Похороны прошли странно. Кто-то плакал, кто-то смеялся — точнее, пытался смеяться сквозь слёзы, как это бывает, когда вспоминают что-то очень нелепое о человеке, которого больше нет. Историю про забытый рис для плова рассказали пять раз. О том, как Андрей вызвался готовить на всю компанию, замариновал мясо, нарезал морковь — идеально, как он сам утверждал, — а про рис забыл. Спохватился, когда гости уже мыли руки. Исчез на сорок минут. Никто не понял куда. Вернулся взъерошенный, с пакетом риса и пятном мазута на щеке. «Добыл», — сказал он коротко. Откуда — осталось тайной. Плов получился отличный.
Выпивали в тот вечер много — и на поминках тоже выпивали. Кто-то даже танцевал ближе к полуночи, хотя музыки не было. Анна смотрела на это и думала: «Он бы сейчас хлопнул себя по колену и сказал — ну наконец-то, дошло».
Потом гости разошлись. Смолкли голоса, стихли шаги на лестнице. Квартира опустела. И тишина, которая пришла на смену шуму, оказалась тяжелее любого плача.
Анна прошла через коридор. Где-то в глубине квартиры мирно спали Сашка и Ксюша. Она вошла в кабинет.
Их кабинет. Два стола стояли рядом, почти вплотную. Всю жизнь они работали бок о бок. Иногда она отрывалась от монитора и ловила его взгляд. Он смотрел на неё, чуть улыбаясь. «Что?» — спрашивала она одними губами. «Ничего, — так же беззвучно отвечал он. — Проверяю, на месте ли ты».
Она всегда была на месте.
Теперь её стол выглядел сиротливо. А его — замер, будто хозяин вышел на минуту.
Она села в его кресло. Покачала мышкой. Экран загорелся и запросил пароль. Она ввела его не задумываясь — дату их свадьбы. Он не менял его пятнадцать лет. «Ненадёжно», — говорила она. «Зато я никогда не забуду, когда мы поженились», — отвечал он. Тогда она закатила глаза. Сейчас — нет.
На рабочем столе царил порядок. Папки с проектами, таблицы, что-то по работе. И отдельная папка. Названная просто: «Аня».
Она открыла её. Внутри был один файл. Текстовый. Название: «Прочти меня, когда меня не станет».
Тишина в комнате стала другой. Гуще. Словно сам воздух придвинулся ближе.
Если ты это читаешь, значит, я всё-таки победил в нашем споре и ушёл первым. Извини. Мы много спорили, кто из нас умрёт первым и что нас прикончит. Что ж, это было неожиданно.
Значит, так. Инструкция по эксплуатации жизни после меня. Пункт первый: отменить траур. Я серьёзно. Понимаешь, я сейчас там, где всё видно иначе. Отсюда любая скорбь выглядит как запертая дверь. Ты сидишь в тёмной комнате, а за стеной — огромный, шумный, сумасшедший мир. И я там, за стеной. Не в темноте, не в пустоте — а в том самом мире. В смехе Ксюши, в молчаливой сосредоточенности Сашки, в солнечном пятне на полу кухни, в твоей улыбке, когда ты пробуешь горячий чай и обжигаешь язык. Я не исчез, Ань. Я просто переехал. В другую форму. В другие вещи. Поэтому траур — это запертая дверь между нами. А я хочу, чтобы ты её открыла и вышла. Ко мне. Ко всему, что ещё будет.
Если ты сейчас сидишь в чёрном — не смей снимать. Я серьёзно. Ты в чёрном выглядишь так, что у меня при жизни дыхание перехватывало. Ты просто надевала его иногда — без повода, без праздника, просто потому что настроение. И каждый раз, когда ты входила в комнату в этом платье, я забывал, что хотел сказать. Забывал, который час, куда мы собирались, о чём спорили пять минут назад. Просто смотрел на тебя и думал: «Господи, как же это возможно — идти по жизни рядом с такой женщиной». Ты в этом платье — совершенное произведение искусства. Если тебе захочется носить его каждый день — носи. Если захочешь надеть в булочную за батоном — надевай. Мир обязан видеть тебя такой. А я оттуда буду смотреть и думать: «Ну до чего же хороша». И улыбаться.
Пункт второй, самый важный: жить дальше. Я знаю, ты сейчас закатила глаза. Мол, «Андрей, опять ты со своими афоризмами из интернета, сейчас ещё Coub какой-нибудь вставишь для убедительности». Не вставлю. Но жить дальше всё равно надо.
У тебя есть миллион причин. Я набросал список, пока ты спала, а я не мог уснуть, потому что плакал полночи от того, как мне с тобой повезло.
Сашка. Я его очень люблю, хоть ты и вечно твердила, что я недостаточно это показываю. Он спокойный, не в меня. Помнишь, как он в детстве разбирал всё, до чего мог дотянуться? Не со зла, не из баловства — просто ему нужно было понять, как оно там внутри. Он сидел над ворохом деталей с таким серьёзным лицом, совсем как взрослый, который только что запустил ракету. А потом пытался собрать обратно. Иногда получалось. Иногда оставалась лишняя деталь, и он прятал её в карман с видом заговорщика. Я хотел ему тогда сказать, что горжусь им, но вместо этого буркнул: «Молодец, не сломал». Так вот, Сашка, если ты это читаешь: я горжусь тобой. Я всегда тобой гордился. Ты умнее меня раз в десять, и это не комплимент, а констатация факта. Проследи, чтобы мама ничего не забывала. А если забыла — напоминай.
И Ксюша. Наш маленький ураган в розовых колготках. Шебутная, громкая, творческая — вся в меня, только красивее. Она вечно что-то рисовала, лепила, мастерила и тащила мне. Каждый рисунок, каждую кривобокую поделку из пластилина, каждую открытку с буквой «Р» задом наперёд. Я ничего не выбрасывал. Не в ящике — в сердце. Всё там. Иногда сидел посреди рабочего дня, смотрел на неё и думал: «Господи, ну вот ради чего всё». Научи её жарить пельмени, Ань. Самые вкусные в мире, помнишь, мои фирменные? С хрустящей корочкой, с маслом, с чёрным перцем. Пусть она тоже умеет. Когда она будет переворачивать их на сковороде, высунув язык от усердия, — сфотографируй. Я оттуда посмотрю.
Причина вторая: Кино и сериалы. Ты же знаешь, сколько всего мы не успели посмотреть. Тот список в заметках на телефоне, который мы составляли три года и который разросся до таких размеров, что проще пересмотреть всю фильмографию человечества. Я серьёзно — пересмотри всё. Особенно наши любимые ситкомы с этим их дурацким закадровым смехом. Помнишь, как мы ухохатывались над шутками уровня «сортирный юмор»? Я потом ещё целую неделю вставлял эту фразу по поводу и без повода, а ты закатывала глаза, но смеялась. Пересмотри их за меня. И когда услышишь особенно пошлую шутку, от которой мы бы покраснели и заржали, — посмейся за нас двоих. Я буду слушать.
Причина третья, четвёртая, пятая: Твоя улыбка. Она очаровательная. Честно. Ты умеешь улыбаться так, что у меня внутри всё переворачивалось, даже когда я на тебя злился. И твоё уникальное умение творить глупости. Ради всего святого, не растеряй этот талант. Помнишь тот лес? Как мы поехали на один день, а застряли на три, потому что ты увидела старый причал и сказала: «Давай притворимся, что мы местные, и пойдём в гости к рыбакам». И мы ведь пошли. И нас накормили ухой, а потом пели песни под гитару, и ты так хохотала, что распугала всех чаек. Или та поездка в деревню, где ты ради смеха попыталась купить у бабушки на рынке всё варенье оптом, и мы еле уехали на электричке, обвешанные банками, как новогодняя ёлка. Ты умудряешься превратить любую поездку в приключение. Продолжай.
Миллион причин, Ань. Запах дождя на старых улочках, куда мы ещё не добрались. Вкус утреннего кофе на пустой кухне — пей его стоя, как я, и кроши печенье прямо на пол, я разрешаю. Новые дурацкие мемы, которые ты будешь присылать мне, даже зная, что я не отвечу, — я их вижу, честно. Поездки в маленькие города, где ты будешь находить приключения на ровном месте и своей улыбкой обезоруживать суровых охранников музеев, продавщиц и бродячих котов.
Ты была моим самым любимым приключением. Самой красивой, самой нежной, самой невыносимой, когда ты была права — а ты была права почти всегда, я просто вредничал. И я не хочу, чтобы это приключение заканчивалось книгой с трагическим финалом. Пусть это будет многотомная эпопея, полная новых глав, где ты — главная героиня. Немного сумасбродной, бесконечно красивой и бесконечно любимой.
Так что, будь добра, приведи себя в порядок, надень то самое платье и живи. Живи за нас двоих. Даю тебе официальное, письменное, заверенное моим корявым почерком разрешение быть счастливой. И помни: я поднимаю за тебя бокал там, где сейчас нахожусь. Даже если тут буфет с компотом, я всё равно в первую очередь пью за тебя.
P.S. Если через год ты всё ещё будешь сидеть и грустить, я лично явлюсь к тебе во сне и буду сверлить мозг. Ты знаешь, я могу. Я предупредил.
Твой вечный болельщик, твой зритель в первом ряду и твой муж,
Андрей.
P.P.S. Проверь карман моего костюма. Того самого, в котором я ходил на все дурацкие корпоративы и собеседования. Там должно быть немного денег. Купи себе и детям самый дорогой пломбир. И не жалей варенья сверху. Это врачебное предписание. С того света виднее. Сашка наверняка выберет шоколадное — не спорь с ним. Ксюша захочет клубничное — дай ей. А себе возьми то самое, с орехами, которое ты вечно называла странным, но ела с таким лицом, будто открыла тайну мироздания. Я помню.
P.P.P.S. Я знаю, ты сейчас плачешь. Это нормально. Но если через пять минут ты не улыбнёшься — я обижусь. Ты же знаешь, я страшный в обиде. Всё, иди за мороженым. И живи. Только попробуй не жить — я тебе устрою».
Анна дочитала. Слёзы капали на клавиатуру, но она улыбалась. Это была та самая, редкая улыбка сквозь дождь. Она вытерла щёки, встала с его кресла и прошла в прихожую.
В шкафу висел его костюм. Тот самый. Счастливый.
Она сунула руку в карман. Пальцы нащупали смятую купюру. Этого хватило бы на три порции самого дорогого пломбира. Одну шоколадную, одну клубничную и одну фисташковую. Странную. Ту, что пахла тайной мироздания.
Она надела чёрное платье. Подошла к двери детской. Помедлила секунду. Потом открыла.
— Мы куда? — сонно спросил Сашка.
— За мороженым. Папа велел.
Ксюша, ещё не до конца проснувшись, уже натягивала розовые колготки.
Приключение продолжалось...
Написал и решил выложить... не знаю зачем... критику приветствую =)
