Я логопед, учу говорить неговорящих детей. Давно я не писала ничего про детей. Что если я вам скажу, что у меня есть крутой малыш, которому читать легче, чем говорить? И это было бы итак интересно, конечно, но что, если добавлю, что сейчас ему всего 2 года и 8 месяцев и у него РАС (расстройство аутистического спектра)?

Занимается примерно 5 месяцев. Как водится, придумала ему красивое греческое имя. Назовем его Одиссей. Потому что он следующий в списке моих греческих имен, ничего личного. Итак, как мы себе представляем читающего ребенка? Это такой молчаливый карапуз, который сидит и сосредоточенно сопя перелистывает страницы какой-нибудь энциклопедии «Всё, что вы не хотите знать о енотах», не меньше. Но, Одиссей не был бы Одиссеем, если бы он попадал под это описание. Попробуйте не дать ему наступить в лужу, и вы узнаете, почему нельзя спорить с мореходами. В общем хочет делать как хочет, а если вы не согласны – это ваши проблемы. Собственно, и на занятия пришел с такой же позицией. Книги из шкафа выкидывать хочу, обращать внимание на тётю не хочу. Изначально по нему было не видно, что он умеет читать. Кстати отступление – изначально вообще ничего ни по кому не видно. Поэтому с любым ребенком надо пробовать всё подряд. Естественно, если ребенок не может положить красный к красному, а зеленый к зеленому, в буквы соваться рано. Но если навыки позволяют, и есть интерес, то почему бы и не попробовать?

Что Одиссей хотел? Хотел смотреть на буквы и цифры. Что не хотел? Не хотел угнетения его бунтующей души. То есть залезал в угол за качели и не хотел выходить, если предлагали что-то сделать. У меня, когда дедлайн по какому-то вопросу, мне тоже так хочется, отлично его понимаю. Так вот, никогда нельзя на такого ребенка давить. Потому что будет еще хуже. Бывают такие дети, с очень сильной природной волей. Вы не можете их заставить. Но если вы направите этот потенциал в нужное русло, то эффект будет гораздо выше, чем попытки эту волю как-то сломить. Итак, в чем причина? Это никогда не лень, не вредность, не «он просто в папу такой». Детям нравится, когда у них получается, когда хвалят. А если не получается, они и пробовать не хотят. То есть это на самом деле хорошие новости – ребенок осознает, что у него не получается, и избегает того, где, как он думает, он окажется не успешен. Это происходит чаще, чем вы думаете. Скептики презрительно хмыкнут, мол: «Это вы заделались в экстрасенсы, или неговорящий ребенок рассказал»? А очень просто. Как мы поймем, что эта гипотеза рабочая? А мы ее проверим.

Итак, Одиссей. Не говорит, плачет. Диагностировать невозможно, так как он ничего не делает. Мы начали меняться. Он понял, что я не злобная, и со мной можно вести дела, и стал соглашаться. А потом я сделала следующее. Я попросила его дать мне пять (хлопнуть по ладони), быстро сделала это за него его рукой, похвалила и дала мотивашку (условный бензовоз). Он  на всякий случай заплакал. Потому что осталось у человека ощущение легкой обманутости. Но слезы быстро высохли, так как фрустрации не произошло, задание ведь он сделал. Я повторила перфоманс. Потом он начал делать это сам. То есть у ребенка в наличии оказалась диспраксия, которая в компании с сохранным интеллектом дала стойкий речевой негативизм. А теперь перевод на русский. Одиссей не мог повторять движения по подражанию в тот момент, когда просили. Вы машете – он не машет. Вы  топаете – он не топает. Но он понимает, что у всех получается, а у него нет. И его опыт говорит ему – мы этого сделать не можем, давай уйдем и не будем пробовать. Потому что как это делать не ясно, а негативные эмоции от этого мешают жить. То есть Ребенок защищается от фрустрации, избегая требований. Это как Давид посмотрит на Голиафа, скажет – Вы что, с ума сошли? Вы вообще его размеры видели? Деритесь сами пацаны, я домой. Так вот,  как бороться с диспраксией – это не тема сегодняшнего дня, но мы разобрались, пришли к тому, что начал повторять звуки. Как он начал читать – никто не понял. Не было такого, что мы собрались в кружок и такие – хм, неговорящий двухлетка с диспраксией и РАС. Наверно ему чтения для полного счастья не хватает. Мы просто это заметили. Проверили. И включили в коррекционный маршрут. И оказалось, что там, где надо искать мотивацию, чтобы что-то назвать или повторить – для чтения это вообще не нужно. Он сам ко мне подходил, я давала ему бумажки с названиями предметов в кабинете, и он их по кабинету раскладывал. Дверь, мяч, пол, батут, стул – всё подряд. Я вслух не произносила, он молча прочитывал и относил. Потом мы, конечно, проговаривали. Интересно, что в подписанном пространстве ему стало комфортно. Он стал меньше протестовать, наоборот, он подходил и читал что написано, хотел с этим взаимодействовать. Я начала давать ему карточки с глаголами. Читает – «открой», относит к двери (потому что открыть можно дверь). Читает «включи» - относит к вентилятору, и т.д. То есть у ребенка стали формироваться связи между глаголами и существительными. Какие-то глаголы уже начал произносить, как раз – пить, открой, включи. Начал просить какие-то лакомства, вроде апельсина. То есть речь то пошла. Но самое фантастическое даже не это. А то, что я писала про его волю. Пока его воля была направлена на избегание заданий, у него это очень хорошо получалось. Но так как проблему убрали, а задания стали интересны ему самому, он свою волю направил на достижение цели. То есть он начал слушать инструкцию «Иди сюда», подходить, садиться за стол (изначально мы даже цель такую не ставили), начал делать 8-10 инструкций за раз, потом снова уходить – лежать на пуфе с игрушкой. При этом игрушку я у него не забираю. Он с ней приходит, ставит на стол, делает, забирает – уходит. При этом я уже не выбираю задания, я даю ему все, что считаю нужным. Потому что негативизма нет. Он знает, что ему помогут, и теперь согласен на все, даже на то, что раньше категорически отказывался делать. Он начал брать в руки пластилин и лепить по моей просьбе на то, что я прошу, начал собирать из кубиков слова по образцу (а изначально было сложно именно манипулировать руками, чтобы ставить кубики, сложно было выбирать нужные буквы), начал собирать сортеры (опять же сложно было именно руками поворачивать детали). Оказалось, что значительная часть трудностей была связана не столько с самой диспраксией, сколько с избеганием фрустрации. Когда убрали этот барьер, оказалось, что и диспраксия не такая тяжелая, и автоматизируются навыки у него неплохо. И сотрудничество сразу появилось. Меня вообще поражает нейроархитектура таких детей. Один и тот же мозг может не видеть способа выполнить простое подражание движения взрослого, но при этом самостоятельно развить способность к чтению в раннем возрасте. Если смотреть только на внешнее поведение, этого никогда не увидишь.

Иногда мы думаем, что ребенок сопротивляется занятиям. А на самом деле он сопротивляется только одному — постоянному ощущению собственного неуспеха. Стоит найти дверь, через которую он может войти в обучение, — и тот самый ребенок, которого вчера невозможно было усадить, начинает сам подходить к столу. Именно поэтому я никогда не делаю выводов о ребенке слишком рано.  Я подписала его мир. А он неожиданно открыл мне свой.

Я логопед. Учу говорить неговорящих детей. Есть такая штука – контакт. Это когда мы с ребенком замечаем друг друга. Не просто выполняем задания, а встречаемся взглядом, эмоциями, вниманием. Именно вокруг этого часто и начинает строиться занятие.

Часто говорят «Дети с РАС в глаза не смотрят». Но это не значит, что они вообще к этому не способны. Если учить, ловить их взгляд, показывать им что это важно – они постепенно начинают смотреть. Я же не говорю, что мы час в гляделки играем. Но поймать взгляд и удержать его какое-то время становится вполне реальным. Зачем это надо?

Сейчас будет очень больное место для некоторых взрослых. Многие из нас росли в системе функций: сыт, одет, уроки сделал — молодец. Но это не то же самое, что чувствовать, что тебя видят, как человека. Не «давай поговорим о том, что тебе интересно», а «опять двойку получил, да сколько ж можно». А если у ребенка была сильная потребность в том, чтобы его видели, как его, а не как человека который должен получать пятерки и делать уборку, то это очень больно. Потом это может трансформироваться в «я не знаю, что я чувствую», в «я не знаю, что я хочу», «что-то как будто не так, но я не могу этого объяснить». Потому что их взрослые не помогали разбираться в чувствах ребенка, не помогали справиться, говорили – «да ну не выдумывай», «рано тебе об этом думать» и все такое.

Кто может сказать, что его родители видели его как его, а не как набор школьных оценок, проблем или достижений? Но это лирика, вернемся к детям. Ребенку, любому ребенку, с любым диагнозом это надо. Детям с синдромом Дауна, с тяжелой умственной отсталостью, с РАС – у меня были разные ученики, им всем надо. Не всегда это на поверхности. Не всегда это просто. Иногда взрослому кажется, что этому конкретному ребенку контакт вообще не нужен. Особенно, когда кажется, что ребенок прибыл на землю с миссией – уничтожить кабинет логопеда и самого логопеда. А потом оказывается, что ему тоже очень-очень нужен контакт. Просто он, например, не знал о том, что так вообще можно. Или не знал, что так можно со мной.

Как это сделать? Быть абсолютно доступным и готовым к тому, что если ребенок посмотрит в глаза – нельзя их отводить. Нужно привлекать к своему лицу игрушки, которые он хочет. Ребенок будет смотреть на них и тянуться к ним, и скользнет глазами по лицу. В тот момент, когда поймаете взгляд – отдаете игрушку. Чтобы ребенок привыкал к тому, что взгляд может стать просьбой, особенно если указательный жест пока не получается. Пока ребенок не умеет говорить "дай", "помоги", "не понимаю", его взгляд уже может выполнять ту же функцию. Если взрослый начинает отвечать на этот взгляд, ребенок постепенно понимает: обратиться к человеку имеет смысл. А это уже формирование коммуникативной компетентности. Грубо говоря, ребенок вообще начинает понимать, что если каким-то образом сигнализировать взрослому о своей проблеме, взрослый ее решит. То есть у него появится мотивация с вами общаться. А с мотивацией сама речь запускается быстрее, чем без нее. Даже если есть проблемы, мешающие этому, ребенок будет пытаться донести что-то жестами, или показывая на картинки. А это и есть речь.

Ещё взгляд ребенка может работать как вопрос. Например, ребенок еще не умеет спрашивать. И как выполнить задание он не понимает. И может сначала посмотреть на задание, а потом на вас. И в этот момент надо сразу помогать ему выполнить. Чтобы использовал это. Родители иногда боятся, что ребенок привыкнет постоянно смотреть в поисках помощи. Но это ничем не отличается от обучения слову "помоги". Мы ведь не боимся научить ребенка говорить это слово. Главное, что ребенок осознает тот факт, что он не знает или нуждается в помощи. И вместо истерики начинает обращаться к взрослому, зная, что тот ему поможет. Так выстраивается доверие. Кроме того, дети очень любят, когда у них получается. Так что, если ничто не мешает, то они предпочтут сделать. А если мешает, то почему бы не помочь? Особенно, помочь, не вмешиваясь сразу, а предлагая некоторое пространство для оценки собственных сил и просьбы о помощи взглядом. А когда ребенок научился этому, можно ровно под этот взгляд учить его вопросительному слову, или слову «помоги». То есть сначала создаем потребность в помощи, а потом помогаем вербализовать ее. И ребенок начинает связывать ту эмоцию которую он чувствует в этот момент и слово, которое вы ему дали. И тогда оно запоминается.

Мы часто пытаемся научить ребенка словам, пока сама просьба еще не появилась. Но речь развивается наоборот. Сначала возникает потребность обратиться к взрослому. Потом появляется доверие, что в случае неудачи ему помогут. И только потом слово. Но самое главное - не это. Ребенок начинает хотеть смотреть в глаза, искать этой встречи, потому что он начинает хотеть быть увиденным. И в этот момент сотрудничество перестает быть обменом за бензовоз. Ребенку начинает хотеться делать что-то вместе со взрослым, потому что условный бензовоз - это игрушка, покатал и забыл. А совместное внимание - это то, что становится действительно важным. А что такое речь? Это ведь не список зазубренных слов. По большому счету, это и есть то самое совместное внимание, только в форме диалога.

P.S. для свидетелей времен:
- а вот раньше в поле рожали
- меня отец порол - я нормальным вырос
- раньше у детей в чувствах никто не разбирался, я с трех лет уже работал

напоминаю: а еще раньше болели мало, как правило один раз.

Я логопед. Я учу говорить неговорящих детей. Решила я, значит, для разнообразия, пойти на спорт. Не важно какой, главное суть. И попала к молодому незнакомому тренеру. И в какой-то момент, в середине занятия, когда я осознала, что встреча с инсультом в моей жизни случится раньше, чем я планировала, возможно прямо сейчас – он мне говорит: что ты двигаешься как алкоголик, это же легко – смотри, вот так. И показывает. И у него все так легко, хорошо получается. Так хорошо, что начинаю понимать, почему некоторые дети на занятии дерутся. Потому что когда человек, который занимается этим давно, не понимает разницы между собой, и тем, кто только начинает, то наверно есть вопросы к его компетенции.

Представьте, что вам каждый день говорят: "Это же легко". А у вас не получается. Не потому что вы ленивый. Не потому что не стараетесь. А потому что ваше тело пока не умеет делать то, что для другого давно стало автоматическим.
Сколько раз с подобным отношением сталкиваются дети? Двигать губами и языком по инструкции, синхронизировать это с голосоподачей и воздушной струей (длинным выдохом), переключаться между разными звуками и еще следить за смыслом произносимого ребенку, который так не умеет – невероятно сложно. А если ребенок так не умеет, и у него у самого так не получается, значит есть какие-то дополнительные сложности.  Например, губы слабые, или язык напряжен, или он не понимает, как дуть. То есть много причин. А ему говорят – давай, это же легко. Вон, все говорят, а ты чем хуже? А дети сами понимают, что у них не получается. Они же слышат, как говорят люди вокруг!

В общем пока я меняла тренера, мне пришли в голову правила, как отличить то, как надо, от того, как не надо.

1. Если ребенок не сотрудничает с преподавателем, это не проблемы ребенка. Ребенок не может быть неправильный. Ребенок – это ребенок. Это как вы к психологу придете, а он вас ругать начнет за то, что вы сложный, ему некомфортно, но с вас пять тысяч.
Я вам пример приведу. Ребенок не хочет, чтобы на него давили. Если вы ему предложите что-то, что ему понравится, например, бензовоз, он с удовольствием соберет вам сортер, ну или что вы там хотите. А если у вас нет бензовоза, тогда извините, утром деньги, вечером стулья. Можно его заставить? Попробуйте. Он все мышцы в теле расслабит, и будет лежать как растаявшее мороженое, вы его даже посадить на стул не сможете. А вот если бы у вас был бензовоз…
Так вот, смысл не в конкретной игрушке, а в понимании специфики интересов ребенка. Если специалист понял, через что именно можно зайти — работа пойдет. Если полчаса пытается продавить, ребенок орет, а ничего не меняется — значит, проблема явно не только в ребенке.

2. Специалист должен отвечать на ваши вопросы. На все. Что он делает, как он делает. В конце концов у него ваш ребенок в кабинете. Нет глупых вопросов. Наоборот, чем больше вы спрашиваете, тем сильнее сами вовлекаетесь в процесс и понимаете, как вам самим дома действовать: Какую цель выполняет то или иное упражнение? Как мы поймем, что это работает? Как будет оцениваться динамика? Хороший специалист не боится этих вопросов. И пусть специалист дает домашние задания, учит вас как их выполнять. Так будет эффективнее.

3. Ребенок не делает как хочет специалист? – это проблемы специалиста. Родитель предупреждает заранее, как может быть. Предупреждает о каких-то особенностях, может помогает с мотивацией или сотрудничеством на первых порах. Но контакт с ребенком специалист выстраивает сам. Если ребенок не сидит за столом – ну и пусть не сидит. Особенно странно это требовать от малышей. Некоторые отлично занимаются стоя, подходят – делают, и отходят. Смысл ведь не в сидении.

4. Смотрим на динамику. Если год назад речи не было, вы занимались, а сейчас есть фраза – это главное. А если вместо того, чтобы смотреть на это, вам показывают нормы и говорят – а вообщетаааа в этом возрастееее должно быть уже вот таааак, - мне всегда интересно было, зачем это говорят? Норму родитель уже знает. Именно поэтому он и пришел. И ребенок этим уже занимается. А тут нужна какая-то справка, или направление вообще. В общем если вы с этим столкнулись – вы такие не одни. К сожалению, это происходит.

Я, на самом деле, рада, что попала к этому тренеру сегодня. Потому что стало понятнее, под каким прессом оказываются дети и их родители. Как это важно, когда вас на каждом этапе поддерживают, понимают сложность того этапа на котором вы находитесь, а не обесценивают усилие.

Не бывает неправильных детей. Не бывает неправильных учеников. Бывают взрослые, которые забыли, каково это — чего-то не уметь. А нервная система не резиновая.

p.s. что то меня уносит все дальше от логопедии. Но как будто именно сейчас самое важное, чем я хочу поделиться – именно это.

Я логопед. Учу говорить неговорящих детей.
Что делать если ребенок пришел на занятие в плохом настроении? Причем бывают такие ситуации, когда нельзя заранее предсказать, каким это настроение будет. Дети с РАС любят ритуализованные действия, например, в каких-то ситуациях они смотрят на фонтан, в каких-то привыкли махать трамваю, или нажимать на кнопку в лифте. А тут не получилось. Трамвай не пришел, фонтан сломался, кнопку нажал другой мальчик. И все, трагедия. Вот что делать, если занятие прямо сейчас, а ребенок полон печали – о какой логопедии может идти речь, если мир оказался не таким, как он хотел?

Мозг любит предсказуемые успешные действия. Каждый раз, когда ребенок получает ожидаемый результат, система вознаграждения подтверждает: «да, это сработало». Поэтому привычные ритуалы становятся эмоционально значимыми и отказываться от них бывает трудно.

У каждого из нас есть свои какие-то привычки, если нас их лишить, нам тоже не понравится. Например, вы приходите домой, что делаете? Кому-то надо посидеть в тишине полчаса, кто-то должен побыть в душе, кто-то играет в игру или читает книгу. Если ваш ритуал будет нарушен, или изменен – вам тоже не понравится. Я, например, пью один и тот же кофе после работы. И если одного конкретного сиропа в кофейне нет – дофамина тоже нет. Другой сироп не считается. Они меня с моим кофе там уже запомнили.
А у детей с РАС (расстройство аутистического спектра) могут быть чуть иные особенности работы системы вознаграждения мозга. Из-за этого привычные действия и ритуалы приобретают для них гораздо большую ценность, а переключаться на что-то новое становится сложнее. Поэтому если сегодня не удалось помахать трамваю или посмотреть на фонтан, ребенок может расстроиться гораздо сильнее, чем кажется взрослым. Для него это не мелочь, а потеря привычного и важного способа взаимодействия с миром.

Если совсем упростить, можно представить себе два вида дофаминового вознаграждения: «легкое», которое почти не требует усилий, и «сложное», которое появляется после того, как получилось справиться с задачей. Это, конечно, метафора, но она хорошо объясняет разницу. Какой самый простой способ? Дать орущему товарищу мультики. Это просто, быстро, его переключит, он замолчит. Но опасность в том, что такой дофамин не учит ребенка самого учиться контролировать свое настроение. Это внешний источник контроля, и он внешним и остается. Как вывести ребенка в позитив иначе? Положительные эмоции появляются тогда, когда ребенок сам справляется с маленькой понятной задачей и получает подтверждение, что у него получилось.
Например, обмен. У ребенка что-то в руках. Предложите ему поменяться. Для этого вещь в ваших руках должна быть интереснее, чем-то, что у него. Он поменяется, вы похвалите. То есть малыш остался при своих, в контакте и с вами, и еще и молодец. Тренируйте маленькие обмены, до тех пор, пока не увидите, что успокоился.
Для взрослых кстати это тоже работает. Делать маленькие понятные шаги. Например, открывать двери. Сместить фокус с проблемы которая не получается, на ту, которая получается. Открыть дверь в кафе. В собор. В подъезд. В аптеку. В поликлинику. Уже пять. И вот уже нет условного страха куда-то зайти, потому что вы на нем не фиксировались, а только считали открытые вами двери. Вот с детьми тоже самое.

Я вот в последнее время начала уходить от текстов про логопедию, и начала писать про психологию. Но без понимания психологии, я не то что речь запустить, я ребенка даже сортер попросить собрать не смогу. Ребенок без речи, это такой маленький очень хрупкий человечек, который осознает, что у него не получается так как у других. Ему также страшно пробовать, страшно ошибаться. Поэтому тема со сменой фокуса работает всегда. Ребенок гораздо проще делает то, что не будет оцениваться, чем-то, что будет. Поэтому условное «скажи А» часто не работает, потому что ребенок может бояться что не получится. А привычки пробовать все подряд у него нет ( а если целевое действие - кидать кубики в ведро и при этом орать, ребенок говорит условное А гораздо легче и проще, чем если морально на него давить и требовать)

Так вот, а у взрослых она есть? Есть такой термин: «поисковая активность». Это когда вы ищете. Не сдаетесь «ой у меня не получится», «ой да я уже пробовал», «да ничего не будет», «если бы это надо было, другие бы сделали/придумали»? Когда человек перестает искать варианты и заранее убеждает себя, что ничего не получится, он перестает действовать. А без действия невозможно получить новый опыт. Человек начинает мыслить кажущимся самым плохим сценарием, вместо того, чтобы убрать рефлексию и сделать то, что ему нужно.  Интересно, что поисковая активность как раз и дает тот самый сложный дофамин. На который дети великолепно подсаживаются. В какой-то момент оказывается, что если ребенок оказался в безошибочной среде, где его не ругают, а помогают правильно сделать, и много хвалят, ребенок начинает пробовать. Чем больше пробует, тем больше внезапно получается. Чем больше получается, тем больше дофамина. Безошибочная среда не означает отсутствие сложностей. Она означает отсутствие наказания (слов: нет/это не так/переделай) за ошибку. И потом такой ребенок перестает работать за игрушки в принципе, он начинает хотеть сложный дофамин, который появляется от усложняющихся когнитивных задач. То есть не важно, три года ребенку или семь, РАС у него или нет, дети, которым не страшно пробовать – начинают получать удовольствие от процесса поиска. А процесс поиска стимулирует развитие волевой сферы и когнитивных процессов. И очень сильно толкает вперед речь. То есть если разогнать этот поезд поисковой активности, моя работа как логопеда постепенно становится меньше. Ребенок начинает учиться не только на занятии. Он начинает сам хватать новые слова, выражения и способы общения из окружающей среды. А это и есть главная цель любой коррекции — сделать так, чтобы ребенок учился уже без постоянной помощи взрослого.