HOBATOPru

В кармане перекатывалась знакомая пластмасска — тонкая синяя зажигалка с облезшей картинкой ночного города. Его зажигалка. Я перестал курить почти сразу после похорон, но зажигалку по привычке носил. Глупый талисман. Смешная форма извинения.

Внутри кладбища было прохладнее. Асфальт быстро кончился, под ногами зашуршал гравий, проступили корни деревьев, как чёрные жилы. Я шёл по заученному маршруту: направо, мимо двух мраморных ангелов, потерявших носы; налево, у берёзы, которая корнями разломала чей‑то старый постамент; потом ещё несколько шагов до аккуратной серой плиты.

Могила у него была правильная. Прямоугольник гранита, ровный бугорок земли, пластиковые розы, которые мать приносила с завидным упорством. Фотография в рамке — он смеётся, голова чуть наклонена, глаза прищурены. Ему там двадцать три, и он ещё не знает, что впереди три месяца больницы и одно неосторожное «потом поговорим», которое мы не осуществим.

— Привет, — сказал я. Голос прозвучал чужим.

Я положил букет — живые, настоящие цветы рядом с пластиком — и сел на скамейку. Молча посидел. Ветер шевелил искусственные лепестки, отчего они казались живее настоящих.

— Я опять опоздал, да? — попытался пошутить. — Ты бы, конечно, сказал, что я всегда так.

На самом деле он бы сказал хуже. И честнее.

Я говорил ерунду: о работе, о том, что мама снова слегла с давлением, о том, что отец всё чаще молчит. О квартире, от которой у меня сводило скулы. Он завещал мне свою половину — будто можно завещать что‑то после того, как всё уже развалилось.

Главного я избегал. Нашего последнего разговора, когда он попросил: «Останься на ночь, а?» — а я посмотрел на часы и сказал: «Мне завтра рано, мама с тобой посидит, поговорим потом».

Я поднялся, когда солнце сдвинулось к краю неба.

— Ладно, мне пора, — сказал я. — Я ещё зайду.

Я почти не врал. Я правда заходил. Просто реже, чем должен был.

Обратную дорогу я всегда проходил быстрее. Хотелось вырваться назад, к шуму, к рекламе, к людям, у которых проблемы ограничиваются кредитами и сломанным краном. Я свернул на боковую тропу — короткий путь, который он показывал мне ещё подростком.

— Тут быстрее, — говорил он тогда, перепрыгивая через корни. — Если не будешь смотреть под ноги, получишь по шее от бабки Малаховой.

Бабки Малаховой уже лет десять как не было в живых, но тропа осталась. И корни — тоже.

Телефон в кармане завибрировал. Я машинально достал его: три пропущенных от мамы и сообщение «Ты там?». Я посмотрел на экран, на секунду задумался, и не заметил, как земля под ногой изменилась.

Носок кроссовка зацепился за корень. Тело по инерции рванулось вперёд. Я успел подумать: «Только не лицом в плиту», — и тут же с хрустом встретился лбом с чем‑то твёрдым, холодным.

Свет внутри головы вспыхнул и погас.

***

Я не знаю, сколько прошло времени. Сначала вернулся звук: кто‑то шуршал по сухим листьям, где‑то глухо стучало — может, ветка билась о металлическую ограду. Потом — холод. Сырой, ночной, въедающийся в одежду. Затылок ныл, лоб пульсировал.

Я открыл глаза.

Надо мной висело тёмно‑синее небо со странно яркими звёздами. Фонарь где‑то сбоку мерцал жёлтым, обводя могилы неровными бликами. Воздух пах мокрой землёй и железом. Кладбище превратилось в совсем другое место.

Я сел, зажмурившись от боли. Потрогал лоб — пальцы нащупали мокрую липкость и шершавый выступ. Кровь уже подсохла.

Телефон не включался. Экран был треснут, батарея умерла. Ворота, вероятно, заперты. Я, взрослый мужик, который дважды в год ездит на море и один раз был в командировке за границей, внезапно очень конкретно испугался провести ночь между чужими фамилиями.

— Браво, — сказал я в темноту. — Просто шикарно.

Мой голос прозвучал глухо и сразу же утонул в тишине.

— Ну да, драматический финал, как ты любишь, — отозвался кто‑то справа.

Я дёрнулся так, что голова словно отвалилась. Обернулся.

На низкой каменной оградке сидел парень. Нога на ногу, руки сцеплены в замок, спина чуть согнута. Лицо скрывала тень от ближайшего дерева, но силуэт был до боли знакомым — до неправильности, до того, что хотелось отвернуться и одновременно смотреть, не мигая.

— Ты… — выдохнул я.

Он наклонился вперёд, и тень сдвинулась. Свет фонаря зацепился за его щёку, блеснул в глазах. Тот же прищур. Та же родинка у виска.

— Кого ещё ты ожидал увидеть ночью на кладбище? — Он усмехнулся. — Сантехника?

Я молчал. Мозг пытался подобрать рациональное объяснение, но кровь стучала в висках так громко, что любые мысли тонули.

— Ты умер, — сказал я наконец. Глупое, очевидное замечание.

— Есть такая версия, да, — он пожал плечами. — Но ты же знаешь, ты всегда доводил всё до крайности. Даже факты.

Он говорил так, как говорил всегда. С насмешкой, в которой половина — привычка, половина — защита.

— Мне снится, — попытался я. — Или… галлюцинация от удара.

— Можем сойтись на том, что да. Так тебе проще? — Он чуть наклонил голову. — Главное, что наконец‑то нашёл время, брат. Лежать тут весь вечер ради разговора — это сильно.

Слово «брат» больно царапнуло. Я уткнулся взглядом в свои ладони, в чёрную крошку земли под ногтями.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

— Непривычно слышать, что это ты спрашиваешь, — он хмыкнул. — Обычно наоборот. «Сделай то, сделай это, отвези, принеси, прикрой». Помнишь?

Помнил. Как он подрабатывал вместо меня, когда я «горел» на новой работе. Как я брал у него в долг, потому что «зарплата в понедельник». Как он звонил среди ночи, а я нажимал «сброс», потому что «завтра важная встреча».

— Ты… злишься? — выдавил я.

— А должен? — он огляделся вокруг, будто присматриваясь к декорациям. — Сидел себе спокойно, никого не трогал. Потом бах — ты заваливаешься, стонешь, кровища, драматическая музыка. Как тут не заглянуть?

Я поднял взгляд.

— Ты умер, пока я… — Я запнулся. Эти слова я не говорил вслух ни разу. — Пока меня не было. Я ушёл. Ты просил остаться, а я…

— А ты пошёл на работу, да, — спокойно закончил он. — И что?

— Как «и что»? — я вскинулся. — Если бы я остался…

— То, возможно, ты бы стал свидетелем ещё одной красивой медицинской беспомощности. — Он пожал плечами. — Я не умер, потому что ты ушёл. Я умер, потому что мне… ну, сам видишь, не повезло.

Я молчал. Слова не лезли наружу, застревали в горле.

— Но тебе, конечно, удобнее считать, что это твоя вина, — продолжил он. — Так хоть есть ощущение контроля. Если ты виноват — значит, ты мог бы исправить. Нам, живым, всегда этого хочется.

— Ты не живой, — машинально возразил я.

Он улыбнулся.

— А ты уверен, что мы обсуждаем меня?

Мы замолчали. Где‑то вдалеке тявкнула собака, коротко и нервно. Ветер прошелестел в кронах, и тени шевельнулись.

— Зачем ты пришёл сегодня? — спросил он.

— Я… — Я уже забыл свою утреннюю формулировку. — Хотел… поговорить. Решить, наверное. С квартирой, с работой, с…

— Со мной, — подсказал он. — Решить со мной.

Я кивнул.

— Я думаю уехать, — сказал я. — Продать твою долю, отдать деньги родителям, а сам… просто… начать заново.

— А почему до сих пор не уехал? — он смотрел пристально, без насмешки.

Ответ был такой простой, что от него хотелось отмахнуться.

— Потому что… — я сглотнул. — Потому что тогда это будет окончательно. Как будто я тебя предал второй раз. Оставил не только в той палате, но и здесь.

Он усмехнулся, но в глазах усмешки не было.

— Ты переоцениваешь мою любовь к квадратным метрам, — сказал он. — Я не живу в этой квартире. И не лежу под этой плитой.

— А где ты тогда? — спросил я. Вопрос вырвался сам.

Он посмотрел куда‑то мимо меня, туда, где в темноте угадывались ряды крестов.

— Там, где тебя нет, — ответил он. — И где ты ничего уже не можешь ни испортить, ни исправить. Ты слишком… земной для наших компаний.

Я слабо усмехнулся. Вдруг стало легко дышать.

— Так что ты предлагаешь? — спросил я. — Просто… жить дальше?

— А ты пробовал? — он поднялся с оградки. Движение получилось естественным, почти будничным. — Не притворяться, не замораживаться в этом «я виноват/я ничего не заслуживаю», а просто… жить. Ошибаться дальше, бесить людей, иногда делать что‑то правильно. Как ты умеешь.

— Без тебя, — добавил я.

— Ну да, без меня, — он кивнул. — Я, конечно, был центром вселенной, но не до такой же степени.

Мы оба почему‑то засмеялись. Смех вышел тихим, с хрипотцой. В нём не было радости, но было что‑то похожее на облегчение.

— Знаешь, что самое забавное? — сказал он. — Ты всё это время приходил сюда из чувства вины.

Я посмотрел на свои руки. На ссадины, на чёрную землю.

— А ты меня… помнишь? — спросил я глупо.

Он скривился.

— Конечно. Ты же тот идиот, который умудрился навернуться в двух метрах от выхода. Такое не забывается.

Я фыркнул. Потом вдруг почувствовал, что глаза щиплет. Слёзы выступили неожиданно, как дождь из чистого неба. Я попытался отвести взгляд, но он сделал шаг ближе.

— Эй, — сказал он мягче, чем когда‑либо при жизни. — Хватит. Мне правда пора.

— Куда? — рефлекторно спросил я.

— Не твоё дело, — хмыкнул он. — Ты бы с собой сначала разобрался.

Он наклонился, будто собираясь похлопать меня по плечу, как раньше, но его рука остановилась в воздухе. Между нами словно тянулась тонкая, холодная плёнка.

— Слушай, — сказал он, — сделаем вид, что это всё тебе приснилось от удара. Так тебе будет проще. Но… — он чуть улыбнулся, — зажигалку оставь себе, ладно? Мне она уже ни к чему.

Я опустил взгляд на свою ладонь — даже не заметил, как достал её. Синяя пластмасса слегка поблёскивала в тусклом свете.

Когда я поднял голову, он уже отошёл. Фигура растворялась между памятниками, становилась частью теней. Я хотел крикнуть, позвать, но язык не послушался. Только тихий шёпот сорвался:

— Прости.

Он не обернулся. Или я просто не увидел.

***

Меня нашли утром — сторож и женщина с вёдрами, которые ругались на «этих безответственных родственников». Голова раскалывалась, мир плыл. «Скорая», формальности, мокрый платок на лбу, укоризненный взгляд врача: «Как вы вообще туда забрели?»

Телефон так и не включился. Врач сказал, что мне повезло: «Лёгкое сотрясение. Отдохнёте пару дней — и всё». Мама плакала в трубку, отец кашлял, избегая пауз.

— У тебя там ничего… не разбилось? — спросила она вдруг. — У него?

— Нет, — сказал я, глядя в окно машины на удаляющиеся чугунные ворота. — У него всё в порядке.

В кармане лежала зажигалка. Я был уверен, что оставил её утром на кухне. Но спорить не стал.

Через месяц я всё‑таки продал квартиру. Половину денег отдал родителям. Снял маленькую студию в другом районе, с окнами на шумную улицу и нелепыми, но живыми соседями сверху.

На кладбище я с тех пор хожу редко. Не потому что боюсь. Просто больше не чувствую обязанности. Иногда, проходя мимо магазина с дешёвыми сувенирами, ловлю взглядом точно такую же синюю зажигалку с ночным городом. И каждый раз думаю, что он бы посмеялся над тем, как много смысла я в неё вкладываю.

А по ночам мне иногда снится, как я иду по той самой тропинке между могилами, не спотыкаясь о корни. Солнце при этом зачем‑то светит так же ярко, как в тот день. Я оглядываюсь — и вижу, что брат идёт чуть позади, с руками в карманах, и закатывает глаза:

— Только без драм, ладно? На этот раз — просто пройдём.

И мы идём. Молча. До самых ворот.

Из системного блока пошёл дым.

Тонкая струйка, сзади, где блок питания. Ну я-то не дурак, сразу догадался, что это злой дух выходит. Умирает, так сказать, под натиском благодати.

Комп после этого, правда, перестал включаться. Но главное — демон изгнан. Остальное — детали.

---

День второй

Короче, святая вода не помогла. Во всяком случае, компьютеру. Ему стало только хуже. Точнее, совсем никак: не включается, не пищит, не моргает — кирпич кирпичом.

Сижу, смотрю на него, он — на меня. Я понимаю, что демон, похоже, не ушёл, а просто окончательно взбесился и забрал с собой блок питания. Вентилятор даже не дёргается.

Ночью мне снится сон: батюшка, кадило, облако дыма и мой комп в ореоле пламени. Батюшка гонится за системником и кричит: «Отойди, сатана!» — а у того мышка вместо хвоста волочится.

Проснулся в холодном поту и понял: надо действовать решительнее.

---

День третий

Сегодня возил комп в церковь на службу.

Запихнул системник в рюкзак, аккуратно, чтобы демон по дороге не выпал. Монитор брать не стал — пусть дома за старшего остаётся. Надел рюкзак, торчит провод наружу — красота. Вышел, поехал.

Захожу в церковь. Народ тихо молится, свечки, иконки, лампады. А я такой, с рюкзаком, из которого железяка выпирает и провод свисает. На меня все смотрят подозрительно.

Я на всех тоже смотрю. И улыбаюсь. Они-то не догадались, что демонов можно изгонять по-современному: вместе с железом, оптом.

Огляделся вокруг, вижу столик, где свечки, крестики и всякое такое продают. Подхожу. Р-раз — рюкзак на стол. Пол- системника наружу.

Тётка за столом на меня смотрит. Долго. Подозрительно. Потом на рюкзак. Потом снова на меня. Я-то знаю, о чём она думает: «Как бы свой комп так же притащить и всех бесов с него выгнать?»

Я ей улыбаюсь улыбкой победителя. Мол, знай наших, тётя, я — первопроходец.

— Сколько свечки стоят? — спрашиваю.

Она прищурилась, кивает на рюкзак:

— Отпевать собрался?

— Да ты что! — говорю. — Демонов изгнать надо.

— А-а, — тянет она, уже ничему не удивляясь. Протягивает мне три свечки и опять смотрит подозрительно. Как на особо тяжёлый случай.

— Сейчас батюшка, как хромой кот, заорет, — говорит. — Ты бери своего бесноватого, — снова на рюкзак кивает, — и дуй прямо к орущему. Там поймёшь, что к чему.

Я подбоченился, грудь колесом. Стою, как герой. Никто не догадался, один я теперь знаю, как из техники демонов изгонять.

И тут батюшка действительно заголосил. Громко, с чувством.

Я хватаю свой комп, рюкзак наперевес, свечки в карман — и, слегка сбивая народ, прямиком бегу к нему. Бегу по храму, люди пытаются меня остановить, но видят, что у меня на руках явно одержимый, — и уважительно уступают дорогу. Кто крестится, кто сторонится, кто шепчет: «Господи, помилуй» — но расступаются.

Подбегаю к батюшке, уже открываю рот, чтобы заорать: «Отец, изгони беса из блока питания!» — и тут…

Р-раз.

Просыпаюсь.

Лежу на диване. Рядом — мой компьютер. Включённый. Мерцает заставка. Никакого дыма, никакого писка, вентилятор гудит ровно, как ни в чём не бывало.

Включаю — загружается быстро, ничего не тормозит, не глючит. Работает, как новый.

То ли святая вода всё-таки помогла.

То ли демон, услышав, что его в церковь повезут, сам заранее выехал.

С тех пор комп пашет как часы.

А я иногда на всякий случай пшикаю в его сторону святой водой. Профилактика, так сказать.

Мало ли.

Иду, размахиваю своей «катаной», ору как стадо кабанов в брачный период. Я же супер. Я же бесстрашный. Я же дембель.

Справа от тропинки — густые кусты. Иду, ору — и вдруг кусты как зашевелятся. Резко. Шумно. И следом — рев. Настоящий. Низкий. Медвежий.

Наша колонна во главе со своим вожаком молча развернулась и припустила наутёк.

После разворота я оказался последним — а это, знаете ли, самая почётная позиция в беге от медведя. Смелости мне это не прибавило. Забыв про нож, забыв про самурайскую честь, забыв про всё на свете, я превратился в молнию. В бога скорости. В ветер.

Как я обогнал всех на узкой тропинке — не помню. Помню только, как вылетел из леса первым. Хотя изначально шёл первым. Парадокс, но факт.

Из леса выбегали остальные. Белые лица. Испуганные глаза. Тяжёлое дыхание. И тут меня прорвало. Истерический смех накрыл так, что я согнулся пополам. Парни потом говорили — смех был страшнее медвежьего рева. Я не мог остановиться. Минуту. Две. Пять. Ничего не мог с собой поделать.

Медведь, кстати, за нами не погнался. Ему, видимо, было достаточно того, что он обратил в бегство семерых бывших военнослужащих одной лишь голосовой командой. Уважаю.

После этого случая некоторое время меня в шутку величали Бесстрашным Самураем и Грозой Медведей. Нож я носить перестал. Мало ли.

Подошёл к двери, чтобы захлопнуть, и замер.

На плиточной дорожке, ведущей к домику, стояла фигура.

Она была человеческой. Почти. Рост — высокий, плечи широкие. В военной форме, старого образца, ещё советской. Без погон. Лица не было видно — только чёрный провал под фуражкой.

Но не это было страшным.

Страшным было то, что она не стояла на дорожке. Она стояла в воздухе. Сантиметрах в двадцати над землёй.

Я не дышал. Я вообще перестал существовать на несколько секунд. Тело отказало. Сердце пропустило удар.

Фигура не двигалась. Просто стояла и смотрела. Я чувствовал этот взгляд физически — как давление на грудь, как руку, сжимающую горло.

Потом она сделала шаг.

Всё тот же гулкий звук кирзовых сапог. Но нога опустилась на плиту — и не коснулась её. Звук был, а касания — нет.

Второй шаг. Третий.

Я попятился назад, нащупал ногой кровать, сел, не отрывая взгляда от двери. Фигура приблизилась к порогу. Остановилась в дверном проёме. Она не вошла — словно её что-то держало. Невидимая граница.

Я сидел на кровати, смотрел на неё, и в голове билась одна мысль: «Если она войдёт — я умру». Я не знал, откуда это знание. Оно просто было. Абсолютное. Как таблица умножения.

Фигура стояла долго.

Потом медленно подняла руку — и указала пальцем в сторону леса. Туда, где за территорией КП начинались старые бункеры. Жест был чёткий. Приказ.

Я не шевелился.

Тогда она опустила руку, развернулась — и пошла. Всё так же бесшумно над землёй, тяжело, гулко. Направилась прямо к одному из бункеров. И исчезла, будто растворилась в бетонной стене.

Я сидел до утра. Света не зажигал. Спать не пытался. Просто сидел и смотрел на открытую дверь.

Утром пришла смена. Я собрал вещи и уехал. Никому ничего не рассказал. Кто бы поверил?

Но перед отъездом я всё-таки подошёл к тому бункеру. Дверь была заварена. Крест-накрест ржавыми прутьями. Поверх — свежий замок. Значит, кто-то был тут недавно. Кто-то, кто знал.

Я не стал лезть.

Просто сел в машину и уехал.

До сих пор иногда просыпаюсь ночью и смотрю в окно. Проверяю, не стоит ли кто на дорожке.

Пока никого.

Но я всё равно проверяю.

Лёха помолчал. Потом выдал:

— А я вчера ночью проснулся. Пить захотелось. Пошёл к крану. Иду по коридору — и слышу: из-за двери, где рукомойник, кто-то шепчет.

Я сначала подумал, шутит. Но Лёха не шутил. Он был бледный, небритый, с тёмными кругами под глазами.

— Что шепчет? — спрашиваю.

— Не разобрал. Голос не человеческий. Будто вода шепчет. Я дверь открывать не стал. Вернулся.

Я хмыкнул, но внутри похолодело.

Решили проверить. Взяли фонарик, вдвоём пошли к техническому помещению. Коридор длинный, бетонный, лампочка под потолком моргает, вот-вот перегорит.

Подходим к двери.

Тишина.

Лёха смотрит на меня. Я на него. Он шепчет:

— Слышишь?

Я приложил ухо к двери. Сначала ничего. Потом — да. Тихий, едва различимый шёпот. Не разобрать слов. Будто несколько голосов одновременно, только приглушённых толщей воды. Или стены.

Я дёрнул ручку. Дверь открылась.

Внутри — пусто. Рукомойник, кран, ржавое зеркало. Всё сухо. Кран закрыт.

Шёпот прекратился.

Мы постояли с минуту. Потом я подошёл к крану и открыл его. Вода полилась мутная, рыжая. Техническая. Пока бежала, мне показалось — на миг, краем сознания — что в шуме воды проступил голос. Одно слово.

Моё имя.

Я закрыл кран. Вытер руки. Мы молча вышли и закрыли дверь.

Больше я из этого крана не пил.

Утром пришёл другой взвод на смену, и Лёха уехал. Его отозвали в часть. Мы больше не виделись.

До сих пор не знаю, слышал ли он то же самое, что и я. Или что-то другое.

И тут я замечаю: Лёха занервничал. Сначала мелко — пальцами по кружке барабанит. Потом крупнее — начал оглядываться, головой дёргать, будто кто-то за спиной стоит. Я тогда подумал: ну мало ли, человек темноты боится. Сам я к ночи относился спокойно, но мало ли какие у кого тараканы. Особого значения не придал.

После чая улеглись по кроватям. Я — у окна, он — у двери. Лежим, травим истории из жизни. Лёха рассказывает про свой взвод, я слушаю вполуха, уже в сон клонит.

Вдруг — резкая тишина. Как будто звук вырезали ножницами.

Лёха замолкает на полуслове. Я поворачиваю голову — и вижу его глаза. Расширенные до предела. В темноте белки светятся, как два яйца.

— Серёга, — шепчет он. Голос севший, будто не своим горлом говорит. — Слышишь? Шаги.

Я прислушался.

Сначала ничего. Потом — да. Гулкие шаги. Кирзовые сапоги. Тяжёлая, размеренная поступь, направляющаяся по плиточной дорожке прямо к нашему домику.

Шаг. Пауза. Шаг. Пауза.

Шаги были странные. Слишком гулкие. Слишком медленные. С эхом, как будто идут не по открытому воздуху, а по длинному бетонному коридору. Я представил вес существа — килограммов под двести, не меньше. Потому что так звучит не человек. Так звучит что-то гораздо массивнее.

Волосы на голове реально зашевелились. Не фигура речи — буквально. Я это кожей почувствовал.

Не сговариваясь, я сполз с кровати. В позе гордого льва, то есть на четвереньках, двинулся к кровати напарника. Моя-то у окна осталась — первому встречать, если что. Залез к Лёхе, и оба затихли. Дышать старались тихо, но сердце колотило так, что, казалось, в домике грохот стоит.

Шаги приблизились к окну.

Остановились.

Тусклый лунный свет сочился сквозь занавеску. Штора была дешёвая, тонкая. Если бы кто-то стоял с той стороны — тень должна была проступить, пусть размытая, нечёткая, но должна. Я смотрел на штору не отрываясь. Никакой тени. Вообще. Свет падал равномерно, будто за окном была пустота.

Но шаги — шаги я слышал. Они дошли до окна и стояли там.

Тишина длилась минуту. Может, вечность. Время в такие моменты сжимается, как пружина.

Затем шаги развернулись. Не зазвучали снова — они _удалились_. За домик, в сторону леса. Всё так же медленно, гулко, с тем же неестественным эхом.

Мы ещё около получаса приходили в себя. Молчали. Прислушивались к тишине. Лёха так и не рассказал, почему занервничал ещё до шагов. Спросить я тогда не решился — не до того было. А утром как-то сам собой разговор не завязался.

Помню главное: нужно было возвращаться на свою кровать. Долго я себя уговаривал. Убеждал, что это ветер. Что показалось. Что усталость. Но в глубине души знал: не ветер. И не показалось.

Превозмогая ступор, подошёл к своей кровати и лёг. Не помню, как отрубился. Сон провалил меня, как в чёрную яму.

---

Это была моя самая первая встреча с потусторонней силой. Первая и самая запоминающаяся.

Вспоминаю, пишу — и до сих пор мурашки по телу бегают.