко ещё шумели вершины дубов, пахло прогретой за день корой, вечерней сыростью и полынью, которую кто-то из старейшин бросил на камень перед уходом. Потом замолчал ветер, чего я не встречал в лесу. Даже в самый тихий вечер где-нибудь шевельнётся лист, скрипнет старая ветка, пискнет сонная птица. Здесь же… весь мир перестал дышать. Я сам не заметил, как начал считать удары собственного сердца, когда услышал первый звук.
Не справа.
Не слева.
Сразу отовсюду. Десятки босых ног медленно прошли по прошлогодней листве.
Шаг. Ещё шаг…
Я резко поднялся, передо мной никого не было, но листья продолжали тихо приминаться вокруг… На таком расстоянии, словно меня обходили, не приближаясь и не уходя. Я вдруг понял, что стоит мне сделать хоть один шаг с камня, и этот круг сомкнётся. Не знаю, откуда пришла эта мысль, но она была такой ясной, словно кто-то вложил её прямо мне в голову.
Шаги стихли, и почти сразу из глубины дубравы донёсся голос.Совсем молодой, испуганный.
— Батя…
Потом тишина. И снова:
— Батя, помоги…
Это был один из тех парней, что были вместе со мной, я узнал его. Тот самый высокий русоволосый, и кричал он совсем близко, словно стоял за соседним дубом.
— Есть здесь кто-нибудь?!
Я сделал движение вперёд, и в ту же секунду вспомнил последние слова старейшины.
Не бегите на крик.
Голос повторился, только теперь… он уже не дрожал, а звучал спокойно.
— Подойди…
И тут я почувствовал то, от чего кровь застыла в жилах. Он говорил медленно, как старик, словно тот, кто звал меня из темноты, ещё только учился быть человеком. И тогда впервые за эту ночь я понял, что отец сказал правду - в этом лесу были не одни мы.
…Я не знал, сколько прошло времени. Солнце давно опустилось за лес, сумерки сгустились под кронами так плотно, что стволы начали сливаться в одну огромную тёмную стену, а воздух сделался сырым и прохладным. На плечи медленно оседала ночная влага, камень подо мной тоже стал влажным, и я почувствовал такую жажду, будто весь день провёл под палящим солнцем. Отец позволил взять с собой небольшую глиняную флягу, сказав лишь, что воды в ней должно хватить до рассвета, если пить не торопясь. Я осторожно вынул её из-за пояса, сделал всего несколько маленьких глотков и на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь холодной водой. Не дольше двух ударов сердца. Когда же снова поднял веки, у меня внутри всё оборвалось.
Лес был тем же, камень оставался на своём месте, трава тихо серебрилась под молодой луной.
Только… что-то изменилось. Не сразу я понял что именно. Мне показалось, будто деревья стоят теснее, а ещё через несколько мгновений я наконец увидел.
Все дубы вокруг… смотрели на меня.
Нет, не глазами, но каждый тяжёлый ствол теперь был обращён к моему камню, каждая толстая ветвь тянулась в его сторону, а сучья, кривые, узловатые, похожие на старческие руки, больше не торчали беспорядочно во все стороны, как прежде.
Они были повёрнуты ко мне.
Все.
До единого.
Я почувствовал, как по спине медленно пополз холод. Не могло этого быть! Совсем недавно один дуб стоял ко мне боком, другой закрывал поляну, третий рос поперёк. Теперь… они образовали круг.
Я сжал флягу так сильно, что глина тихо хрустнула под пальцами, и в ту же секунду где-то высоко, над самой моей головой, очень медленно скрипнула тяжёлая ветвь.
Не от ветра - его больше не было. Она словно… устраивалась поудобнее, что бы лучше меня видеть.
Я не знал, сколько ещё просидел, не смея ни отвернуться, ни подняться с камня, потому что стоило хоть на миг отвести взгляд, как начинало казаться, будто за это короткое мгновение дубы успеют придвинуться ещё ближе, а проверять, правда это или морок, мне не хотелось сильнее всего на свете. Постепенно начала затекать спина, потом левая нога и плечи. Я осторожно пошевелил пальцами, стараясь не делать лишних движений, и вдруг почувствовал, как по щиколотке медленно ползёт кто-то маленький.
«Муравей», — сразу подумал я. В такую пору их в лесу было множество. Через несколько мгновений второй будто пробежал под самым коленом, ещё один - по запястью. Кожа сразу зачесалась так, что я стиснул зубы.
Ничего страшного, пусть ползают. Только зуд становился всё сильнее. Теперь казалось, будто под рубахой их уже не один десяток. Они торопливо бегали по груди, по спине, по шее, путались в волосах, забирались под ворот, и с каждой минутой желание вскочить и стряхнуть их становилось почти нестерпимым.
Я не выдержал, резко провёл ладонью по груди, шее и замер - там не было ни одного муравья. Я медленно осмотрел на ладонь - пусто. Тогда я осторожно ощупал ворот рубахи, плечо, рукав и даже волосы: все было чисто. Но зуд не проходил! Наоборот, он был уже где-то глубоко внутри меня, заставляя ёрзать, менять положение, стискивать кулаки и снова убеждать себя, что ещё немного, и всё закончится.
Я вспомнил, как дед однажды смеялся надо мной, когда в детстве не мог спокойно высидеть даже короткий вечер у костра. «У тебя, — говорил он, — ноги голову не слушают. Всё бегут куда-то». Тогда я обиделся, а сейчас понял, что старик не смеялся - предупреждал. Я крепче упёрся ладонями в холодный камень и заставил себя сидеть неподвижно.
Пусть чешется, немеют ноги, кажется, что по коже кто-то ползёт - это пройдёт. Должно пройти.
И в ту же самую минуту из темноты за моей спиной кто-то негромко усмехнулся. Как старик, когда маленький мальчишка наконец понял то, что ему объясняли много лет.
Я почувствовал, как волосы на затылке медленно поднялись дыбом, совершенно точно зная - за спиной никого не было.
Голоса больше не было, зато тишина, окружавшая меня со всех сторон, сделалась ещё тяжелее, и теперь я уже слышал не только собственное дыхание, но даже то, как медленно стекают по листьям капли вечерней росы, падая где-то в траву с отчётливым звуком, словно весь огромный лес нарочно перестал шевелиться, чтобы не пропустить ни одного моего движения.
Не знаю, сколько прошло времени, может быть несколько минут, а может, и целый час, потому что ночь под старыми дубами текла совсем иначе, чем за пределами Священной дубравы, и человеку, впервые оказавшемуся здесь одному, очень скоро начинало казаться, будто время тоже принадлежит лесу и подчиняется его собственной воле, когда где-то далеко слева наконец послышался негромкий треск сухой ветки. Затем другой, потом ещё один, и по этим осторожным, неровным звукам сразу становилось понятно, что сквозь дубраву пробирается не зверь, который шёл бы уверенно и быстро, а человек, потерявший дорогу. Я невольно поднял голову, хотя ещё совсем недавно поклялся самому себе не отвлекаться ни на один звук, и между чёрными стволами действительно заметил человеческую фигуру, которая медленно двигалась через лес, то исчезая за широкими дубами, то снова появляясь в просветах между ними, причём уже через несколько мгновений мне показалось, что я узнаю этого юношу, потому что высокий рост, широкие плечи и длинные светлые волосы трудно было спутать с кем-нибудь другим, а среди тех, кто пришёл сегодня в дубраву, таким был только один.
Он шёл очень медленно, вытянув перед собой руки, словно пытался нащупать дорогу в густом тумане, которого на самом деле не было, и всё время тревожно оглядывался по сторонам, будто не понимал, каким образом оказался в этом месте и почему знакомая лесная тропа вдруг исчезла у него из под ног.
— Батя… — донёсся наконец его голос, такой жалобный и растерянный, что у меня всё внутри болезненно сжалось. — Батя… Ты где?..
Он остановился, прислушался, потом снова сделал несколько шагов и уже почти с отчаянием крикнул, что заблудился и больше не видит дороги. Мне в ту минуту стало так жаль его, что сам не заметил, как подался вперёд, собираясь окликнуть или хотя бы стукнуть ладонью по камню, чтобы дать понять: рядом есть живой человек. Именно тогда взгляд мой совершенно случайно опустился ниже, к самой земле, где в лунном свете серебрилась высокая трава, и сердце у меня так сильно ударило в грудь, что на мгновение стало трудно дышать, потому что трава оставалась совершенно неподвижной, не сгибалась и не приминалась под его ногами, хотя юноша продолжал подходить всё ближе, словно не касаясь земли вовсе.
Я ещё несколько раз моргнул, убеждая себя, что ошибся, что всему виной сумрак, игра лунного света или собственный страх, однако с каждым новым его шагом понимал всё яснее: ноги его действительно скользили над травой, а между подошвами и землёй оставалось совсем небольшое, в два или три пальца, расстояние, которого прежде я просто не замечал.
Только теперь меня пронзила ещё более страшная мысль: если это действительно был тот самый парень, которого я видел на поляне перед началом обряда, то почему он двигался не к своему камню, а бродил по всей дубраве, словно давно забыл, зачем пришёл сюда и кого должен был ждать до рассвета…
И в ту же самую минуту, когда эта мысль пришла мне в голову, из глубины леса, с той стороны, где оставили ещё одного юношу, раздался такой отчаянный человеческий крик, что кровь во мне словно заледенела, потому что так кричат лишь однажды - когда человек вдруг понимает то, что сейчас умрёт. Крик оборвался так внезапно, что ещё несколько мгновений мне казалось, будто он продолжает звучать где-то внутри меня, отдаваясь в груди тяжёлыми ударами сердца, и я уже не мог сидеть, как прежде, потому что всякий раз, когда человек слышит чужую беду, тело само рвётся подняться, не спрашивая дозволения ни у разума, ни у страха.
Я медленно приподнялся с камня, что бы лучше рассмотреть тёмную чащу впереди, и в тот же миг почувствовал, как камень под моей ладонью дрогнул. Не сильно, едва заметно, будто глубоко под ним кто-то очень медленно перевёл дыхание.
Я замер, пальцы сами собой сильнее вцепились в шероховатую поверхность - она была теплой. Когда отец оставил меня здесь, он уже успел остыть после дневного солнца, но с каждой минутой становился все теплее. Я осторожно убрал руку, и увидел, как по серому мху, покрывавшему валун, медленно расходилась тонкая трещина. Из нее не высыпала т земля, или текла вода - оттуда поднимался тёплый воздух, как дыхание морозным утром.
Я невольно наклонился ближе, совершая ту же ошибку, которую едва не сделал минутой раньше. Я резко выпрямился, и почти сразу где-то совсем рядом, за ближайшим дубом, кто-то тихо и очень довольно выдохнул.
Я долго стоял неподвижно, боясь даже глубоко вдохнуть, пока тёплое дыхание, поднимавшееся из трещины в камне, понемногу не стихло, словно тот, кто скрывался где-то под толщей земли, понял, что обмануть меня на этот раз не удалось, после чего снова наступила тишина, ещё более густая, чем прежде, и только сердце продолжало тяжело колотиться в груди, не желая верить тому, что только что почувствовали мои ладони.
Ночь становилась всё темнее, молодой месяц поднялся выше дубовых крон, а между стволами начал стелиться лёгкий серебристый туман, такой тонкий, что сначала казался обыкновенной ночной сыростью, однако очень скоро я заметил странную вещь: туман не ложился на землю, как это бывало по утрам возле реки, а медленно скользил между деревьями на одной высоте, огибая каждый ствол так, словно прекрасно знал дорогу.
Я невольно задержал дыхание, тогда и туман остановился. Правда, не весь, а одна его длинная полоса, похожая на белёсую реку, застывшую среди дубов. И в ту же минуту до меня донёсся тяжёлый удар, будто огромное дерево медленно опустило на землю свой ствол.
Потом ещё один.
И ещё.
Я прислушался. Нет, это были не падающие деревья. Кто-то приближался так медленно, что между шагами проходило столько времени, сколько человеку требуется, чтобы десять раз спокойно вдохнуть и выдохнуть.
Удар.
Тишина.
Удар.
Тишина.
Земля под камнем едва заметно отзывалась на каждый шаг лёгкой дрожью, и чем дольше я слушал, тем отчётливее понимал одну страшную вещь: шел не зверь, и не человек. Казалось, будто через дубраву двигалось нечто столь огромное, что обычный человеческий разум просто не мог представить его целиком, а потому слышал лишь отдельные отголоски его тяжёлой поступи.
Я машинально поднял голову, и тут произошло то, что потом ещё долгие годы не давало мне покоя: в е дубы вокруг, ещё недавно стоявшие неподвижно, вдруг одновременно зашелестели листвой, словно приветствовали кого-то. Неистово захотелось обернуться, и увидеть, кто идет. Каждая жилка в теле кричала, что стоит только оглянуться через плечо, и я наконец пойму, ради чего мужчины нашего рода каждое лето приходят в эту дубраву. Я уже начал медленно поворачивать голову…но в последний момент остановили слова отца:
“Если лес откроется… не смотри ему в лицо.”
Я замер, и впервые за всю ночь понял, что настоящая борьба идёт вовсе не с тем, что скрывается между древними дубами - она идёт со мной самим.
С моим страхом.
С моим любопытством.
С тем мальчишкой, который всю жизнь лез вперёд раньше всех, потому что хотел узнать больше остальных.
Позади что-то остановилось так близко, что я почувствовал на затылке медленное, глубокое дыхание. Оно пахло сырой землёй, дубовой корой, старым мхом и дождями, которые прошли здесь задолго до рождения моего деда.
Я закрыл глаза, и искренне попросил не силы, славы или права стать преемником отца. Я хотел лишь дождаться рассвета.
Не знаю, сколько ещё продолжалось это тяжёлое дыхание за моей спиной, потому что время в ту ночь перестало быть похожим на себя, и мне казалось, будто между двумя ударами сердца успевает пройти целая жизнь, а вместе с ней смениться несколько времён года, пока наконец где-то далеко, за дубравой, не прокричала первая птица.
Дыхание исчезло сразу.
Лес несколько мгновений стоял неподвижно, словно прислушивался к чему-то недоступному человеческому слуху, а потом высоко в кронах медленно прошёл ветер, первый за всю долгую ночь, и тяжёлые ветви старых дубов зашумели уже совсем иначе, не тревожно, не грозно, а спокойно, точно исполнили долг, который был возложен на них ещё в те времена, когда люди не умели ни пахать землю, ни ковать железо.
Я осторожно открыл глаза - ничего не изменилось: тот же камень, поляна и исполинские дубы. Просто теперь они не смотрели на меня, каждый снова жил своей древней, непостижимой жизнью, будто этой ночи никогда не было.
Вскоре между деревьями послышались знакомые шаги - из дубравы один за другим начали выходить мужчины наших родов, и я заметил, что никто из них не спешит говорить. Отцы молча подходили к своим сыновьям, долго смотрели им в глаза, словно искали в них ответ, которого нельзя было услышать, и только потом клали ладонь на плечо и вместе уходили к тропе.
Отец подошёл ко мне последним, долго молчал, потом коснулся моей щеки и едва заметно улыбнулся.
— Лес принял тебя.
Я хотел спросить, что видел он сам много лет назад, что случилось с теми, кто не вернулся, и кто всю ночь ходил между древними дубами, однако слова так и не сорвались с языка, потому что я уже знал: ответы на такие вопросы не передают. Лишь проходят сами.
Когда мы вышли к большой поляне, солнце уже поднялось над верхушками деревьев, только людей там оказалось меньше, чем вечером.
Я быстро пересчитал знакомые лица - не хватало высокого русоволосого парня из соседнего рода. Его отец стоял молча, не сводя глаз с дубравы, а потом вдруг медленно опустился на одно колено, коснулся ладонью земли и так застыл, не проронив ни единого слова.
Никто не подошёл к нему, не стал утешать. Таков был обычай.
Лес уже сделал свой выбор.
Прошёл ещё год.
Когда в день летнего солнцестояния отец снова повёл меня к Священной дубраве, теперь уже рядом с собой, а не позади, я невольно остановился на том самом месте, где впервые увидел молодые дубы - их стало больше на один. Я долго смотрел на тонкий, ещё совсем молодой ствол, на светлую кору и маленькие листья, дрожавшие под тёплым летним ветром, пока отец не положил руку мне на плечо.
— Не считай их, — тихо сказал он.
— Почему?
Он долго молчал, потом посмотрел куда-то в глубину леса и ответил так же негромко, как когда-то ответил ему его отец:
— Потому что они помнят свои имена.
С той поры прошло много лет, теперь мне приходится провожать мальчишек нашего рода в самую короткую ночь года, и всякий раз, когда кто-нибудь из них, ещё не успев войти под тяжёлые кроны старых дубов, украдкой спрашивает, правда ли, что лес может не отпустить человека обратно, я не отвечаю сразу. Я лишь смотрю на молодые дубы, растущие у самого края Священной дубравы, и всякий раз замечаю одну странность.
Когда ветер стихает… их листья ещё долго продолжают едва слышно шевелиться. Словно терпеливо ждут тех, кому этой ночью только предстоит сделать свой выбор.
Показать полностью