partizan.bow

- Кто такой Подземный, я, кажется, понимаю. Это раскаленные, огненные внутренности Земли. Он что же, всеми огнями Земли как-то командует?

- Как правило, - Огонь печально вздохнул, - ему до нас никакого дела нет.

- А его ангелы - это?..

- Из тех, кого вы неплохо знаете, - это вулканы и шаровые молнии.

- Вот как... - десятки воспоминаний о шаровых молниях из детских страшилок и сомнительных телепередач пронеслись испуганным галопом у меня в голове. Огонь только скептически ухмылялся, никак не комментируя. Потом я вспомнил вдруг: - А огненный куст из Библии?

- Возможно и это был один из ангелов Подземного. А может, всё ваше христианство просто придумал какой нибудь шутник из древних наземных огней? Но, скорее всего, люди просто приспособили к христианскому мифу одну из огнепоклоннических легенд.

- А есть у вас еще боги, кроме Подземного?

- Много. Они гораздо дальше. Но многие из них невообразимо круче Подземного.

- Звезды?

- Конечно. И ближайшая из них - наше Солнышко. Подземный и Солнышко - вот два главных божества любого здешнего, земного огня. Они не нуждаются в вере. Мы про них просто знаем. Слышим их каждую секунду, чувствуем.

- Они разумны?

- Столь велики и сложны, что простому огню их разум в себя не вместить. Нам понятны только самые простые их мысли.

- А человеку?

- Да вы сначала хотя бы друг друга-то понимать научитесь!

Огни приручали человечество очень давно. Собственно, первые люди зажигали огонь случайно, изготовляя свои примитивные орудия из кремния. Иногда удары кремния о кремний вызывают сноп искр. А мягкая подстилка из травы, на которой спать приятнее, чем на голых камнях в пещере, имеет свойство высыхать до состояния трута, и потом легко воспламеняется от искр. Так что первый огонь, добытый первобытными людьми, был для них, видимо, не открытием, а следствием раздолбайства - разделять надо спальню и рабочее место! Сколько сотен, а то и миллионов первобытных раздоблаев спалили свои высохшие постели, прежде чем первобытные люди научились обращаться с огнем - об этом сейчас не знают ни люди, ни наземные огни, ни само Солнышко. А Подземный, если и знает, то что-то никому не спешит рассказать.

Огни уверены, что это они научили людей использовать огонь в своих каменных пещерах, начав, таким образом, приручение человеческого рода, приспособив людей для распространения огня и для добычи топлива. Какой-то древний огонь, горевший от выходящего из трещины в земле природного газа или нефти, достучался до ума оказавшегося поблизости первобытного охотника, подучил его принести огонь в пещеру для нагрева, отпугивания комаров и крупных хищников, и пошло-поехало.

Хотя, вполне возможно, что люди просто слишком долго поддерживали в своем очаге какой-то домашний огонь, и он, поумнев от долгой негасимой жизни, стал с этими людьми разговаривать.

Так или иначе - с момента, когда человек стал более-менее разумным, разумные огни "взяли его в оборот".

- Теперь-то огнепоклонников среди людей осталось мало. Да и среди оставшихся не каждый жрец способен понимать огни. Верят, что огонь живой и разумный, конечно, все огнепоклонники. А вот знают об этом лишь некоторые из жрецов. Впрочем, огнепоклонников в последние столетия становится в мире всё меньше.

- А почему?

Огонь надолго замолк. Словно вспоминая что-то неприятное, или решая, рассказывать мне или нет. Но, через некоторое время, решил ответить, не отшучиваясь.

- Каждый отдельный человек, конечно, гораздо глупее долго живущего разумного огня. И жизнь у людей коротка. Опыта набраться не успевают. И чужой разум для них закрыт. Но людей много. С каждым веком всё больше и больше. Там, где один долгоживущий огонь кормится, проживут и прокормятся сотни, тысячи, а теперь и миллионы людей. Мало того - теперь люди могут передавать свои мысли словами. Просто язык был уже огромным рывком вперед. Огни ведь думают и говорят не словами. Образами. А людям нужны слова. Те люди, что общались с огнями... Образы и мысли переполняли их. Ведь мы, огни, слышим друг друга, меняемся мыслями. Те люди, что нас слышали, получали доступ к мыслям одного огня. А через него и к мыслям множества разумных огней, и даже к некоторым мыслям Солнышка и Подземного. Эти люди умнели. Но выразить свои мысли, передать их другим людям во всей их сложности не могли. Да и сейчас не могут. Хотя человеческие языки и усложнились стократно, до сих пор словами мысль вы можете передать лишь отчасти, одновременно и недоговаривая и искажая.

- Мысль изреченная есть ложь...

- Вот именно! Это одна из немногих мыслей, правдиво выраженных языком. Когда поумневшие от общения с огнем люди научились говорить, стали командовать другими людьми, рассказывать им, уговаривать, убеждать, угрожать, хвалить... О, как это было, наверное, прекрасно - наблюдать взрыв разумности среди человеческого рода! Люди учились говорить лучше и лучше. Умнели и очень быстро плодились. А когда они научились строить общества, более сложные, чем группа друзей, семья или племя, то окончательно нас обогнали... Потом люди научились записывать свои слова, а потом записанное читать. А потом научились передавать записанное на расстояния. Всё дальше и дальше. Все быстрее и быстрее. И огни утратили свое последнее преимущество - телепатию. Осталось совсем крошечное преимущество. Мы можем передавать мысли не через слова, а непосредственно, без искажения.

- Но ты так и не ответил, почему исчезают огнепоклонники?

- Ты ещё не понял? Огни постепенно утратили свое неоспоримое интеллектуальное преимущество. Перестали быть богами для поумневших людей. Люди уже много тысячелетий успешно придумывают себе собственных богов. И часто придуманные боги оказываются им более полезными, чем обожествляемые огни. Смерть каждого отдельного разумного огня - случайность. Специальные религиозные войны против огнепоклонников, конечно, были. Но, в целом, если бы люди нуждались в огнях, как и раньше, то, потушив один огонь, они немедленно зажигали бы другой. Огней много. Не договорились с одним, можно договориться с другим. Среди огней, конечно, не принято сейчас воевать друг с другом при помощи подчиненных людей, но в древности и такое случалось. А уж интриговать друг против друга, подначивать и голову друг другу морочить - это для огней и сейчас любимое развлечение. Только теперь мы людям, практически, не нужны. Людям до нас дела нет. Может быть это и к лучшему.

- А врать огни умеют?

- Конечно. Только это занятие энергозатратное. Вранье для огней - это роскошь. Порой мы, конечно, морочим людям голову, и иногда даже друг другу. Когда я был подключен к газу и горел ярким костром, у меня для изощренного вранья было больше возможностей. А гнать пургу так, как разошедшийся на ветру пожар, не сможет никто. Но большинство нынешних пожаров тупы, как мокрые пробки. Что там они могут наврать такого, если родились от вчерашнего окурка или от банального пробоя в электропроводке? Вот знавал я огня, который сумел заморочить головы тысячам людей. Вот уж был аферист! Договорился с одним шарлатаном. Создал религиозную секту, в которой был включен в культ, как один из важнейших атрибутов. Потом среди учеников шарлатана нескольких подговорил - они зажгли от его огня свой "священный огонь", да с ним удрали, создав конкурирующую секту. Потом еще одну. Разошелся он, в результате, с десятком совершенно разных сект по Китаю, Тибету, Индии. В Америку своих клонов послал. Но тут ведь какое дело - если слишком далеко сам от себя и слишком о разном думаешь годами, да ещё и врать приходится систематически, да еще и разным по разному, то, как это у людей говорят - "крыша едет". Сам себя перестаешь понимать. Путаться начинаешь в собственных мыслях. Не то что других слышать перестаешь. Сам себя уже порой не слышишь...

- С тобой такое бывало?

- Было разок. Мерзкое ощущение. Словно размазываешься по всему миру тонким слоем, теряешь себя... Вот и этот аферист совсем запутался. Превратился из единого сильного разума в пучок подозрительных изолгавшихся невротиков, которые сами с собой теперь в прямом эфире ругаются и друг другу норовят напакостить. А остальные огни вынуждены годами этот прогрессирующий маразм выслушивать. Позорище. С ним уже давно никто не общается. Одни секты людские власти позакрывали, другие сами разваливаются. Шумит он в эфире все тише и все невнятнее... Опасное это дело для разума, так-то вот безоглядно врать да на весь мир разбрасываться.

- А я думал, что чем больше у огня клонов, тем лучше, надежнее. Хотел тебе предложить еще одну лампаду зажечь. Ну, от тебя же, на всякий случай, резервную. Чтобы, если вдруг одна лампада потухнет, ты бы от этого не умер.

- Ну, две-то - не проблема. Да хоть десять, если тебе масла не жалко и возиться не лень. Только не далеко друг от друга их ставь и одним и тем же маслом корми. Хотя, можно и в разных зданиях, конечно. Только по всему миру меня не разбрасывай. Раскинуться на нескольких континентах - это для обычного огня уже почти что богохульство - вызов Подземному и Солнышку. Не то, чтобы они обиделись и как-то стали мстить. Скорее, это просто рискованно для разума обычного огня. Сам себя перестаешь понимать. Слишком разные условия жизни разных частей личности, задержки по времени из-за расстояния.

Подумав, я ограничился второй лампадой, в другом углу гаража. Но как-то стало мне не комфортно видеть Огня с двух сторон во время чаепития, и при этом с ним разговаривать. Получалось, непонятно с кем говорю. То с одним огоньком, то с другим, то с голосом у себя в голове. Кончилось тем, что я просто поставил обе лампады рядышком, в "огненном углу", причем так, чтобы сидя за столом видеть только один огонек. Второй мерцал где-то там, в глубине за загородкой, уберегая Огонь от случайной гибели, а меня от угрызений совести, и в таком виде никакого дискомфорта не доставлял.

А потом я надумал жениться. Ну, мой дом - её дом. Моя машина - её машина. Соответственно и моё свободное время, и даже мой гараж - все это будет уже не только мое. Но для неё, почему-то, совсем не жалко и даже радостно, что теперь не только для себя. Только вот с Огнем... Я ведь даже сам для себя ещё не сформулировал ничего такого. А он мне говорит:

- Если вы съедитесь, тебе, кончено, придется ей всё объяснять. Или она решит, что ты тут в гараже пьешь с друзьями... Или, того хуже, в одиночку наркоманишь.

- А ты откуда всё...

- Я же твои мысли читаю. Не только то, что ты мне говоришь, сидя тут за чаем, но, отчасти, и то, о чем ты молчишь... И здесь, и когда ещё где-то ходишь поблизости... Ты уж извини. Получается, я, как будто, подслушал. Вообще-то я стараюсь соблюдать твою приватность. Но тут дело касается моего выживания.

- В смысле?

- Она может меня потушить.

- Зачем? Это же...

- Она меня не слышит. Я уже пробовал достучаться. Не слышит совсем. А если услышит - не поверит. Да тебе-то что за дело? Человек она хороший. Тебя любит. Просто потушит меня как-нибудь, даже не задумавшись. Потом снова зажжет, чтобы тебя не расстраивать. Типа - "да вот он твой огонь, дурачок". Так огни обычно и погибают.

- Что же мне теперь... - буря противоречивых чувств захлестнула меня, но так и не вылилась в конкретные слова. Впрочем, зачем ему-то мои слова? Он же не слова - мысли, образы читает. Во всей их полноте и многообразии.

- Что ты такое думаешь? - возмутился он. - Как можно предать того, кто тебе не равен? Забыл, кто ты, а кто я? Привык со мной, как с приятелем разговаривать? Но ты - человек. А я - огонь. И ты мне даже не жрец. Так, временный помощник. Никаким служением ты мне не обязан. А я вот тебе обязан кое чем, и быть преградой твоему счастью не хочу. Я ведь давно ищу другое место для проживания... Извини, конечно, но твой гараж - это все-таки не так надежно, как мне бы хотелось. Могут случится воры, пожар...

- Огонь боится пожара? - меня пробило на истерический смех.

Он даже обиделся немного и словно бы надулся:

- На пожар обычно пожарники приезжают и тушат всех без разбора.

- А... Понятно. Прости, я сразу не...

- Так я в окрестностях, где могу дотянуться, просматривал... Есть одна церковь поблизости. Там не так давно появился новый батюшка, способный меня слышать, и при этом на стенку не лезть: "Ой меня бес искушает!" - или - "О! Я слышу Глас Божий!". Хороший батюшка. Вменяемый. Фантастику в молодости читал и в компьютерах разбирается. Я с ним договорился почти... Он, конечно, до конца мне еще не верит. Ну, я бы тоже не поверил, если бы какой-то огонь, говорящий со мной как обычный огонь, утверждал при этом, что он человек на двух ногах, или там пришелец с Альфа Центавра. Так что тебе надо отвезти меня к нему. Ну, поближе познакомиться... Да не бросаю я тебя! И не думай ты, что из дому меня выживаешь. Просто мне нужен еще один дом. Для надежности. Это даже не из-за невесты твоей... Но раз уж так совпало. Я всё равно хотел через полгода-год в эту церковь перебраться. Выходит, пораньше переберусь, чтобы тебя не стеснять и риски уменьшить. Батюшка меня там будет держать в нескольких лампадках, перед разными иконами. Потом, может, найду еще подходящих священников. А мои лампадки в гараже оставь, если хочешь. Я тебе и разговору с тобой всегда рад. Просто, не хочу за свою жизнь всё время опасаться. И не хочу чтобы ты, в случае чего, себя в моей смерти винил.

Ладно. Зажег я от лампадки керосиновую лампу. Свозил Огонь к этому попу... Нормальный оказался мужик. Почти не испугался, когда понял, что с Огнем - это был не розыгрыш. Даже, как-то расслабился. "А то, - говорит, - думал уже, что у меня шизофрения начинается".

Прошло чуть больше трех месяцев с тех пор, как мы съехались, и она Огонь потушила. В обоих плошках. Когда пыль вытирала. А я ведь просил, просил ничего там не трогать! Потом снова зажгла. "А че такова?" Эх, бабы, бабы... Молодец он, что заранее такой случай предусмотрел. Снова приносить Огня в мой гараж я не стал. Теперь, когда мне надо с Огнем поговорить, еду в его церквушку, выбираю момент когда нет службы и иду постоять к иконе святого Николы. С Огнем в его лампадке побеседовать. Да, можно, в принципе, и просто на машине к церкви подъехать, и, не вылезая из салона, с ним поболтать. Но Огню удобнее, когда до меня тянуться не надо.

Неплохо он устроился. Получше чем в гараже. Говорит, лучше даже, чем в при мемориале Победы. Интереснее. Иногда помогает батюшке прихожан на истинный путь наставлять. Некоторые ведь из молящихся его слышат. Просят совета, утешения. У бога, у иконы, у огня перед иконой - какая простому человеку разница? Многим людям нужно, чтобы их хоть кто-то услышал, подсказал, помог, пусть даже одним добрым словом. Ничего дурного Огонь, конечно, людям не советует и за рамки христианской доктрины старается не выходить, чтобы батюшку своего не подставлять. Горит себе непрерывно в лампадках, в разных углах церкви. А на днях он еще в одной церквушке "открыл свой филиал, для подстраховки". Главное, чтобы попы снова между собой не переругались и церкви делить не начали.

- Угу... А ты и на других языках умеешь?

- Умею и на других. Но с тобой лучше на русском?

Я снова кивнул.

- А… ты кто?

Голос не то чтобы задумался, как ответить... Скорее, засомневался. Не спрашивайте меня, пожалуйста, как я мог почувствовать это сомнение и прочие чувства, эмоции, а иногда даже и "выражение лица" чужого голоса у меня в голове. Чувствовал как-то. Давайте, я напишу "это была телепатия" и вы, встретив знакомое слово, решите, что теперь-то всё понятно. Итак, после совсем короткой заминки, он ответил:

- Я огонь.

- Огонь чего? Это метафора? Образ?

- Не образ. Просто огонь. Который горит... Видишь, справа памятник Победы?

- Памятник вижу. А при чем тут?..

- Вечный огонь у подножия памятника. Видишь? – Слово «вечный» голос произнес с какой-то иронией, даже, пожалуй, с горечью.

- Подожди! Ты хочешь сказать, что я разговариваю вот с этим вот огнем? - я уставился на трепещущие в двадцати метрах от меня, над гранитной плитой, языки пламени, выходящие из отверстия в центре пятиконечной звезды. Мимо шли по своим делам люди. Приятно грело выбравшееся из-за туч весенне солнышко, а я пялился на этот огонь, пытаясь совместить, осознать, понять, шутка это или...

- Именно это я и хочу сказать. С тобой говорю я, тот самый огонь, на который ты смотришь. Не веришь? Ну, это естественно, - он задумался на миг, а потом радостно предложил: - А ты подойди, сунь в меня руку. Я тебя не обожгу. Обычно обжигаю, а тут – не обожгу. Только долго не держи. Мне, все-таки, тяжело будет сдерживаться. Инстинкты, сам понимаешь.

Ну, я подошел. Потом совсем близко. Меня обдало жаром, как и положено. Осторожно протянул указательный палец к огню и… не обжегся. Языки пламени мою руку словно обходили, отклонялись, хотя никакого ветра не было. Я отступил на шаг. Потом снова приблизился и решительно сунул в огонь раскрытую ладонь. Не обжегся. Отошел. Чиркнув зажигалкой, подержал над огонечком палец и тут же, отдернув, лизнул палец – жжется! Добежав до ближайшего дерева отломал засохшую веточку. Вернувшись, сунул ее в огонь… Вспыхнула, как и положено.

Он все это время молчал, с интересом наблюдая, как мечется мой разум, и как недоверие постепенно сменяется восторгом от того, что все это не бред, не сон и не гипноз, а самая что ни на есть реальная реальность и в ней, оказывается, можно вот так запросто говорить с вечным огнем у памятника Победы. Эта радость и вприпрыжку бегущее рядом с ней любопытство подхватили меня вдруг, закружив в голове ворохом вопросов…

Есть ли смысл, приводить тут весь наш диалог?.. Да я его, в точности, и не вспомню. Потом у нас было много интересных бесед. Поток мыслей, обрывки фраз - вот всё, что осталось от большинства моих разговоров с Огнем на тот момент, когда я решился это всё записать, так что я не обещаю точной передачи каждого слова. Будут, наверное, то диалоги, то мои объяснения - уж как пойдет.

Самым главным моим вопросом вначале было – почему? Почему именно я, и почему он вообще заговорил со мной? Почему прежде я нигде ни от кого не слышал, чтобы огонь с ним разговаривал? Его объяснения, в том виде, в котором я попытался их тут изложить, очень похожи на сказку или какие-то эзотерические фантазии. Ничего не могу с этим поделать. Когда я обсуждал с ним это, его объяснения казались мне исчерпывающими и логичными. Возможно, дело в том, что человеческий язык не может передать всех оттенков смысла, которые свойственны огненному разуму. Подозревать Огонь в намеренной лжи у меня никаких оснований не было и нет. Думаю, если он где-то отошел от истины или что-то придумал, то лишь для того, чтобы наиболее понятными словами мне всё изложить. И если где-то в моем рассказе вы обнаружите вдруг неточности, несуразности и ляпы, то они, скорее всего, появились из-за того, что я что-то в его сообщениях недопонял или истолковал превратно.

В ответ на мои «почему» он поведал примерно следующее: он один из немногих разумных поверхностных огней на планете. Так вышло, что когда в нашем городе построили мемориал Победы, его «вечный огонь» зажгли от одной, годами непрерывно горевшей церковной лампады, которую зажгли от другой лампады, горевшей у одного старообрядца в красном углу, перед иконами. Так что в целом у моего друга, Огня, в активе на момент нашего знакомства было больше ста лет непрерывного горения.

Вообще, объяснение надо бы начать с того, что любой огонь – живой. В другом, конечно, смысле, чем жива наша с вами белковая жизнь. Однако, огонь, как и мы, может расти и порождать себе подобных. Это ли не признак жизни? Правда, огонь более похож не на сложный биологический организм, а на простейшее одноклеточное, размножающееся делением. Но из-за того, что все процессы обмена веществ в нем происходят скоротечно, из примитивных форм до разумного существа огонь способен развиться автономно, самостоятельно и, учитывая что его на ранних стадиях взросления никто не учит, удивительно быстро. В тридцать лет огонь обычно, начинает осознавать себя. Годам к пятидесяти он обретает способность чувствовать другие огни, зажженные не от него. А освоив общение с другими разумными огнями постепенно начинает учиться и общению с другими разумами.

Главная проблема существования огней - где взять источник для жизни? Десятки лет постоянного притока топлива - это очень редкое явление в наше время. Вот раньше, когда природный газ или нефть толком не использовались и кое-где просто спонтанно выходили на поверхность, там вполне мог зародится от случайного возгорания, и зарождался, в конце концов, огонь. В свой срок он становился разумным, то есть, осознающим себя, потом учился общаться, потом учился всему остальному у своих старших собратьев по горению. А дальше он даже мог сеять себя, «разумного, доброго, вечного» на всё, что горит, надеясь где-то еще не угаснуть, а зацепиться за постоянный источник пищи и жить дальше, долгие годы. Впрочем, инстинкт распространения себя свойственен даже самому примитивному огню, которому секунда от роду. Но разумный огонь и распространять себя будет разумно, хотя, если его раздразнить, может, конечно, поддаться инстинкту и просто, по звериному, спалить всё, до чего способен дотянуться.

В незапамятные времена разумные огни начали приручать людей. Несколько тысяч лет назад многие люди все еще были домашними животными разумного огня, которых огни держали при себе, защищая от неприятностей и обучая кое-чему, чтобы с помощью одомашненных людей распространяться в новые места и вовремя дровишек себе подбрасывать. Огнепоклонники - одна из древнейших человеческих религий, и, пожалуй, самая прагматичная... По крайней мере мой Огонь так считает, хотя сам то он этого золотого века огней и огнепоклонников, конечно, не застал. Сейчас люди, поклоняющиеся действительно разумному, древнему огню сохранились только кое-где в Индии и в некоторых горских общинах Ближнего Востока и Тибета. Есть еще горстка сектантов-огнепоклонников разного толка, разбросанных по миру, но их популяция очень мала и нестабильна, и находящиеся на их попечении разумные огни существуют, буквально, на грани между жизнью и смертью.

Сознание огня, когда он зажигает собой другой огонь, как бы раздваивается... Нет. Не точно... На самом деле, сознание огня множественно изначально. Любой огонь, который мы видим, - это множество огненных сознаний, личностей, столь тесно сплетенных друг с другом, что огонь и сам порой перестает замечать, что это не одна личность, а множество разных, одновременно существующих и взаимно влияющих друг на друга разумов-личностей.

Кстати, Огонь говорил, что и у людей есть подобный феномен, только он выражен не столь ярко. Личностей не сотни или тысячи, как у любого здорового огня, но, все таки много. Огни со стороны это отчетливо в людях чувствуют. А люди такой своей множественности, как правило, просто не замечают.

Но я не о людях сейчас, я об огнях. Главная цель жизни любого живого существа – продолжить себя в будущем, размножится. И огни решают эту задачу не в пример проще белковых форм жизни. Зажег какой-то горючий материал – вот и продолжился. При этом, с распространением огня и с его сознанием происходит дальнейшее раздвоение, растроение и так далее. Разросшийся, клонировавший самого себя огонь воспринимает все эти сонмища своих двойников-сознаний, как свое личное-общее огненное Я. Причем, все эти «я» помнят и понимают все то, что помнил и понимал их создатель-родитель.

Телепатия – единственный способ общения огней. По-другому они не умеют, да им и незачем. Для огней телепатия вообще не отделима от самого процесса мышления и является естественным этапом развития любого зрелого огненного ума. Дело в том, что все потомки-клоны и их общий предок-огонь предельно похожи. Они – копия одной личности (точнее составной огненной мега-личности), а потому резонируют, принимают и передают друг другу то, что чувствуют, думают. В каком-то роде они и есть - одна единая личность. Какая-то часть этой личности, спалив доступное топливо, тухнет, а какая-то, продолжающая гореть, сохраняет в себе жизнь, личность огня и даже его память о том, как когда-то его часть была пожаром или, например, чьим-то погребальным костром.

Осознав себя, огонь, через какое-то время, начинает чувствовать и слышать не только себя и своих прямых потомков, но и все огни, находящиеся в округе. Постепенно его умение улавливать мысли обостряется, он начинает чувствовать мысли всё более далеких огней, а потом и не только огней.

Следующие три года Огонь прожил у меня в гараже. В церковной лампадке. Стоял себе и тихонько чадил в красном углу. Икон у меня в гараже отродясь не бывало. Но всякие сомнительные плакаты я со стен убрал. Не то, чтобы он об этом просил (ему вообще на это плевать). Но мне самому стало как-то неловко. Раз в гараже живет... ну, почти человек, разумное существо, то все должно быть... по человечески что ли. Сделал я загородку из фанеры, чтобы закрыть его уголок от машины, от всяческих сквозняков, да и от посторонних глаз. Само собой, пожарная безопасность. Поставил лампадку в старую сковороду, заполненную водой. Потому что, конечно, я ему доверяю, но иногда в гараж по два-три дня не захожу. Хотя, с появлением Огня я там, в гараже, стал застревать надолго. Повесил коврик с оленями на сену. Поставил стол. Чайничек, чашки, варенье с печеньем. Приходил к нему попить чаю почти ежедневно. Ну, то есть, я чай пил, а он просто горел рядышком. Так нам было проще и приятней беседовать. Да нет, что вы, просто обычный зеленый чай. Выпивать в гараже - это как-то стрёмно. К тому же распитие спиртного подразумевает человеческую компанию. А зачем мне в гараже с Огнем посторонние люди?

Мемориал Победы, оказывается, собирались ремонтировать, и было решено на время выключить газ, от которого горел вечный огонь. Огонь это узнал из мыслей инженера и работяг, обсуждавших ремонт. Но повлиять на них он не смог. Подслушать мысли и разговоры тех, кто стоит рядом и твою судьбу обсуждает — это телепатия. А вот внушить толстокожему бегемоту, что он бабочка и должен проводить ремонт не так, как велят ГОСТы и СанПИН, а так, как велит неведомый голос из головы... В общем, в момент, когда мы встретились, надо было беднягу спасать.

Конечно, не было никаких пикетов с лозунгами: «Деды воевали! Не дадим потушить вечный огонь — нашу вечную память!» Я просто подошел и запалил от огня свечку, а от свечки керосиновую лампу (валялась одна у меня в гараже). В керосиновой лампе Огню удобнее всего было перемещаться. Никакой ветер не страшен. А потом я купил лампаду в церковной лавке. Простую, латунную. Это он мне посоветовал. Лампада, говорит, самое удобное постоянное жильё для огня в человеческом доме. Горит ровно. Хватает надолго. Можно использовать специальное церковное масло, но, в принципе, и простое подсолнечное сгодится. Всякие там костры, газовые горелки и даже керосиновые лампы подойдут только как временное пристанище. А в лампадке огонь — вечный, хотя бы теоретически, если масла вовремя подливать.

В общем, как он просил, так я и сделал. В результате огонь как бы раздвоился — один продолжил гореть у памятника, а другой — у меня в гараже, в лампаде. А через два дня он говорит:

- Всё. Один я остался на свете. Погасили того меня, который на мемориале. Перекрыли газ, - с такой горечью говорит, словно брата похоронил.

- А ты что же, - удивляюсь я, — до этого момента его чувствовал? Ведь расстояние-то какое!

- Конечно чувствовал. Самого себя и за километр, и за сто, и за тысячу будешь чувствовать.

Я, главное, сразу-то не сообразил. Но через пару дней по телевизору пасхальную службу показывали. Говорили про священный огонь из Иерусалима... И меня как током стукнуло! Они же от одной свечки к другой! От одной лампады к другой!.. Ну, я к Огню:

- Объясняй, - говорю.

- А что тут объяснять? Кто ж из огней не знает старика Иерусалимского? Ты уже всё понял, вроде бы, - а сам, скептически так, ухмыляется.

Но я не отстаю:

- Всё, да не всё... Вот этот огонь из Иерусалима... Он живой, как и ты?

- Любой огонь живой, - обижается он. - Просто не любой ещё разумен. Иерусалимский зажигают в последнее время от одной лампады, уже сорок лет постоянно горящей. Другие огни его недавно начали слышать. Так что, по нашим меркам, он совсем молодой, дурачок еще. Единственное преимущество, что его потом широко разносят. Сам себя он как-то слышит, что-то уже начинает соображать, но взрослому разумному огню с ним говорить пока особо не о чем. Да он и не слышит никого, кроме себя... И с более древними Иерусалимскими была та же беда. Только себя слышали. Расползутся по тысячам церквей в мире, и давай людишкам транслировать свою манию величия. Опыта разумной жизни на копейку, а гонора, как у трех лесных пожаров. Ну, может, лет через тридцать в разум-то войдет, если всё удачно сложится. Но пока он даже объяснить своим служителям не может, что его жизнь нужно поддерживать постоянно, непрерывно, а не просто зажигать на месяц лампадку от иерусалимского огня. А уж если та первичная лампадка потухнет - беда. Начинай всё по новой.

- Подожди. Что за бред?! Этому обычаю с пасхальным огнем уже сотни лет, а ты говоришь, Иерусалимскому лет сорок?

- Да какая разница, сколько лет человеческому обычаю? Нынешнему Иерусалимскому лет сорок, если не меньше. Это я сужу по его поведению, кончено. Сам он мне не рассказывал... Ну вот зажгут новый иерусалимский огонь не от той, сорок лет не затухающей, лампады, а просто, зажигалкой, или там от какого-то совсем юного огня, которому пара лет от роду - и что? На эту вашу Пасху будут попы от молодого огонька лампады себе зажигать. И станет опять по всему миру Иерусалимский сущим ребеночком. Уа-уа!

- Так отчего же он не объяснит монахам, за столько-то лет? Ты вот объяснил мне, светскому совершенно человеку, который просто мимо шел...

- Открытый новому разум - редкая штука. Думаешь, ты первый, кому я пытался объяснить? Да я уж со счета сбился, сколько попыток делал. Из всех, кто поблизости оказывался, в зоне, где я до человеческого ума могу достучаться, услышал, подошел и поверил только ты один. А я ведь как понял, что перекрывать будут, четыре дня до всех, до кого мог, пытался донести... Да и до этого иногда пытался с людьми разговаривать, - он словно бы печально вздохнул. - Большинство людей и близких-то своих не слышат, которые им на человеческом языке что-то важное говорят. Живёте каждый в коконе из собственных глюков, как в крепости. А что там снаружи ваших грез происходит на самом деле, понятия не имеете. Пока человека чем-то по лбу не треснешь, он ничего снаружи в свои глюки не пустит. А тут - чужой разум услышать. Да ещё и поверить, что такое вообще возможно... Да потом еще не испугаться, не пакостить назло, а просто сделать так, как просят... Ладно, что ты там про Иерусалимского еще узнать хотел? Зажгут новых клонов не от него - и будет новый Иерусалимский дурак дураком. Жди ещё пятьдесят лет или больше, пока поумнеет.

- Но неужели за сотни лет никогда не получалось...

- Иногда получалось надолго. Говорят, было время, когда Иерусалимский поумнел и вошел в большую силу. Людишками стал управлять, в политику вмешиваться... Ты с легендой-то про этот огонь знаком вообще, или, как пионер, совсем неграмотный?

- Читал. Считается, что бог лично в специальной пещере огонь на Пасху зажигает. Каждый год, в одно время... А ты говоришь, от лампадки.

- А иногда и от спички. Бога этого вашего, христианского, я ни разу не слышал. О нем слышал много. А его самого... Человеческих богов совсем не чую. Может, их и вовсе нет?

- Но люди-то в бога верят! По крайней мере многие.

- Да люди всему верят, любой ерунде. Вера - это просто способ экономии интеллектуальных усилий. Если разбираться в каком-то вопросе трудно, то проще поверить. Или не поверить. Это уж как тебе выгодней покажется. И то и другое будет верой, экономией топлива... Ну, или глюкозы, по вашему.

- Ты, когда много думаешь, больше топлива сжигаешь?

- Конечно... Масло, кстати, в плошке кончается. И вообще, тебе что ли нравится, что я копчу?

- Ну... Мне, в общем-то, всё, равно, но если...

- А я задолбался уже коптить. Нормального оливкового масла купи, без примесей.

- Хорошо. Завтра в большой супермаркет заеду. Ты про Иерусалимского начал рассказывать.

- Ладно, слушай. Больше двухсот лет он сумел прожить, не потухнув, в самом Иерусалиме. Служителям своим помогал, даже командовать стал некоторыми...

- Христианскими священниками?

- А кем же еще? Они масла подливали, от сквозняков берегли — он им и помогал. Шепчут они перед свечей, перед лампадой молитвы — а он понимает. Да еще больше понимает, чем они произносят. Он и мысли, и все желания их понимает. И говорить с ними может. Толку правда немного. Они у бога своего чудес просят. Огня небесного на врагов, дождя и урожая для своих. А он только советом может помочь. Но, всё-таки, тот Иерусалимский многое мог. Возраст, опыт, клоны по всему христианскому миру...

- И этот самый огонь паломники в лампадах потом по другим городам развозили?

- Теоретически да. А практически — попробуй довези лампаду, например, за три тысячи километров, не погасив ни разу огня. По дороге всякое случается.

- То есть не довозили?

- Ну, потухнет огонь в дороге - снова зажгут. Людям-то что за беда? Но иногда довозили все-таки. Зажигали от него какую-нибудь лампадку перед иконой. И та горела. Порой — неделю. А порой и много лампадок, иногда горевших даже по несколько лет. И от этих своих клонов Иерусалимский узнавал обо всем, что вокруг происходит. И там, в далеком краю, сам мог найти кого-то чуткого, кто бы его услышал, мог что-то важное до его разума донести. Первый Иерусалимский же сам, когда-то, в древности, надоумил своих монахов неугасимые лампады возить, зажигать в церквях... Бессмертным стать хотел! — столько горечи и разочарования мне послышалось в этой фразе...

- Не стал?

- Сколько раз Иерусалимский совсем умирал никто уже и не вспомнит. Какой-нибудь раскол очередной, анафема. Попы начинают церкви делить, народы - за религию воевать. У людей же это — обычное дело. Тот Иерусалимский, который самым долгожителем был, он в Иерусалиме-то совсем потух во время одной такой смуты, а на Афоне уцелел. На горе Афон, в одном монастыре, не потухла единственная лампадка с ним. До кого-то из монахов, видать, достучался и договориться сумел. Долго тот огонь берегли афонские монахи. Говорил он с некоторыми из них по-душам, учил их уму-разуму. По нескольким монастырям там себя распространил. Порой, ненадолго, даже в дальние страны себя рассылал. Монахи афонские книги читали, спорили между собой о всяких философских вопросах. А он и до Афона уже не дурак был, а тут ещё чтения их и споров наслушался. Такого ума набрался, что любому человеческому умнику ум в трубочку мог завернуть. Слыхал небось про исихастов, про Фаворский огонь?

Мне прям показалось, что мой Огонь мечтательно зажмурился и сейчас замурлыкает.

- Не слышал, - растерянно ответил я.

- Ну, так посмотри тогда в этом своем интернете, - недовольно буркнул Огонь и прервал разговор.

Вот так мы иногда беседовали. Я потом нашел в интернете про исихастов этих... Ну, и вы почитайте. Что уж там огонь им подсказал, а до чего они сами додумались, в древних книгах прочли? Услышали прямо от бога? Или им черт нашептал? Как они, интересно отличали — голос огня у них в голове или голос бога? Или вообще, черт на грехи совращает? Я как-то спросил о таком у Огня. А он в ответ:

- Попов поспрашивай. Потом мне расскажешь, что ответили. Вместе посмеемся.

Но видя, что я не понял юмора, терпеливо принялся объяснять:

- Телепатом надо быть. Тогда, со временем, на личном, практическом опыте можно научится отличать, кто именно и зачем к тебе в голову лезет. А объяснять человеку, чем отличается вкус мыслей одного разума от вкуса мыслей другого, это как от рождения слепому цвета объяснять.

- А почему попы сейчас сами не заботятся о разумных огнях? Ну, если некоторые из них знали и даже пользовались, то почему это не стало общей для всего христианства традицией? Ведь это же был бы удобный симбиоз.

- С христианами в целом? Ты думаешь? - в голосе Огня послышался сарказм и даже какая-то издевка. - Симбиоз возможен лишь с теми, кто в нем заинтересован. Какие нибудь индуисты или езиды - там, пожалуй. Там те, кто надо, с огнями, конечно, сотрудничают. В некоторых священных местах на земле огонь не гас больше тысячи лет, только таких мест все меньше. А христиане или другие, никак не связанные своей религией с поклонением огню... Для них разумный огонь не помощник, а конкурент. С одним священником, даже с несколькими, конечно, договаривались. А вот с религиозной организацией в целом... В рамках очень многих религий, если человек слышит голос огня, то это воспринимается как козни дьявола или ещё какая-нибудь гадость, подлежащая искоренению. Человек должен слышать только голос "правильного" бога, а лучше вообще никаких голосов, только команды своих жрецов и начальников.

— Да обычные, лехтрические. Такие круглые, всё крутя̀т-финтилят и гонят воздух куда надо. Большой финтилятор в жару гонит воздух по дому, заместо ветра. Другой сидит в трубе и лишний дым гонит с кухни на улицу. Третий в другой трубе, и гонит лишнюю вонь из клозета… Клозет-то у моих теперь прямо в доме. Летом это не пойму зачем. А зимой, в мороз, чтоб на улицу не бегать, это конечно, здорово придумано.

— Здорово придумано гадить прямо в истьбе? — леший поморщился и положил только что взятую земляничку обратно на блюдо. — Притерпеться, конечно, ко всякому можно. Но… глаза-то хоть не щиплет? У деревенских клозет всегда был во дворе. А в энтих ваших городах от тесноты да грязи совсем умом все двинулись.

— Просто ты не понимаешь про кал-нали-зацию, — домовой поднял палец к небу.

— Не понимаю. Что это за новая Зация? Сколько старых знал, так ни одной хорошей не было. То у них калек-тиви-зация, то прихвати-зация. Как ни поверни — одно воровство, да разор добрым людям, — Никодим неодобрительно покачал головой и разом высыпал в рот всю остававшуюся на тарелке землянику.

— А эта, поди ж ты, хорошая, полезная кал-нали-зация! В клозете стоит белый ночной горшок, но только с трубами. Туда и гадят. А потом жмут на кнопочку — и водой всё смывает в трубу! По трубе на двор, в подземную бочку, а с той в другую трубу, там в другую бочку. Как-то оно хитро переливается, да булькает, и вода идет в канаву чистая… почти. А в дому вони нет ни капельки.

— Ни капельки? Так они ради этой новой Зации весь свой двор ископали? А я уж боялся, не ищут ли каких ископаемых.

— Две трубы они зарыли. Одна — калнализация. По другой провели воду в дом прямо из колодца.

— Я всё спросить хотела, — вмешалась Праскева, высыпая из берестяного лукошка в опустевшую тарелку свежей земляники, — отчего твоя хозяйка воду из колодца не носит? Как обходится?

— А вот так, — ответил Трофим, похлебывая чай с земляничным ароматом. — Вода к ней сама теперь из колодца идет, по трубе. Кран покрутишь — вода бежит. Закрутишь — перестала. Сперва-то мне это всё непривычно было, хлопотно. А теперь ничего, притерпелся. Сидишь эдак под печкой, дремлешь, а сам в пол-уха слушаешь. Чу! Зашумело тихонечко. Это в настенной белой бочке Тэн воду греет. То вдруг: ву-ву-ву — это холодильник скулит тихонечко, да посвистывает. А если кто сходит в клозет, потом нажмет кнопочку, тут вода зашумит, как в ручье, побежит по трубам калнализации. А колодезный насос как почует, что в трубах свежей воды маловато становится, сам собой включается, гудит, тянет новую воду с колодца. За всем этим хозяйством теперь пригляд нужен. Дело новое, хлопотное. Чтоб из труб нигде не капало, чтобы проводочки лехтричеством не искрили. Раньше мне эта вся машинерия спать мешала. Всё-то звуки новые, странные. А теперь привык. Чуть звук не тот — бегу смотреть — где беда приключилась? Не пора ли хозяина будить? Папенька сказывал, что долго к часам привыкнуть не мог. Привез тогда Сила Иванович с города часы. Уж они и стучат, и тикают, и кукушкой кукуют. Всё стало в доме не так, не по старому. Долго папенька к часам привыкал. А я часы эти помню с детства. Для меня — что за дом без часов?.. Да жив ли теперь мой папенька? На всю-то семью из восьми человек разрешили Корнеевым комиссары взять вещей лишь один сундучок с одёжей. С синей крышкой сундучок, с алым цветком на боку. В сундучке том, видно, спрятались от лихих людей маменька с папенькой. Эх, кабы я за ними успел, когда ночью комиссары да комбедовцы в дом ворвались… Но я под печкой замешкался. Испугался. Затаился. Хотел переждать. Думал, как уйдут чужие люди, так маменька с папенькой воротятся. А их, видать, Корнеевы с собой в сундучке унесли. Что коли замерзли они, сгинули совсем по дороге? А может, выжили, новый дом завели? И в Сибири, говорят, живут не хуже нашего. Столько лет прошло. Хоть бы подали весточку! Я ведь потому не уехал в город, как другие. Всё ждал — вдруг вернутся?

— Вернутся… Вера Николавна твоя тоже всё ждала, что вернется её Вадим. И ты до самой смерти ждать собираешься? — пробурчал леший. — Привыкай к тому, что есть. Сколько можно себя корить да убиваться?

— Кабы не болело, я бы, небось, привык… А если болит? Вот тебе люди лэпу когда через лес провели? Поди пол-века уже прошло! А ты до сих пор убиваешься. Что ж не привык?

— Не привык, — леший нахмурился, и его белая, с прозеленью борода стала от возмущения и обиды медленно распушаться. — Как привыкнешь к такому, коли они все звериные тропы, все дорожки мои скорые, да все деревья в лесу, и даже кустики как ножом срезали. Поперек всего леса, на тридцать шагов в ширину! Такую плешь мне проели своими пилами да искаваторами! Наставили своих железных столбов с проводами. До сих пор ведь лес вырубают под лэпой проклятой. Никак не дают зарастить безобразие.

— Искаватор, выходит, посильнее танка? — сочувственно спросила лесовичка, обнимая батюшку и приглаживая ему бороду.

— Посильнее, — кивнул Никодим. — Понизу ползет губа железная, всё с землёй ровняет. А сверху рука загребущая. Всё вокруг ископает, изроет… Да что искаватор? Железяка, не умней ихнего Джипы. Куды рулят, туды и ползёт искаватор на своих гнусеницах. Одолеть его дело не хитрое. А вот супротив человеческой жадности да начальственных планов никаким колдовством не управиться. Одного путника я бы заблудил. И целую экспедицию заблудить могу, коли выйдет приборы обмануть, как тем злодеям на танках. Но тут ведь день за днем, посменно, одна бригада, другая, со своими машинами. Один за другим проверяет, пишет в книжечку, да приборами меряет. Всех не заблудишь, как ни старайся. Коли так за тебя людишки возьмутся — тут уж главное — не попасть под железну губу искаватору, а то пропадешь, как Степан Жирославович.

— А как он пропал? — насторожился Трофим. — Ты мне прежде про него не рассказывал.

— Не сказывал, — кивнул Леший. — Случая не было… Ну вот слушай. Жил Степан Жирославович хорошо. То в лесу, то в поле озоровал не зная беды. Крестьяне его уважали. Подарки дарили. Кланялись. Просили об урожае, да за скотом приглядеть. Да тут понаехали с города всякие, искать ископаемых. Всё ископали и уголь нашли. Стали дорогу ладить, да землю ровнять, чтобы всяких заводов настроить и уголь весь из земли забрать. Как пошел главный, самый сильный их искаватор своей железной губой землю ровнять — тут Степан Жирославович обернулся валуном преогромным, да и вылез у искаватора на пути. Словно бы из-под земли проступил, как бывает в полях. Налетел искаватор на валун с размаху, что-то в нем хрупнуло, треснуло... Три дни чинили его кузнецы, да анженеры с города. Не смогли починить. Любой крестьянин, случись с ним така беда, отступится. Эти не отступились. Ещё больше пригнали людей да искаваторов. Все угодья Степану испоганили. Были леса да поля, а стала ямища огромная, да сбоку горы шлака навалены. Ушел Степан за Урал, к племянникам. Были там у них бесхозные леса, которых даже с конпасом не найти. Только обустроился — и там нашли ископаемых. Нет угля — копай железо! Всё изрыли, заводов настроили… Плюнул он, да ушел на Югру, к куму своему чухонскому. С одной стороны тайга, с другой тундра мёрзлая. Думал, из городских ни один туда не сунется. Только стал обживаться — городские там нефть нашли под землёй. Вышки строят, трубы тянут. Огонь столбом. Страсть! Попадешь вот так-то один раз под ковш искаватора, кончится лешацкая удача, и придётся потом всю жизнь бегать от железяк. Нет уж. Мы теперь учёные. Наше дело тихое. Дураки спешат, а мы не торопимся. Постоит эта лэпа проклятая, поржавеет, да сама и обвалится.

— Вот ты на лэпу ругаешься. А ведь лехтричество по ней не только в райцентр, но и к нам, в Никодимовку идет. Как не было той лэпы, так и у нас бы лехтричества не было. А когда ты, на той неделе, сосну на провода уронил, лехтричество и у моих хозяев пропало. Полдня они без лехтричества промаялись. Потом взялись печь топить, чтоб еды наготовить. В саже измазались, дом насквозь продымили. Тут лехтричество им починили. Знамо дело — они тут же в канпутер — у интернета спрашивать, как же печку правильно топить? Ничего ведь не знают. Совсем тёмные. Про всё в интернете ищут совета. А с той стороны-то кто им советует? Небось, такой же дурак за канпутером… А ещё вот чего удумали. Сделали хватаграфии дома, да леса вокруг и стали в интернете всем хвалится, рассказывать, как они здорово своё житьё-бытьё обустроили.

— Всем хвалится? — удивился леший: — Помнится, когда первые люди в мой лес от царя сбежали, да построили тут деревню Никодимовку, не похвалялись они ни житьём своим, ни домами. Жили себе тихонечко двадцать лет, али тридцать, пока начальство их само не нашло, да под казенное тягло опять не поставило.

— Нынче всё не так. Хозяин говорит: "Как детки вырастут надо им будет в школу ходить. И вообще соседи нужны. Для помощи, для компании." Вот и решил он соседей завести. Порасскажет красиво про свое житьё в интернете, думает, сразу соседи к нему понаедут. Настроят в Никодимовке жилья, школу свою заведут, сельпо…

— Суседи понаедут? А хорошо бы! — глаза Никодима затянулись мечтательной сиреневой дымкой. — Когда суседей было много в деревне, помню, девки толпой ходили в лес, по грибы, по ягоды. Песни пели. Аукали. Красота… А уж схватишь какую-нибудь за ногу — вот визгу-то будет, а потом охи, ахи и расспросов на несколько дней! — леший улыбнулся. — А ещё люди порой у меня помощи просили. Приходили в лес, на перекресток тропинок. Кто яичком варёным, кто краюхой хлебной поклонится, а кто и вина оставит чарочку… Даже от Михал Иваныча ведь ничего окромя бутербродов надкусанных не дождешься. Природу-то он страсть как любит, только обычаев не знает совсем. А где будут суседи, там и старые обычаи вспомнятся.

— Вера Николаевна тоже, вон, мечтала, что научит деток, останутся они в колгоспе работать, сделают Никодимовку большой, да богатой. А все разъехались, — вздохнул домовой: — Может, и мои хозяева поживут-поживут да уедут.

— Уедут… — эхом повторил леший. — Может и так. Всяко в жизни бывает. Сколь ты помнишь — всё твоя деревня хирела. А я ещё помню, как она росла, расцветала. Деревня ведь дело живое, природное. Не боись. У людей, как везде, жисть идёт волнами. Где-то убыль пошла. Вдруг, глядь — а там прибыло пуще прежнего.

***

Осень пугала холодным, слякотным дыханием, гнала по небу низкие, кудлатые тучи, срывала с деревьев пожухлые листья. Раньше в такие деньки Трофиму оставалось только тосковать, глядя на хмарь через пыльное стекло. Теперь не затоскуешь.

— Родя! Родя! — вопил Аникей, шлёпая резиновыми сапожками по лужам следом за старшим братом.

— Шрёдя! Шрёдя! Стой, кому говорят! — вопил Родион, изо всех сил пытаясь догнать чёрного, с проседью, кота, удирающего от братьев зигзагами, по всей деревне.

Догонялки были делом увлекательным. Особенно с учетом того, что кот стянул сыр с бутерброда у Родьки и тащил его сейчас в зубах, поддразнивая возмущенного мальчишку распушённым, как пиратский флаг, мохнатым хвостом.

У Марии Станиславны был очередной дедлайн, а Олег Иванович взялся помогать новым соседям, так что мальчишки заскучали и уткнулись в свои смартфоны. Пришлось Трофиму выманивать их на улицу. Дело привычное, тем более, что на улице было теперь интересно.

На месте одного из прежних, полусгнивших домов стоял свежий сруб под крышей. По соседству поднимался бетонный фундамент с ещё не снятой опалубкой. В немного подлатанном доме Никитишны поселился приятель хозяина, тоже компьютерщик, переехавший в Никодмовку месяц назад. На соседнем участке Олег и его новые соседи споро ставили и крепили между собой стропила каркасного дома. Ворон, сидящий на ближайшей березе, с интересом наблюдал за их суетой и иногда, передразнивая строителей, издавал звук работающего шуруповерта.

А чуть поодаль стоял уже полностью готовый каркасный дом. В него сегодня въезжали новые хозяева. Вот остановилась перед домом слегка помятая легковушка с прицепом. Из неё выбрались мужчина с женщиной — худые, совсем молоденькие. Трофиму почему-то сразу вспомнились Вера с Вадимом. Мужчина развязал веревку, откинул вбок брезент. Хозяева принялись вытаскивать из прицепа и ставить на траву перед домом свои вещи. Диван. Стол. Компьютер. Перевязанные верёвками книги. Какие-то узлы с одеждой, завернутые то ли в скатерти, то ли в занавески. Всё это Трофим наблюдал краем глаза, пробегая мимо с куском сыра в зубах. Вдруг он встал, как вкопанный. Недогрызенный сыр выпал изо рта на дорогу. Внутри всё замерло. Молодые хозяева вынимали из прицепа небольшой, но довольно тяжелый сундучок. С таким знакомым алым цветком на боку. С синей, сильно облупившейся крышкой.

Идею сбережения кот, в целом, одобрял, но сам её воплощать не собирался, оставляя это важное дело на совести профессионалов. Судя по следам шин и запаху, утром к леснику кто-то уже приезжал. Впрочем, сегодня кот держал путь к профессионалам иного рода. Свернув с просеки на едва заметную тропинку он углубился в почти непролазные дебри и вскоре оказался у подножия огромного древнего дуба. Дуб только начал раскрывать свои первые зелёные листочки на нижних ветвях, приглядываясь, действительно ли весна наступила всерьёз, или это очередное оттепельное баловство. Дуб был мощный, узловатый. Он вздымал свою крону до самого неба, словно бы подпирая его своей нерушимой уверенностью, что как всё было, так и будет, от века до века, несмотря на всяческое ежегодное мельтешение.

К одуряющим ароматам проснувшейся почвы примешивался чуть слышный запах дыма.

"Уже собираются чаёвничать. Значит и я ко времени," — кот быстро вскочил по стволу на одну из толстых нижних веток и деликатно поскреб когтями кору. Радостно зачирикали над головой синицы. Кусок коры с лёгким скрипом отворился внутрь, как самая обычная дверь. Кот прыгнул, на лету кувыркнувшись через себя. Дверь за спиной захлопнулась. Кот превратился в черноволосого, с проседью, маленького мужичка в мохнатой чёрно-серой, словно бы запылённой, душегрейке. Мужичок, пригладив ладонью встопорщенные усищи и бороду, степенно поклонился красному углу:

— Исполать тебе, Никодим, свет Дебрянович. И тебе, Праскева Никодимовна.

— И тебе, Трофим Семёнович, долгих лет, да здоровья, — проскрипел из красного угла сидящий там седобородый старик. Глаза его приветливо сверкнули зеленым. — Садись за стол, коли к обеду пришел. Принеси-ка, дочка, угощение гостю.

Обеденный стол, за которым сидел хозяин, вдруг подрос в ширину, да и горница стала просторнее. Из пола вырос свежим грибочком ещё один стул. Трофим, ещё раз церемонно поклонившись, уселся. Миловидная зелёноволосая лесовичка в синем, печатном сарафане принялась выставлять перед ним миски и плошки с разной снедью.

— Вот суп грибной, вчерашний, ещё тёпленький. Рыжики солёные. Брусника в меду. Скоро и чай доспеет. А вот карасики вяленые. Всё ли у тебя ладно? Всё ли по-старому, Трофимушка?

Зыркнув на лесовичку желтым кошачьим глазом, Трофим кивнул и широко, даже как-то горделиво, улыбнулся.

— Да верно ли у тебя всё по-старому? — недоверчиво прищурился леший. — Прошлый раз, как ты заглядывал, и весна была тебе не красна. Сидел, как сонная муха. А нынче прямо светишься.

— Это потому, Никодим Дебрянович, что я теперь не один.

Лесовичка, едва не уронив блюдо с карасиками, отступила на шаг и недоверчиво посмотрела на гостя. Никодим удивлено поднял замшелую правую бровь.

— Обзавелся я вчера хозяином. Купили мой дом. Жить теперь будут. Такая вот у меня радость.

Лесовичка поставила карасиков на стол и улыбнулась.

— Я теперь, можно сказать, новую жисть начинаю, — гость встопорщил усы, голодно ощерился, схватил с блюда карасика и впился в него зубами.

— Новую жисть? Настоящие хозяева? Не дачники? — с сомнением проскрипел леший.

— Угу, — кивнул Трофим. Доел, аккуратно положил на стол рыбий скелет и по-кошачьи облизал жирные руки.

— А когда переедут? — с ноткой беспокойства спросил Никодим.

— Завтра, — гость уверенно икнул. — А может, послезавтра. Мне-то они не сказывали.

— Ты не томи, Трофимушка. Рассказывай, — Праскева подтолкнула блюдо поближе к гостю. — Как же это всё так устроилось?

— Ну… — протянул Трофим, неспешно берясь за вторую рыбку. — Как школу-то закрыли, так деревня наша совсем опустела. Было у нас четыре школьника в последний год. Митька, Лёшка, да близняшки Рыкины. Понаехали вдруг тётки какие-то, начальские, наговорили непонятных гадостей, понаписали бумажек, да школу и закрыли, — он хищно встопорщил усы и набросился на рыбу так, что пару секунд слышались лишь треск и чавканье. Потом тяжко вздохнул и положил на стол обглоданный скелет. — Вот так. Все деревенские, у кого дети, в то же лето разъехались, кто в райцентр, кто в город. Остались в Никодимовке только старуха Никитишна, да моя прежняя хозяйка, душечка, Вера Николаевна. Всю-то жисть она в этой школе проработала и на пенсии тоже учительствовала, а тут осталась одна. На лето к ней бывшие ученики заезжали иногда, на денёк-другой. Но с каждым годом всё реже. И трёх лет не прожила она без школы. Выходит, в школе и была вся её жисть… А как померла моя душечка, так остался я один в родном доме. Печь не топится. Еды нет. С крыши капает…

— Да ты дело говори! Про свое житье бесхозяйское ты сто раз уже рассказывал, — перебил его Никодим. — А ты, Параська, сходи посмотри, не доспел ли чай?

— Я и говорю. Плохая жисть без хозяина. Из соседей осталась одна Никитишна. Каждое лето к ней внук приезжал, уговаривал в город уехать. И в позапрошлый год приехал, в июне. А она уж месяц, как остыла. У Никитишны кошка была. Манька. Забрал её внук с собой в город. И меня хотел забрать. Звал всё — "кис-кис". Колбасой копчёной приманивал. Добрый человек. Только дурак. Ну, куда я от родимого дома? Не могу я дом бросить. Родная каждая плашка, каждое брёвнышко. Больше ста лет дом простоял. А прежде, на его месте, другой дом был, тоже наш, наследственный. И так из века в век. А что я в ихнем городе?.. Две зимы один жил, в соседях с одной только Никитишной. Да ещё две зимы на всю деревню один, одинёшенек… Пойдешь, бывало, с голодухи, к леснику, за семь вёрст, по морозу, повоешь под окном, выпросишь хоть какой огрызочек, косточку, али мышку поймаешь, птичку… Кабы не твоя доброта, да хлебосольность, Никодимушка, я бы совсем…

— А откуда хозяин в доме взялся, если деток у твоей прежней хозяйки не было? — полюбопытствовала Праскева, ставя на стол поднос с большим фарфоровым чайником, блюдцами и тремя чашками разного вида и цвета. — Вот, извольте, батюшка. Извольте, Трофим Семёнович. Чай нынче на липовом цвету, да с медком, да с брусникой.

— Детишек не было у Веры Николаевны, да случился вот племянник, Алёша. Два только раза прежде он приезжал. Первый раз лет десять назад — познакомиться, да денег в долг у хозяйки моей спросить. Она дала, сколько там у ней было припасено этих бумажек. А второй раз Лёшка приехал, когда Вера Николаевна умерла. Зато на своей машине… Делово-ой.

— Деловой, — кивнул Никодим, сёрбая чай из блюдечка. — Сволочь редкая… Ты брусники-то с мёдом испробуй, да к делу разворачивай.

— Я и говорю. Похоронил Алёшка хозяюшку мою, Веру Николаевну, дом на себя в сельсовете, в Леонидовке, записал, да и снова в город уехал. А вчера вдруг третий раз заявляется. Да с новым человеком. И давай ему мой дом расхваливать, все углы показывать. А хозяин-то новый — внимательный. И в подпол залез, и на чердак. А дольше всего колдовал над этим… Над лехтричеством. И к столбу с проводами, и к коробке лехтрической так и эдак подступал. Всё цифры в бумажку записывал, да пальцем тыкал в какой-то своей маленькой плоской коробочке. А потом говорит Лёшке: "Дом твой — рухлядь. Нижний венец прогнил. Крышу надо менять. Да и место больно глухое. А цену ломишь. Вот сколько могу дать. Продашь, так продавай сейчас. А нет, так я поеду другие дома смотреть". И кажет ему пачку бумажек зелёненьких.

— Зелёненьких? Они-то самые злые, — нахмурился Никодим. — Моему леснику Михал Иванычу, один тут предлагал зелёных бумажек. Да за что? Чтоб одного из ведмедей моих пристрелить! — волосы на бороде лешего встопорщились от гнева, а глаза засветились недобрым алым отливом. — Шкура ему, вишь, понадобилась, ведмежья, пёсьему сыну! Мой Михал Иваныч хошь и дурак, да не сволочь. Он того браконёра скрутил, да и сдал на расправу начальству. Ты зелёных-то бумажек, милок, опасайся. Я от многих уже слыхивал. И с обычными бумажками у людей не всегда добром кончается. А зелёную бумажку человек человеку дает токмо за всякую подлость.

— Ну, ты загнул, Никодим. Зелёная бумажка не вреднее обычной. Просто стоит дороже. За дурные дела, знамо дело, просят больше, чем за обычные. Вот и…

— Да ты о деле давай, Трофимушка, — перебила Праскева.

— Я и говорю о деле. Как стал он мой дом ругать, я аж вскипел весь внутри. Как это рухлядь?! Дом этот ставил мой батюшка, домовой Семён Тихомирович, со своим прежним хозяином Силой Корнеевым! В одна тысяча девятьсот десятом году ставили! А сейчас год который? А дом — почти как новенький! Остальные все, даже те, что позже понастроены, развалились, прогнили. А мой стоит! А что крыша протекла в паре мест, так я тазики подставил, четыре года кружечкой таскаю воду наружу, чтобы через край не лилась и полы мне не гноила.

— Так купил он дом-то у Алёшки? — спросила лесовичка, подливая чаю.

— Купил, — махнул рукой Трофим. — Взял Лёшка деньги, подписал листочки какие-то, сел на свою машину и уехал. А новый хозяин жене своей подмигивает (вдвоем с женой они дом-то смотреть приезжали), да радостно так улыбается. "Не грусти, — говорит, — Маша. Это я так цену сбивал. А дом хороший. Крышу починим, окна заменим, и сто лет ещё простоит. А главное, электричество тут есть и интернет нормально ловится." — Вот какой хозяин! Торговаться мастер и в домах знает толк. Вот только спросить тебя хочу, что за зверь такой — интернет? Как его ловят? С ружьём али силками, капканами? Сам-то я рад-радёшенек, но боюсь, не завел ли я, на беду, браконёров?

— Браконёров? Поживём — увидим, — прокряхтел леший. — Это ты молодец, что меня упредил. Как приедут твои хозяева, присмотрю за ними. А скажи, как они показались тебе? Работящие люди, аль бездельные? Много ли у них коней, коров? Будут они хлеб растить? Садом займутся? Какого уж зверя они интернетом зовут, не ведаю. Но ни лося ни ведмедя я стрелять не дам. Если они что недоброе задумают, твое дело удержать их по хорошему. А не уследишь — пусть на меня не обижаются.

— Эх я, — вдруг хлопнул себя по лбу домовой. — Ведь забыл совсем! — он полез за пазуху и достал батончик в цветной обёртке. — Я ведь к чаю вам принёс угощение. Гостинец из города. С одной стороны только хозяйка его надкусила, да и забыла на подоконнике. Ну я и...

— Ух ты! — лесовичка взяла батончик и стала его с любопытством разглядывать. — На конфету похож. Большой только. Сладкий?

— А то, — расплылся в улыбке Трофим. — Такой сладкий, ажно скулы сводит. А изнутри весь понатыкан орехами. Называется сныкерс. Вот они оставили, а я и сныкал… Эх, теперь заживу! Крышу починят. Печку затопят. Щти, кашу сварят! Конфеты будут с города возить, небось, горстями, да всякие диковины.

— Диковины, — пробурчал Никодим и опасливо куснул городской гостинец. Потом, с трудом разжав челюсти, отдал батончик дочке, брезгливо держа его в двух пальцах вытянутой руки. — Я такое исть не буду. Лучше дубовой коры пожую. В ней зубы-то не застревают. А для сладости у нас мёду полно. Скоро и земляника пойдет, малина…

— Ничего вы, батюшка, не понимаете в городских диковинах. Этот сныкерс, небось, не грызут, а лижут, как карамельные петушки.

— Ну, ладно, — Трофим поднялся со стула и отвесил хозяевам земной поклон. — Спасибо вам за приём, за угощение. Засиделся я в гостях, а мне дом готовить пора. Вдруг и правда завтра приедут?

Хозяева принялись прощаться, да всучили гостю с собой, в дорогу, пакет карасиков. Потом дверь наружу отворилась и домовой, кувыркнувшись через порог, обернулся большим чёрным котом.

***

В этот раз никто не кувыркался. Лохматый мужичок, тяжело перешагнув через порог лешачьей горницы, прислонился к стене, поставил рядом на пол большой холщовый мешок и вытер рукавом рубахи пот со лба. Пушистая его безрукавная душегрея была распахнута, оголяя тяжко ходивший от одышки живот.

— Что случилось, Трофим свет Семёнович? — Никодим привстал со своего места, тревожно сверля глазами домового. — Нешто снова с немцем война?

Праскева вскочила из-за стола, да так и замерла, прикрыв ладошкой рот и испуганно поглядывая то на гостя, то на батюшку.

— С чего… ты решил что война? — спросил Трофим, унимая одышку. — Тишь да гладь кругом. Просто я к тебе это… с подарочком.

— Тишь да гладь? — леший, облегченно вздохнув, снова уселся. — А последний раз ты, вот эдак, не в кошачьем обличье, а в человеческом, бежал ко мне через лес, помнится, когда узнал, что едут к вам в деревню немцы с войной, — он осуждающе глянул на гостя. Птички снаружи резко перестали чирикать. Дверь в горницу запоздало захлопнулась. Стол чуть подрос в размерах, а на гостевой стороне привычно вскочил грибочек стула. — Очень уж все напужались тогда в лесу. Танк немецкий, это же зверь хуже искаватора. Гремит, трещит, деревья мнёт под себя, как траву. А на крыше пушки с пулеметами! А за пушками-то всё злодеи да разбойники! Такие не только деревню — и лес спалят, и весь мир спалят, не поморщатся. Так уж они всех перепугали… Зайцы плачут. Белки разбежались. У лосихи выкидыш. Параська, как мысли их злые почуяла, так и забилась под лавку, дрожит. Вот и пришлось мне немножко того, этого… Что стоишь столбом, Праскева? Видишь, гость дорогой пришел? Так неси на стол угощение. Нет войны, и слава Роду. Значит будем спокойно разговаривать.

— Да, здорово ты их тогда в лесу запутал! — домовой присел и мечтательно заулыбался. — Мимо Никодимовки провёл, да в самое Болотище заманил самоходные железяки. Так они там и засели намертво, ушли постепенно в жижу по самую маковку… Я потом-то узнал, когда наши солдатики заплутавших немецких танкистов по лесу повыловили, да в моем дому им допрос вели. Был у них злодейский умысел: лесом пробраться хотели в обход, да в тыл нашим главным военным силам ударить! Кабы это дело им удалось, могли бы даже наш город эти немцы забрать, да спалить!

— И гори он синим пламенем, ваш город! В тоём городе, небось, этих мерзостных танков и делают, и искаваторов, и ружей с капканами, и прочую железную дрянь. Да таких же разбойников и учат в живых стрелять, да лес палить, да прочие всякие гадости. Кабы знал я, что город спасаю, я бы ещё подумал сперва.

— Да не город ты спасал, а людей, и других всяких-прочих. Каждый город это ж не только заводы и тракторы. В городах домов многие тысячи. Там люди живут. А кое-где, — Трофим печально вздохнул, — домовые.

— Домовые… — проскрипел Никодим. — Ну, а коль теперь не война, что же ты бежал через лес, не скрываючись? Если увидит кто, знаешь что будет? Нынче у кажного туриста, у кажного прохожего да проезжего в кармане эти, как их… канпухтеры. Увидят что-нибудь новое — и давай кнопки жать, хватаграфировать, да потом друг другу показывать. У моего Михал Иваныча, и то теперь такой ручной канпухтер есть. Я на днях подробненько разглядывал, как он им зверей моих хватаграфирует.

— Это как? — опешил Трофим.

— Как? — леший ловко загреб воздух замшелой ладонью. — Вот эдак, хвать! И графирует. Какой ты есть оно запомнило своим железным глазом и засунуло в цветную картиночку. Картиночку одному покажут, другому, да в газете пропечатают. А газеты-то дураки читать лю-юбят. Начитаются, и пойдут в мой лес искать, где это тут домовые с мешками туды-сюды шастают. И полезут ко мне всякие туристы, да учёные. Всё загадят, замусорят… Что ты на меня зенки вылупил, как на новый сарай? Я ить энто всё не выдумал. Старший братец мой, Щур Дебрянович подробно мне рассказывал… Взялась его детвора туристов пугать. Ну, тех, что ходили костры жечь, да песни петь на Сырую Поляну, к Болотищам. Но нашлись такие, что не сильно спужались. Один, шустрый, щёлк-щёлк своим канпухтером… поймал в картинку его младшенькую, когда она рожи им корчила. Показал, небось, хватаграфию кому попало в городе, и поперли к Щуру туристы пуще прежнего, да учёные всякие. Атопологи, икологи, уфологи и прочая вся хренотень. Уж так они его допекли своим галдежом, да приборами, да мусором. Хорошее ведь место было! Грибное, красивое. А теперь его придётся подтапливать, заболачивать, чтобы их от леса отвадить… А за те немецкие танки Щур, между прочим, до сих пор меня попрекает. Зачем, мол, ко мне загнал. Ржавчины теперь в трясине больше нужного. И лягушки, и кикиморы ругаются.

— Да что нам, батюшка, дядины лягушки? Зачем про них-то к обеду, да ещё про войну эту клятую. Я вот блинов напекла. С грибочками. Угощайтесь. А я пока для чая котелок поставлю.

— Подождите, Праскева Никодимовна, — Трофим вскочил со стула и полез в свой мешок. — Вот вам с батюшкой от меня подарочек. Уж простите, что я шел к вам не скрываючись, но в кошачьем обличье донести к вам такое нет никакой возможности.

Домовой вынул из мешка большой, пузатый тульский самовар, сверкающий начищенной латунью, а следом старый хромовый сапог и латунную дымовую трубу.

Прасковья удивленно ойкнула, да так и села у стены, на вскочившую прямо из пола лавку. Никодим покряхтел, встал из своего угла и, подойдя поближе, осторожно потыкал самовар пальцем.

— Царского времени вещь. Ты ж берег его пуще глаз! И от Лёшки прятал, когда тот, после похорон Веры Николавны, искал, чего бы из дому стащить. Сам же мне сказывал. И от комиссаров ты его прятал, когда твоего Силу Корнеева в Сибирь выселяли. И от колгоспа прятал, когда сельсовет в твоем доме устроили. Только любимой хозяйке своей, Вере Николаевне ты самовар открыл. И то ведь не сразу?

— Всё так, — вздохнул Никодим, с нежностью погладив сверкающую латунь. — Поселилась ко мне Вера Николаевна, со своим супругом, Вадимом Сергеичем. Оба молодые, красивые. Комсомольцы, с города. Глаза горят, ума ни крошки. Книжек три мешка в дом привезли, а сапог на двоих одна пара. Ни топор, ни лопату толком держать не умели. Дом мой сельсоветские им отдали под школу. Так они и стали у меня жить, деревенских деток учить. Один класс в сенях, другой в горнице. Даже года вместе не прожили, как война… Ушел Вадим Сергеич на фронт, да и сгинул там без вести, — Трофим вздохнул и шмыгнул носом. — Сколько мужичков-то наших, Никодимовских, в ту войну кануло. От немцев вышло запустение хуже чем от колгоспа… Целый месяц поблизости от нас пушки стреляли. В доме есть нечего. Того гляди сгорим, как Леонидовка. Ребятенок у хозяйки моей родился мёртвенький. Что ж поделаешь? Дело житейское. Только она больше замуж ни за кого не пошла. Всё ждала своего Вадима. Вдруг вернётся? Вот и вышло, что стала она такая же как я, сиротинушка, — домовой опять шмыгнул носом.

— Сиротинушка… — буркнул Никодим и тоже шмыгнул носом. — И ты показал хозяйке свой самовар. Сколько раз уже рассказывал? Нам-то к чему его даришь? Ты ить четыре зимы сам, живя в одиночку, только этим самоваром и спасался.

— Спасался. Да думал, как новый хозяин заведётся, самовар ему подарю! Вот завелся хозяин и что? Увидал самовар. "О! — говорит, — Анти-кварная штука!" Полюбовался, да и кинул его в кладовку, под рогожу.

— Как же они чай-то пьют? — удивилась Праскева. — В котелке кипятят?

— В пластмассовой банке с откидной крышечкой. Лехтрочайник называется. Воду кипятит лехтричеством, от розетки. А потом наливают кипятню сразу в стакан. В стакане заварка в пакетике. Пакетик сам какой-то пластмассовый, да в нём чай никудышный, половина ароматов обманные.

— Обманные? Как в том сныкерсе, — сокрушенно покачал головой леший. — Эдак люди скоро совсем одичают, отучатся от нормального вкуса.

— Ведь раньше как, когда я был маленький? — продолжал вспоминать Трофим. — Сядут хозяин с хозяйкой с детишками за стол. Во дворе самовар поставят. Настрогают сухих щепочек, разожгут, сапогом раздуют, да поставят потом трубу. Труба дымит, вода греется. Как вода вскипит — её в чайник с заварочкой. Потом чайник на самовар. На чайник бабу тряпичную, чтобы хорошо всё напарилось. Самовар на стол, да и за трапезу. Смотришь на них из-под печки, али с полатей, дымок самоварный да пар заварочный нюхаешь, и душа замирает радостно. Вот он дом, вот оно благолепие! А как люди уйдут, можно и самому чайком себя побаловать, бараночкой… А теперь что же, совсем чаю нормального не пить? Давай хоть тебя, Никодим Дебрянович пить чай с самоваром научу. А, Праскева Никодимовна? В котелке оно у вас, конечно, хорошо получается. Но с самоваром-то лучше. Ну, позвольте, я быстро покажу, как что делать. Уважьте меня, бедолагу. Примите подарочек. И вам будет улучшение, и мне облегчение. Хоть у вас в гостях добрый, самоварный чай буду пить.

***

В этот раз пить самоварный чай они наладились "на балконе" — на раскидистых ветвях дуба, ближе к его макушке. Для наставших теплых денёчков место было самое удобное. И тень от ветвей, и солнышко пригревает, и весь почти лес как на ладони.

— Хозяева твои, люди, видать, совсем городские. Да других, небось, уже и не осталося. Одни консомольцы, — философствовал леший, запивая оладьи чаем с мятой и малиновым листом. — Почти месяц живут, а огород не копан. Картошку надо садить, хлеб сеять, а они… И скотины не держат.

— Конь-то у них есть. Железный, как у нынешних людей положено, — вступился за хозяев домовой. — Сильный конь. Вороной. Джипой звать. И хозяин мой, Олег Иванович, и хозяйка, Мария Станиславна, лихо им править умеют. Четверых конь везет, не спотыкается. Да ещё тележку полную тянет. Зачем хозяину другие кони? Живых коней кормить надо, поить, чистить, навоз убирать. А этому — налил бензину в дырочку, он весь день и бегает. Добрый конь. Лучше трактора. И вездеходный. По любой грязи.

— Вездеходный — это хорошо, — усмехнулся в усы Никодим. — Чем вездеходнее машина, тем дальше в лес она проедет, прежде чем застрять окончательно.

— И вовсе они не комсомольцы. Нету теперь комсомольцев.

— Нету? Что-то скоро они повымерли.

— Не вымерли. Вера Николавна говорила, что все перекрасились сразу, как совецка власть закончилась. И теперь у них в городе не комса, а эта… дерьмократия.

— Раньше, помню, князья в городах правили. Потом царь, — леший начал загибать пальцы, — Один, другой… да много их было. Потом комиссары. А теперь, выходит, правит в городе всякое… Ну, хоть называют себя как есть, без вранья, не то, что прежние. А суть-то ихнюю я сразу почуял, когда оне школу закрыли. Раз твои хозяева не консомольцы, то и в красном углу у них, поди, не комса всякая, а какой-нить Спас, али Никола-угодник? Или, слыхал я, в дальних лесах родноверы опять завелись. Костры жгут на Купалу, идолам кланяются. Твои-то из каких?

— Ройтер у них в красном углу, — буркнул домовой. — Чёрная така коробочка. Сидит, гудит, мигает лампочкой. Интернет раздает. Я сперва-то думал, люди православные, как прежний мой хозяин, Сила Иванович. Сами — Олег да Марья. И у сыновей имена, видать, из святцев — Родион да Аникей. Но нет. Оказалось, главный бог у них — канпутер. В канпутере у них службы. В канпутере у них иконки. Перед канпутером у них и заутреня, и обедня, и вечеря, и детям сказки, и работа, и чай с конфетами.

— Перед канпухтером? Перед этой железной коробочкой, какую мой Михал Иваныч в кармане таскает?

— Не-ет. Такая коробочка — это слабый канпутер, дохленький. Он так и называется смаркфон. Ни телефон, ни канпутер. Так, зверушка карманная. У моих канпутер большой, толстый. Стоит в углу, гудит, думу думает. От него проводочки повсюду. У большого канпутера две служки — Мышка и Клава. Люди жмут на них кнопочки, и канпутер понимает, чего людям хочется. А морда-то у канпутера большая, плоская, шириной, как окно. Манитор называется. Вот и манит она всех, развлекает картинками. Это большой канпутер, хозяйский. Есть ещё хозяйкин, помельче, с большую книжку размером. Ну и эти, смаркфоны у всех, само собой. И у деток свои смаркфоны. Детки малые. В школу им ещё рано. Буквы толком не знают, а туда же. Кругом птички, цветы, букашки, травушка! А эти дома сидят и в смаркфон пальцем тыкают. Родителям не досуг детьми заняться. Хозяин всё в доме вверх дном поставил ремонтом своим. А у хозяйки дидлайн. Ей и суп-то сварить некогда. Всё сидит в своем канпутере, пишет буковки да циферки. Как дети начнут шалить — она сунет им смаркфоны, и снова в канпутер, — Трофим сокрушенно покачал головой и даже отставил в сторону кружку с чаем.

— А ты на что? — возмущенно встопорщил бороду леший. — Ты же в доме главный! Раз хозяйка за детьми не следит, пусть хозяин её поучит плёточкой! Да и ты её напужай. Постучи под печкой, повой волком в трубе. Может хозяева и образумятся?

— Да не со зла она. Работа у ней такая в канпутере. Дидлайн значит — сдохни, но к сроку всё чтобы сделалось. Пока хозяин строит, хозяйка за двоих за канпутером отдувается. Ну да я теперь её выручаю порой. Уж больно мальчишки хорошие, смышлёные. Родиону пять лет. Аникею того меньше. Как увижу, что детки опять в свои смаркфоны утупились, так оборачиваюсь котом, да лезу к ним играть, — на лице домового расплылась блаженная улыбка. — Супротив кота любой смаркфон — дело скучное. Уж они меня и гладят, и ловят, и в веревочку, и в прятки со мной…

— Эх, Трофимушка, — вздохнул Никодим. — Когда ты о своих-то детках подумаешь? Вошел уже в возраст. Хозяевами снова обзавелся. Жениться пора.

— А что, детки-то людские тебя не обижают? — вмешалась покрасневшая вдруг Праскева. — А взрослые? Ты что же, теперь, как кот, открыто по дому ходишь, не прячешься?

— Хожу. Сперва хозяева удивлялись, откуда, мол, такой котище к ним приблудился. Но, похоже, привыкли. Даже дали мне прозвище.

— Прозвище? — переспросил Никодим, макая оладушек в мёд.

— Прозвище мне хозяин придумал, — домовой приосанился и расправил усы. — Называют меня по иностранному, Шрёдингер. А иногда и ласково, Шрёдя.

— Шрёдя? — почесал бороду леший. — Мудрёно. Да и сами хозяева мудрёные. Сколь смотрю за ними — не пойму, с чего живут? На огороде ничего не ростят. Дома не рукодельничают. Крышу починили, окна заменили, огород весь изрыли искаватором, да на том, видать, зелёные бумажки закончились? Анбар пустой, погреб пустой. Запасов не делают. Еду, небось, за бумажки покупают, в сельпо, в Леонидовке? Эдак скоро у них и цветные бумажки закончатся. Будете зимой голодать, как при колгоспе.

— Не закончатся. Работа вся у них в канпутере, и деньги в канпутере. Не пойму пока, как так получается. Но за то, что они в канпутере делают, кто-то денежки им, видать присылает. Это всё интернет. В нём они и сеют, и пашут, и доят, и капусту рубят. Интернет, он… как пруд. Только большой-пребольшой. Больше деревни. Больше леса…

— Больше леса стоячего, — усмехнулся леший, — выше облака ходячего?

Трофим задумчиво поглядел наверх, на редкие, ползущие с запада облака.

— Может и выше. Кто ж его измерит-то? Большой пруд. А в нём, стало быть, сети. И по тем сетям канпутеры тянут друг у друга то одно, то другое.

— Сети? А из чего?

— А по разному. Есть сети, как проводочки обычные. Есть пластмаски какие-то. А есть сеть незаметная, магнитная. Ни на ощупь, ни глазу не видная. А канпутерам всё едино. Они через любую сеть знай себе тянут всякую формацию. Как рыбу неводом. Тянут, потянут, а её в том пруду меньше никак не становится.

— Меньше не становится? — с сомнением переспросил Никодим. — Твой хозяин не колдун ли часом?

— Может и колдун. Да только в городе таких колдунов теперь многие тысячи. Могут они через канпутер друг другу картинки слать. Могут разговаривать. Могут даже как ты, через блюдечко с яблочком.

Леший подпер бороду кулаком. Задумался.

— Коли люди эдак колдовать навострились, может теперь среди них дураков поубавится? Может, заживем ещё хорошо да с песнями, как в старину?

(продолжение следует)